Вампиры Дома Маронар

Глава 15

Дорога была… как дорога. Длинная, унылая, пыльная и однообразная, будто кто-то закольцевал плёнку и крутит один и тот же кадр по кругу. Уединения – ноль, комфорта – столько же. В первых телегах – люди, в последних – скарб, посередине – вечное «а мы скоро?». Джета я видела пару раз в день и то по предварительной записи. Он постоянно где-то исчезал: то вперёд ускачет, то в хвост смотается, то охрану перетасует, то что-то колдует тихой сапой – шепчет, рисует, дует, и вроде уже полегче, а вроде и нет.

 Перевязывать Джета пришлось на ходу, прямо в трясущейся телеге. Рана, к удивлению, оказалась глубокой и неприятной. И тут меня осенила мысль: будь я на его месте – то есть на десять сантиметров ниже – нож Эблы наверняка припарковался бы у меня где-нибудь в районе лица или шеи, аккурат возле артерии. Джету – левое предплечье, мне – билет в морг. После внезапного озарения жалости к дурёхе у меня поубавилось.

– На, спрячь, – буркнул Джет, выудив из внутреннего кармана сюртука что-то липко-кровавое. – Забрал из тайника перед отъездом. Не успел отдать.

 Я с выражением «фу-у, какая гадость» взяла двумя пальцами насквозь промокший от крови мешочек с двадцатью домиками и, не утруждая себя эстетикой, отправила его в угол телеги. Пусть полежит, подсохнет, подумает о своём поведении.

– Подожди пить асиш, давай сначала промою, – недовольно пробурчала, видя, как Джет намеревается закрыть рану заклинанием.

 Вот где меня разрывает: что за невежество, а? Что за мелодрама с наплевательским отношением к собственным конечностям? Я же помню, как он после боя героически хлестал какую-то бурду – потом признался, что это вытяжка из кадо с чем-то там: и противовоспалительное, и антибиотик, и, видимо, средство от совести в одном флаконе. А между тем вся магия мира отдыхает, если сначала не вычистить грязь. Сначала тщательно промыть, потом запечатывать. Последовательность, мать её, существует не только в математике, но и в реальной жизни.

 Про мешочек с денежкой я вспомнила лишь на четвёртый день. Он высох, да. Но внутри… домики вдруг обросли мелкими колючками, будто решили податься в кактусы. Сначала я героически собралась их почистить и вернуть экономике стабильность, а потом меня утащила Евгения – чаем, разговорами и внезапным «помоги-ка мне вот тут». Я пожала плечами, сказала себе «потом». «Потом» наступило ещё через пару дней. И что я вижу? Колючки подросли, расправились плечами и обзавелись маленькими отросточками. Я прищурилась, наклонилась, взяла один домик двумя пальцами… Мама дорогая! Это же корни. Самые настоящие, уверенные в себе корни с планами на будущее.

Ну конечно. Кадо, напившись кровушки, решило продолжить род и расширить колонию. Логично, если вспомнить, кто его модифицировал – вампиры не зря у нас ходят с репутацией существ, у которых кровь и лекарство, и энергетик, и универсальная заправка для магии.

 Меня, признаться, подорвало от восторга, как хлопушку на именинах. Вечером, на привале я пулей метнулась к кухонному обозу, вытащила оттуда двадцать небольших одинаковых горшочков – спасибо поварам за тягу к перфекционизму – и набрала земли. В каждый горшочек торжественно посадила по домику, присыпала сверху, пригладила, будто это не нелегальная плантация денег, а приличный огород с укропом.

И тут меня накрыл самый важный вопрос агрономии: чем поливать? Вода – это, конечно, мило, но этим товарищам, похоже, подавай «красненького». Попросить кровь? Людей тут – человек пятьдесят, плюс охрана; по капле с носа – и мне хватит на мини-винодельню. Только как это объяснить? «Извините, это для учебного проекта»? Про проросшие семена рассказывать пока не хотелось – слишком рано, слишком странно и слишком много вопросов.

И вот, когда я уже обдумывала план «тихонько и по капельке с добровольцев», подкатил Джет. С первого взгляда понял, что я тут не просто так вожусь с кадками.

Я обрадовалась, как человек, которому предложили нести шкаф вдвоём. Быстро выложила всю схему: показала модифицированный домик, объяснила идею, подвела под это «научное обоснование из серии “оно само выросло”».

