Ведьмина ночь

Глава 35

Закрутило.

Завертело.

Золотые искры, вспыхивавшие то тут, то там, сложились узором, и я понять не могла, что за он. А потом… золотые змеи плясали в черноте, разгоняя тьму. И в этом свете, золотом, конечно, я видела исказившееся лицо Розалии. Ее рот, распахнутый в немом крике, её руки, которые отпустили меня, а теперь дергались, словно она пыталась то ли поплыть, то ли взлететь в этой воде.

Она двигала губами.

И…

И увидев меня потянулась скрюченными пальцами. А дотянувшись — колодец источника был узок — сдавила запястье.

— Ты… — я слышала её голос, глухой, доносящийся сквозь толщу воды. — Что… ты… сделала.

Всегда было интересно, как разговаривают русалки. Вот и пожалуйста.

— Ты хотела источник.

Странно, что вода в легких нисколько не мешала дышать, а вот говорить было неудобно.

— Я… тебя…

Она сжала запястье и с воплем убрала руку, правда, следом за ней метнулась золотая ленточка. Змейка? Она впилась в ладонь Розалии, повиснув на ней. А следом прочие змеи, выплясывавшие в колодце, замерли, повернулись и устремились к ведьме.

Первая опутала ноги.

Вторая спеленала руки.

Третья…

Я хотела отвернуться, но… не могла. Я видела, как золото проникает сквозь кожу, растекаясь там, внутри. И под нею, под кожей, расплываются новые узоры, руслами сосудов.

Это больно.

Наверняка больно.

И она кричит, а я… я падаю.

Я падаю и пропускаю момент, когда исчезает вода.

Пещера.

Сундуки. И наговор во второй раз сам слетает с губ. Золота не стало меньше, как и не стало больше. Я иду. Я уже знаю дорогу.

Розалия…

Её здесь нет. А вот шуршит по древним монетам чешуя, и золотая змейка привычно обвивает щиколотку. Кажется, она несколько потяжелела.

Кажется.

А вот и изба.

И в ней ничего-то не изменилось, разве что дева на лавке бледна и выглядит неживой. Воды же в ведре ни капли.

— Извини, — я знаю, что она меня слышит. И сажусь рядом, беру за руку. — Я не хотела тебя беспокоить. И не собиралась. Просто… вышло, как вышло.

Розалия…

Что с нею стало?

И главное, для чего она так стремилась сюда? Воды целебной испить? Сомневаюсь. Тогда… силы? Она могла бы взять у меня. Нет, что-то иное ей было надо и настолько, что она готова была рискнуть.

Раскрыться.

Семью семь лет.

Это сорок девять.

Сколько Розалии? Во сколько она заключила договор? Там, на востоке, рано выдают замуж… нет, мало данных. И все же если предположить, что срок подходил к концу или даже вышел, что Розалия отдала душу тому, кого сама же пробудила…

Не вяжется.

Снова.

Что я за бестолковая такая, что ничего-то у меня ровно не выходит.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю, но отчего-то шепотом. — Воды нет, но…

Есть кое-что, что способно её заменить. И я поднимаюсь, беру со стола нож. Старый. Наверняка тронутый ржавчиной, пусть даже не видна она глазом. И негигиенично это.

Совершенно.

Но я режу запястье.

Кровь, она тоже в своем роде вода. И пусть течет не от сердца мира, но в любой крови сила сокрыта, та, богами данная, бессмертной души.

Душу я не отдам.

А кровью вот поделюсь. И первая капля падает в приоткрытые губы девицы, а следом и вторая, и третья. Я сижу и смотрю, как она течет, еще думаю, что не стоило бы…

А на лицо ведьмы возвращаются краски.

И щеки розовеют.

И губы.

Вздрагивают веки, открываясь. И губы растягиваются в улыбке.

— Доволи, — она сама поднимает руку, и теплые пальцы касаются моего запястья. — Благодарю за ценный дар, та, которую нарекли Любомирой.

Края раны смыкаются.

А потом и вовсе исчезает она, как и не было.

— Но не делай так больше, — просит Любава.

— Почему?

— Давно я тут… тяжко… а твоя кровь тепла, сладка. Велико искушение. Могу и не удержаться.

Да уж, о том стоило подумать. Но видно с думать у меня еще когда не заладилось. Не мой это процесс, определенно.

— Скажи, — прошу. — Как тебе помочь. Ему вот… как вас отпустить?

— Ведьмина ночь скоро, — она не пытается встать, да и руку уронила, как лежала та. — Земля поет. Силу копит. В ведьмину ночь приходи… открой запертую дверь.

— А искать её где?

— Увидишь!

Вот что за…

— Выбор… выбор будет, — она понимает. — Не могу сказать, ибо тогда не сложится… выбор.

— А те, которые были до меня…

— Выбирали.

— И дверь не отворялась?