– Ты хочешь вырастить своё Дерево? – тихо спросил Джет таким тоном, будто в углу уже сидит комиссия по этике. Страх прямо в голосе звенит. Я энергично закивала. – Но это же предательство. Идёт против клятвы. Ты ослепнешь!

– Какое ещё предательство? – почти искренне возмутилась. – Всё, что узнала в дома́не, остаётся в дома́не. А как Дерево размножается, я выяснила уже в пути. И про кровь – тоже.

Так что моё зрение пока ни при чём, пусть не нервничает.

Джет покусал губу, уставился на ряд горшочков, которые я заботливо приютила вдоль заднего борта телеги, посчитал их как куриц перед ярмаркой, что-то у себя внутри взвесил и выдал:

– Если рассчитываешь получить асиш, то знай – в дома́не его делают тайно в закрытых лабораториях.

– Ой, да брось, – фыркнула насмешливо. – В свитках ни словечка про сложность. Хозяева писали только о самом Дереве: корни, листья, ветки. И, извини, но если бы процесс получения асиша был адски хитрым, ваши зельевары без нормальных знаний биохимии его бы не повторили. Ничего личного – просто вы в этой науке дремучие, как пещерные люди.

А насчёт тайны… какая уж тут тайна, если все десять Домов делают асиш на протяжении тысячи лет.

Джет скривился и сделал вид, что не обиделся.

– Ладно, – вздохнул. – Давай я сейчас сцежу сколько смогу, ты добавишь. Можно попросить маму, Сану и Дарка. Им я доверяю больше всего. Пока по сто грамм на горшочек выйдет.

Я в уме быстро пощёлкала арифметикой… Двадцать горшков – это же два литра крови. Неплохая заявка на титул «лучший донор плантации». По четыреста грамм с носа получается. Сана и Дарк – пожилая чета, принявшая предложение Джета поменять место жительства. Кстати, бездетная: Саргон, не к ночи будет помянут, перекрыл им дорогу к потомству в своё время. Евгения считала их своими вторыми родителями. Они заботились о ней, когда её забрали из фермы.

Там вообще история с доманскими детьми – отдельный аттракцион чёрного юмора.

В дома́нах, как выяснилось, детей особо не любят. Возись с ними, нянчись, учи, корми, лечи, жди, пока вырастут до подростков и начнут приносить хоть какую-то пользу… Звучит утомительно, правда? Поэтому местные гении управления решили: «Зачем выращивать с нуля, если можно брать сразу готовых, почти созревших?»

И вот собирают они самых симпатичных, послушных и трудолюбивых двенадцати–пятнадцатилеток с кровавых ферм, как на ярмарке: «Этого берём – ловкий, эту – красивая, того – крепкий, эта – глазки умные». Так в отбор и попала Евгения – она и в двенадцать уже была «ой, какая хорошенькая!».

Своих родителей она не знала и, скорее всего, даже не помнила. На ферме дети были общими, как кастрюля супа в общаге: никто толком не знает, кто первый начал, зато едят все вместе. Выращивали их единой кучкой в общем бараке: спи, ешь, работай, не задавай вопросов – универсальная педагогика века.

А вот здесь, в дома́не, ей крупно повезло: её взяли под своё крыло Сана и Дарк.

Хотя «крыло» – это я, конечно, громко сказала. Против наследника Главы они и слова сказать не могли. Так что они её и любили, и защищали, и успокаивали… ровно настолько, насколько позволяли железобетонные порядки дома́на и характер местного начальства.

К слову, о нём.

– Кармина у нас навалом, – продолжил убеждать Джет не брать кровь у посторонних. – Дед бочонок дал. Так что, восстановимся.

 Я мысленно увидела, как снова буду заливаться этой мерзопакостной алой дрянью, и тяжко вздохнула. Надо – значит, надо. Дерево важнее моих вкусовых рецепторов.

С другой стороны, в дома́не текущее Дерево кровью никто не поливает – я бы заметила или хотя бы носом учуяла, когда к нему подходила в тот раз. Значит, кровь нужна только на старте, как пинок судьбы в правильном направлении. А дальше… дальше будем смотреть по листьям, корням и общему настроению деревца.

Забегая вперёд, кровавый буфет оказался краткосрочной акцией: поливать кадо «красненьким» пришлось всего три дня – до появления первых робких росточков. Как только зелёное «здрасте» выглянуло из земли, аппетит у ребят сменился на диетический: обычная вода, без газов и без сюрпризов, шла на ура.

Но не обошлось без мини-драмы. Однажды заметила: горшки, которые стояли по краям телеги, в двух тёмных, закрытых углах, начали чахнуть, как студенты на первой паре понедельника. Подумала-подумала и тут меня осенило: этому чуду, помимо крови на старте, подавай ещё и солнце, воздух, простор – ну прямо растение со свободолюбивым характером.

Что ж, кадо – штука ценная, ей позволено и покапризничать. Пришлось устроить VIP-салон фотосинтеза: освободила половину телеги, рассадила горшочки широко, с комфортом, каждому – почти по полквадратного метра личного пространства.

На вопросы публики «что это за странная ботва, почему ей такая честь и почёт?» включила режим экскурсовода: мол, это ростки кармина, повезём на остров, будем озеленять и окультуривать. Правду про кадо знали только посвящённые и очень надёжные уши. А охранникам, которые всё равно вернутся в дома́н к деду, лишняя информация ни к чему – меньше знают, крепче спят и реже задают вопросы. Пусть и дальше растят своё Дерево в закрытой тюрьме. Внутри десятиметрового забора даже я бы отказалась размножаться.

Ехала я в одной телеге с мамой Джета, его братом (правда, брат продержался почти до первой кочки, а потом выпросил у Джета ездового мора и, счастливый, как ребёнок с мороженым, испарился), Саной, Дарком, Мерит и Иной. Моя горничная всё-таки решилась рискнуть: то ли приключений захотела, то ли, что реалистичнее, нормальную семью наконец-то построить. Потому что Глава уже два года как держал её с её зазнобой-охранником на режиме «ни свадьбы, ни детей, ни перспектив». Девиз дома́на – количество дармоедов в нём ограничено.

Хотя… кого ещё дармоедами назвать.

А я, как хозяйка, Ину более чем устраивала: она прислуживала мне почти два месяца – выучила, как дважды два, и даже иногда предугадывала, когда мне понадобятся плед, чай и моральная поддержка.

– Вам с Джетом нужно будет заехать в какой-нибудь Храм по пути, – на пятый день путешествия объявила Евгения.

– Зачем? – наивно поинтересовалась я.

– Вы собираетесь жить в грехе? – в её голосе, ещё минуту назад мягком и бархатном, прорезались такие стальные нотки, что ими можно было бы гвозди забивать.

Я автоматически выпрямилась и застыла, как тушканчик, внезапно увидевший орла. Попыталась всем своим видом изобразить осознанность, порядочность и вообще социально одобряемое поведение.

– Да мы ещё до греха и не дошли, – промямлила тихо, с едва заметным сожалением.

– Но дойдёте же? – прищурилась она.

Я мысленно вздохнула: «Дойдём. Ещё как дойдём»…

А будущая свекровь-то у меня – ого-го: может стукнуть по столу, когда нужно. Но скорее, просто у неё в голове одни условности и предрассудки. Типа – постель только после свадьбы, а до неё – лишь держаться за руку и скромно вздыхать. Саму-то её не спрашивали, хочет она или нет эту самую постель, да и про свадьбу никто не намекал. Вот она и отыгрывается на нас.

А может, просто заметила наши «случайные» уединения? Ну там полчасика там, десять минуточек сям… Так мы молодые, горячие, нам надо.

Я, кажется, уже проговаривалась, что с Джетом у нас было два свидания в день? Так вот: первое – как звёзды лягут, а второе – строго по расписанию за ужином. И это второе, растягивалось до поздней ночи.

Что мы на нём делали? В основном – целовались. Юное тело требовало обнимашек, поцелуйчиков и телячьих нежностей чаще, чем хлеба и чая. Нам, как легкомысленным неадекватам, стоило остаться на пару секунд наедине – и всё, нас примагничивало друг к другу намертво. Днём Джет, кажется, даже специально меня избегал: то ли экономил нервы обозу, то ли боялся опозориться на публике (хотя, будем честны, всем и так в обозе было ясно, к какому финалу катится наш сериал). Да и работы у моего шпиона было выше крыши: обоз-то бомбический, огромный и ценный. Самым дорогим в нём, конечно, была я.

Ну а что – факты упрямая вещь.

По пути еще и попытки нападения случались. Несколько штук. Все проваливались, даже не успев развернуться. Во-первых, нас было больше, а во-вторых, Джет всё время пил свой асиш, включал встроенную интуицию и заранее видел любые поползновения. Нападавшие едва думали «а не…?», как он уже мысленно им отвечал «неа».

После ужина у нас был священный обряд: «идём к ручью мыть руки». Возвращались оттуда с безупречной гигиеной, распухшими губами и ошалевшими глазами. Целоваться с Джетом было… ну, как дышать кислородом после затянувшейся лекции по скукологии: легко, правильно и очень-очень необходимо.

Как только мы выбрались из дома́на, Джета как будто подменили. Там он был образцом приличия: сам ни-ни, к поцелуям первым не тянулся, ждал моей инициативы, как отличник, который поднимает руку только с разрешения учителя. А стоило нам оказаться под открытым небом, подальше от лишних глаз и стен, – всё, тормоза ему отключали – хватал за руку, обнимал, притягивал к себе, целовал до головокружения, до полного отключения сознания.

И ведь кто его этому научил? Правильно. Я же сама провела курс «Поцелуи для начинающих». Теперь расписываюсь в ведомости: план перевыполнила, а контроль за процессом… эм, как бы это сказать… улетел к звёздам без обратного билета. Ну что ж, сама воспитала себе стихийное бедствие с идеальной техникой.

Со мной вообще творилось что-то не слишком здравое. Неужели я так втюрилась, что мозги ушли в отпуск? Даже в глубокой юности, когда гормоны выплясывали в крови джигу, я не творила подобного. У меня был опыт поцелуев – пылких сумасшедших в школе, и вдумчивых скучных в институте. Но сравнивать те поцелуи и эти – всё равно что сопоставлять школьный чай из самовара и хороший кофе: оба тёплые, а эффект разный.

Эх, молодость…

В девятом классе за мной начал ухаживать мальчик. Очень симпатичный, между прочим, из параллельного класса. Звали его Серёжа. К тому времени все мои одноклассницы уже уверенно ходили на свидания, целовались… некоторые даже шли на расширенную программу. Мне тоже хотелось ухажёра. Я хоть и отличница с репутацией жуткой заучки, но желание «быть как все» в том возрасте – святое.

Серёжа появился очень вовремя: пару раз донёс мой рюкзак до дома (а он весил как четыре тома «Войны и мира» плюс глобус), пару раз подарил цветочек с поселковой клумбы… и я растаяла. Первый поцелуй – скромно в щёку, второй – в уголок губ, третий… Третий уже вполне себе официальный, с языком.

И понеслась душа в рай.

Мы целовались, как сумасшедшие, везде и всюду. Выкраивая пять минут в пустом туалете или раздевалке; по дороге домой, выбирая самый длинный маршрут через лес; назначали тайные встречи по выходным на моих курсах английского (где «kiss» мы знали на уровне advanced) или в секции волейбола (куда ходил он).

И вот, когда саундтрек нашей мелодрамы уже набрал обороты для следующего куплета, меня неожиданно бросили! Эффектно, по-режиссёрски, прямо посреди столовой. Сергей зашёл, обнимая свою бывшую, Светлану Самохину из девятого «Б». Мой ошарашенный вид он проигнорировал. Зато не постеснялся, проходя мимо, прошептать Светке на ухо, тихонько, так, что услышала вся столовая:

– И целуется она паршиво, вообще ничего не умеет.

Рыдая и шмыгая, я доплелась до дома в полном когнитивном тумане: что это было и за что мне такое счастье? Даже стыд перед одноклассниками отошёл на второй план. Бабушка не стала затягивать интригу и всё объяснила.

Оказывается, она хотела показать, что все мужики… рогатые животинки. И наняла пацанчика, чтобы он разбил мне сердце. Наняла, внимание, за новый айфон. Говорит, мол, почувствовала, что внученька входит в возраст «может влюбиться в первого встречного проходимца», и приняла, так сказать, превентивные меры.

– А на какие шиши ты ему айфон купишь? – всхлипнула я, отлично зная наш семейный бюджет «дотянем до пенсии на макаронах». Почему-то именно эта мысль взбесила больше всего. Я-то сама с китайской дешёвкой бегаю!

– А кто сказал, что я ему что-то куплю? – лениво приподняла бровь бабуля. Тут уж я икнула, сглотнула и захихикала вместе с ней.

Когда вечером Сергей пришёл за расчётом, бабушка выгнала его взашей.

– Я всё Мирославе расскажу! – бодро попытался шантажировать юный предприниматель.

– Она в курсе, – отрезала бабуля. – А вот тебе совет: держи язык за зубами. Одноклассники могут не так понять, если узнают, что ты за гаджеты девчонок кидаешь. Репутацию потом в кучку не соберёшь.

Сергей закашлялся и отвалил.

Бабушка, как всегда, оказалась на высоте. Моя симпатия к кавалеру испарилась за секунду. И, во-первых, я получила бесценный опыт с прививкой от романтических бредней. А во-вторых, Серёже особо и хвастаться было нечем – при каждом встречном взгляде меня пробирал смех, а не слёзы. Что до титула «брошенка» – ну, не я первая, не я последняя. К тому же целоваться с ним… теперь-то я уже знаю… так себе гастрономия.

Не то, что с Джетом.

За время нашего путешествия он в этой дисциплине прокачался на пять с плюсом. Талант не просто расцвёл – заколосился. Сам ли додумался или кто шепнул, но внезапно выяснил, что целовать можно не только губы. И принялся постепенно опускаться ниже, изучая карту моего тела широко, вдумчиво и с энтузиазмом. Где-то лизнуть, где-то куснуть, где-то мягче, где-то сильнее, а где-то вообще с не сходящими автографами на коже. Делал он это таким азартным перфекционизмом, что я пару раз ловила себя на страшной мысли: похоже, мне уже одних этих поцелуев достаточно, чтобы внутри запускался праздничный салют.

Однажды мы почти добрались… ну до того самого.

Всё начиналось довольно скромно – стояли, обнимались возле какого-то ни в чём не повинного дерева. Поцелуи, вздохи, шёпотки… ну, стандартный пакет романтики для начинающих.

А дальше – бац! (монтаж и склейка) – и вот мы уже в горизонтальной плоскости, иначе говоря, на траве. Одежда ещё кое-где прощупывалась, но открытых участков кожи уже было больше.

И тут я такая: ну, если я старше на шесть лет и в теории подкована, то пора проявить инициативу. Беру ситуацию буквально в свои руки – засовываю ладонь ему… сразу в штаны. Ух ты! Перспективы порадовали. Чуть прижала, чуть погладила, слегка (очень дипломатично) потянула – ну, чтобы переговоры шли более конструктивно.

Парень освежился от эмоций сильнее, чем кофе с утра: напрягся, изогнулся, как струна, захрипел – я уже была на пике гордости, как преподаватель на ЕГЭ, когда ученик вдруг начинает творить невозможное. И тут, нова бац! – Джет резко подпрыгивает на вытянутых руках, зависает в этой позе, будто только что вспомнил, что забыл выключить дома утюг.

– Нет, – выдал шедевр морали. – Мой ребёнок не будет бастардом! Сначала наша свадьба, а уж потом…

Я зашипела, как недокормленная кобра, у которой из-под носа увели любимую мышь.

– Да бли-ин… – выдохнула сквозь зубы. – Запомни: после каждого раунда страсти не выдают младенца в комплекте!

Но всё, Джет уже встал в позу, упёрся рогом, отсел к дереву, заякорился – экскаватором не сдвинешь. Ладно. Я аккуратно придвинулась к нему под бочок, поправила рубашку для приличия и спросила самым невинным голосом:

– Так ты мне сейчас предложение делаешь?

– Я думал, это само собой разумеется, – буркнул парень.

– А вот и нет. Хочу по форме, как в лучших традициях, – протянула жалобно, имею же право слегка покапризничать, раз меня только что обломали на самом интересном месте. – Как у вас тут принято?

– Думаю, во всех мирах это делается одинаково… – он повернулся ко мне, посмотрел прямо в глаза и спокойно сказал: – Я люблю тебя.

 Упс. Вот как он может так быстро перескакивать с легкомысленного тона на серьёзный? Даже ёрничать перехотелось.

– Я тоже тебя люблю, – усмехнулась слегка. Не очень пока я умею признаваться в чувствах… Зато шутить люблю и практикую. Поэтому подмигнула и продолжила: – И если для того, чтобы добраться до твоего шикарного тела, нужно пожениться, то я согласна.

– Опять издеваешься, иномирянка? – сначала вроде нахмурился Джет, но в глазах у него плясали смешинки.

– Самую капельку.

А потом мы услышали, как нас зовёт Евгения. Точнее, меня, ещё точнее – чистить перед сном зубы. Ну конечно. Как же можно спать с нечищеными зубами! Просто борец за чистоту тела и помыслов!

На десятый день пахнуло прохладным влажным воздухом с примесью йода. Океан был уже где-то совсем рядом. Посёлочков по обочинам стало больше – как грибов после дождя: домики в ряд, пристроечки, вывески, трактирчики, конюшни с морами… Пусть Саргон и уверял, что рыбу маронарцы не любят и почти не ловят, но вот тебе и «почти»: сети сушатся на каждом заборе, лодки скучно зевают у мостков, а из парочки дворов несёт такой копчёной романтикой, что у меня желудок встал по стойке «смирно» и потребовал немедленного культурного обмена.

Храм, кстати, тоже нашёлся. Пока Джет, наш главный по логистике и чудесам, размещал всю нашу ораву в Гарде, самом большом городке на побережье, охотился за свободными койками в трактирах, вербовал носильщиков и рыбаков с большими парусными лодками, закупал свежак – воду, хлебушки, да всё, что не убегает само, – меня торжественно взяли в оборот. Евгения, Ина, Сана и даже Мерит, в режиме «восьмилапого осьминога», устроили экстрим-стайлинг к скорой свадьбе.

На платье пошёл отрез дорогого сукна, спёртого из сокровищницы дома́на. Само полотно – королевское, а вот с фасоном у нас приключился художественный минимализм: приморских кутюрье поблизости не водилось. Пришлось включить режим «сделай сам», и пустить в бой иголку с ниткой. Вышло – обычный сарафан, но с намёком на шик.

С украшениями же мы перешли планку разумного. Чего-чего, а домиков у нас было как у кота усов – дед щедро отсыпал мешочек. Ина, не мудрствуя, сплела из денежек пояс – переплела нити с домиками так ловко, что вышло местное «тиффани»: длинная узорчатая драгоценность, которая обняла не только талию, но и бёдра. Если верить рынку, стоило это добро как приличное поместье с сотней рабов и парой павлинов в придачу.

Я, конечно, пыталась поскандалить в стиле «я не настолько экстравагантна», но Евгения стояла непреклонно:

– Пусть все знают, что наш новый Дом – самый щедрый и богатый!

– Потом распустим, – шепнула Ина. И я успокоилась.

На белом фоне красное дерево играло, сияло и вообще вело себя вызывающе. Даже Джет расчувствовался. А уж публике, сбежавшейся поглазеть на сумасшедших, отплывающих в открытый океан, и вовсе слов не хватило. Я прям видела их внутренние монологи:

«Столько добра пропадёт… Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных… Всё ж на дно пойдёт, акулам на зубок. – Или кто у них там за морских хищников?»

На наши кривые швы на платье никто внимания не обратил – все смотрели на длинный, волочащийся почти по земле пояс.

Кстати, пока мы бегали по лавкам, покупая нитки, иголки, портновские ножницы и всё остальное, требуемое для пошива (дербанить плотно упакованный обоз не хотелось), я совершенно случайно пересеклась с местной шишкой – мэром рыбацкого городка, неким Сатом. Возраст – неопределённый «от и до», внешность – «вчера штормило», общий стиль – брутальная небритость и хищный прищур. На вид – натуральный бандюган.

Пока Евгения торговалась в лавке, мы с ним как-то неожиданно нашли общий язык. Не на романтическом, нет. На самом понятном местном диалекте: «выгода плюс здравый смысл».

– План такой, – отвела главу в сторонку и прижала к стенке. – Мы основываем новый Дом на острове Надежды. – Название официально вписано на карте моей ручкой. – Ваш городок – ближайшая суша, значит, вы в шоколаде: поставки продуктов, товаров, инструментов, да и вообще мостик между материком и нашим райским уголком. Понимаете свою выгоду? И да, нам нужны корабли. Много кораблей. Прям очень много.

Ушлый мужик прищурил хитро блеснувшие глазёнки.

– И почему вы думаете, – неторопливо поинтересовался он, – что однажды мы просто не приплывём к вам всей оравой и не заберём всё ценное?

Вот он – наш человек: немного торговец, немного пират, немного «а вдруг всё сойдёт с рук». Мне даже стало как-то по-родственному тепло.

– Я – иномирянка, – улыбнулась я всеми тридцатью двумя, ещё и оскалилась, как акула-людоед на баннере мультика. – Мы сможем утопить ваши корабли ещё на подходе к причалу. Дружить с нами выгоднее, чем воевать. Дома Басаро и Маронар это уже оценили. – Ну а что? Пусть боятся. Лучше я слегка перегну палку, чем недогну и потом буду вылавливать его пиратскую флотилию по частям.

Громких имён Басаро и Маронар оказалось более чем достаточно. Лицо Сата сделалось глубокомысленным и задумчивым, будто он одновременно прикидывал курс ветра, курс монеты и курс на долгосрочное сотрудничество. Мы ещё немного пошептались, примеряясь к масштабам возможной выгоды, обсудили, кто кому что, в каких объёмах и за какие такие деньги. В итоге торжественно ударили по рукам и пообещали в ближайшем будущем устроить уже серьёзные переговоры: с сидением за столом, грамотными словами, официальной подписью и печатью.

Сам же обряд был – ну… на троечку с плюсом. У статуи вампира-Хозяина (скульптор явно видел вампира мельком и при плохом освещении) под его распахнутыми крыльями нас с Джетом заставили произнести клятвы. Всё чинно-благородно: свечи, благоговейная тишина, нужные паузы, правильная интонация, лёгкий запах рыбы, идущий бонусом. В общем, атмосферно.

И вот странная я всё-таки. Ещё недавно мечтала о свадьбе мечты: бриллианты, платье от кутюр, шлейф длиной в пять метров, банкет в ресторане, где официанты скользят, как тени, и у каждого гостя по три вилки и загадочное блюдо, название которого трудно произнести без заикания. Фейерверки, музыка, гора подарков, куча гостей – чтобы все ахнули и позеленели от зависти…

А сейчас стою в простом сарафане, сшитом на скорую руку, кожаных сандалиях и радуюсь, как девчонка, обряду в придорожном рыбацком храме. Я даже слегка напряглась: неужели моё богатое, прекрасно ухоженное себялюбие так позорно сдулось? Прислушалась к себе: нет, себялюбие на месте, просто приоритеты изменились.

Кольца, кстати, тоже были деревянными, выточенные из домиков. Дарк постарался. Он, оказывается, работал в дома́не плотником и умел из дерева делать абсолютно всё – и мебель и обручальные кольца. Я украдкой разглядывала бардовые прожилки на красном дереве и ловила себя на мысли: это кольцо намного лучше золотого, оно живое, с историей, с пульсом, с характером.

И вот, когда я уже мысленно готовилась к классическому финалу – ну, этому «объявляю вас мужем и женой», как вдруг нежданчик – церемониймейстер в конце выкатил местную фишку, называется «обмен последней волей». Типа, что будете делать, если супруг внезапно погибнет? Озвучить свою дальнейшую стратегию нужно – внимание – одновременно и строго отвернувшись друг от друга, чтобы не подглядывать, не подслушивать и, видимо, не передумывать в последний момент.

В общем… давно мне так стыдно не было.

Джет взял верх нотой трагического пафоса: мол, пожертвует всем – жизнью, свободой, имуществом, совестью воина – и уйдёт за мной в вечность, потому что любит безмерно, разлука невыносима, мир опустеет, звёзды погаснут, птицы охрипнут, трава завянет, чай остынет… и дальше всё в таком же апокалиптическом стиле.

 А я… я с дуру выдала честную, хрустящую как свежий багет правду:

– После того как жестоко отомщу за смерть мужа, немного погорюю и начну жить заново.

Зал застыл. Воздух стал густым, как кисель, а на лицах – изумление, ступор и чуточка ужаса, приправленные вопросом «она это серьёзно?». И вдруг я услышала смех Джета. Он поднял лицо вверх, расправил плечи и радостно рассмеялся, громко, искренне, словно услышал что-то необыкновенное.

Обернувшись, утерев глаза от слёз, взял меня за руки, весело, почти торжественно сказал:

– Ты лучшая, Мира. Спасибо.

Я покраснела до цвета свежего кармина в бутылке.

И вот скажите мне, зачем меня чёрт дёрнул сказать правду? Я же никогда этим особо не страдала. Сказала бы что-то сахарно-ванильное – и все счастливы. Но нет. Зато теперь, если что, план известен всем: месть, краткий траур, дальше продуктивная жизнь. Романтика, но практичная.

Гости сделали вид, что так и надо, взяли нас под руки и повели из Храма. Проблемка только одна: на всю Гарду – целых два трактира и те скромные на пару-тройку столов, а нас – семь десятков голов, плюс аппетит, как у стаи морских котиков после заплыва. В общем, ни один трактир нас не проглотил. Решение было найдено: пир на окраине, там, где уютно устроились наши обозы с морами, бочками, тюками и прочей экспедицией.

Праздновал не только наш захолустный городок – такое чувство, что и окрестные деревушки подтянулись, а может, и пара дядюшек из дальнего хутора, потому что халява – она как запах свежей выпечки: тянет всех без разбора. Джет с Дарком выкупили провизию до следующего урожая, потому что, судя по довольным лицам жителей и тому, как трактирщики пересчитывали домики с блеском в глазах, заплатили так, что у местной экономики выросли крылья.

Джет, между прочим, мою руку не отпускал с той самой минуты, как мы вышли из Храма. Я, признаться, не сопротивлялась – побоялась нарваться опять на какую-то загадочную местную традицию…. Но никакой мистики: как только уселись за стол, он ладонь отпустил. Просто выяснилось, что ему в принципе нравится меня трогать. Левая, нерабочая рука мгновенно обвила мою талию, а его бедро прижалось к моему так уверенно, будто мы уже лет десять как женаты и делим один плед на двоих.

Гадство! Я так долго не протяну: внутри всё звенело и закручивалось в узлы, словно клятва в Храме запустила какую-то медленно набирающую обороты реакцию. Или это опять юное тело шалит?

Когда надоело по очереди то краснеть, то бледнеть, а быстрые понимающие взгляды соседей по столу начали жёстко бесить, я повернулась к Джету и выразительно приподняла бровь. Для убедительности ещё и на ногу наступила – аккуратно, но недвусмысленно. И тут, о чудо, смутился он! Скулы залились румянцем, глаза вспыхнули, а кадык нервно дёрнулся, словно он споткнулся о собственное признание.

– Я… э-э… снял апартаменты в лучшем трактире, – прохрипел через некоторое время.

– И туда доберёмся, – согласилась я, – а пока… видишь во-он тот дальний крытый фургон у самой кромки леса?

Джет кивнул.

– Встречаемся там через десять минут. А я пока припудрю носик.

Честно говоря, сомневаюсь, что он понял, сколько смысла можно упаковать в два слова «припудрю носик», но честь ему и хвала: в джунгли женской логики он не полез. Сказано «носик» – значит, носик. Какая разница, если в итоге все счастливы?

В общем, невинности мы лишились почти что в лесу, на мягких одеялах, под далёкий хор веселящихся гостей.

Всё получилось охренительно… а по-нормальному – неправдоподобно прекрасно. Природа сама подсказала, что, куда и как. Все умные статьи, чужие советы, сцены из фильмов и обрывки из интернета – в тот момент перестали существовать, вынесенные из головы одним порывом ветра.

Теория, советы подруг, все «правильно», «как надо», «как лучше» – всё испарилось. Только кожа прикоснулась к коже – сработал тот самый древний бессознательный инстинкт, заложенный внутри со времён, когда мы ещё спорили с мамонтами за лучшую полянку. Он включился сам – как режим автопилота у сердца: решил ничего не объяснять, просто повёл. Тело вдруг «вспомнило» то, чему его никто не учил: дышать в унисон, тянуться навстречу, слышать шёпот страсти и доверять этому тихому, упрямому зову.

Джет любил искренне, чисто и открыто, как ребёнок, и одновременно – уверенно и бережно, как мужчина, охраняющий самое дорогое в своей жизни. Эта его двойственность между неопытностью и зрелостью всегда меня ошеломляла, а сейчас просто сводила с ума. От невесомых, осторожных касаний мне хотелось плакать – от бесконечной нежности рук и губ, от его терпения и внимания. И в следующую секунду – кричать от напора, от глубины, от жгучих поцелуев, в которых не было ничего лишнего, только сжатая до искры жажда.

Ночь растянулась и стала бесконечной. Казалось, он не мог надышаться мной, не мог насытиться тем, чтобы снова и снова прикасаться, искать и находить на моей коже самые чуткие, самые благодарные точки, возвращаться к ним, как к знакомым звёздам на небе. И всякий раз это было иначе – глубже, увереннее, нежнее, будто мы нащупывали общий ритм и оттачивали его до естественной простоты.

Само собой, ни о каких апартаментах мы и не вспомнили. Потому что с каждым новым разом у нас получалось всё лучше и лучше. И прерываться не хотелось ни на минуту.

Если и делали перерыв, то исключительно по жизненно важным показаниям – на сон.

Наверное, нас потеряли. Возможно, даже объявили в розыск, но, похоже, решили: найденный объект, состоящий из переплетённых в единое целое тел, не трогать, организм счастлив. Мы вырубились под самое утро, когда первые птицы, исполняя обязанности местного ЗАГСа, устроили нам торжественный хор поздравлений.