— Как видишь, — она выдыхает. — В том нет их вины. Ничьей… мы сами… я и он… виноваты… не перед собою, но перед людьми. Я устала. Так устала… и он… чую его… земля давит, давит… тяжко держать на себе её.

То есть, толком мне она ничего сказать не скажет, потому как это может повлиять на тот самый выбор, который делали прочие.

Все они, которые были до меня.

Все…

И ни одна не выбрала… что?

Не знаю.

Не буду думать.

Ладно, тогда попробую с другой стороны, пока есть еще время. Вопросы… вопросов множество, все и не успеть. А я не знаю, который важнее.

Нужнее.

— Источник, — я хватаюсь за мысль. — Почему он одних убивает, а других нет?

— Тоже выбор… душа… цена… каждый платит, но не каждому плата по плечу. Это все они… отравили… принесли то, дурное.

— Кто?

— Чернорясые. Они… положили… я… подле источника жила. Дом мой тут стоял. Они меня… в доме, с домом… моя сила, та сила, смешались, сплелись.

И тут княжич угадал.

— Каждому по делам его…

— Если я заберу ту вещь, то… он поправится? Источник?

— Не знаю, — пусть не сразу, но ответила Любава. — Давно уже вместе… сошлись… коль сумеешь, то пробуй.

Попробую.

Или нет.

Подобные вещи, они ведь не для таких, как я. Но я попробую. Потому как и той вещи, чем бы она ни была, тут плохо. Наверное.

Ладно.

Тут не то, чтобы разобрались, скорее ясно стало… ну, кое-как.

— Скажи, — время у нас еще есть, только покалывает под сердцем беспокойство. Свята… она же там, наверху. Жива ли? И если нет… и чем я ей помогу? То-то и оно. Но разум — одно, а сердце — другое. — Я смогу как-то на эту воду… не знаю, повлиять? Или помочь человеку, если ему помощь нужна? Или… не человеку?

— Нет, — ответила Любава. — Каждому… по делам его…

— А дети? Младенцы почему умирали? Мне так сказали, что… они умирали. Те, которых приносили сюда. Больных.

— Больному плохо. Взрослый боль телесную потерпеть может по-за ради того, чтобы выздороветь. А дитя от боли бежит… и душа его в теле держится некрепко.

Вот и получается, что…

Милосердие?

Источник не убивает. Он отпускает эти души. Только понять такое, принять тяжко.

Потом разберусь.

Щеки ведьмы бледнеют. И сама она прикрывает глаза.

Время.

Почти иссякло время.

— Род Афанасьев. Ты от него? А потом что? Кто пришел на твое место?

— Дочь… сила… позвала… потянула…

— Ты с ней говорила?

— Со всеми.

— Но…

— Выбор…

— Тогда… кто я?

— Проклятое дитя, — ответила ведьма. — Иди… час неурочный… возвращайся… на ведьмину ночь… эта последняя, чую, для нас…

— Погоди… — я чувствую, как плывут, подергиваясь золотой рябью, стены. — Как мне понять…

И мир размывается.

А я… я оказываюсь наверху. На сей раз кашляю так, что едва легкие не выплываю на листья. И рот вытираю, из которого тянутся длинные нити слюны. И сглатываю их, а они все тянутся, тянутся. Руки дрожат. Ноги дрожат.

Но сажусь.

Слюна с кровью? Пусть будет платой за возвращение. Невелика, если подумать. Рядом лежит кто-то.

Розалия? Она… страшная какая. По платью только и можно узнать. Лицо темное, изрезано морщинами, словно шрамами. И рот раскрыт в немом крике. А на груди змея устроилась. Толстенная черная гадюка. Я таких и не видывала.

Страшно?

Нет, пожалуй. Меня эта змея не тронет.

— Если что, она сама виновата, — говорю змее.

И оборачиваюсь.

Свята…

Свята здесь. Сидит, согнувшись, над черным зеркальцем воды, зачерпывает её раскрытой ладонью, позволяя темным струйкам стекать сквозь пальцы.

Живая!

— Свята! — я пытаюсь встать, но ноги подламываются. — Ты…

Она поворачивается ко мне.

— Холодная, — говорит. — Я попробовала… такая холодная, что просто зубы сводит.

Живая…

— Я не собиралась, но так пить хотелось… думала, что все равно ведь умру, так хоть попробую, какова она на вкус…

Живая. И я добираюсь-таки до нее, на четвереньках, по листьям, которых много и руки в них проваливаются, и ноги тоже проваливаются, и сама я проваливаюсь едва ли не по шею.

Но ведь… живая.

Обнимаю.

— Она ведь сняла заклятье.

— Такое не снять, — Свята покачала головой. — Остановить можно. Ненадолго.

— А почему ты не сказала?

— Она убила маму, — Свята снова зачерпнула горсть воды. — А теперь пить не хочется… совсем вот. Смотрю и… наверное, он говорит, что не надо.

— Не надо, — соглашаюсь. — Вставай. Там, наверное, нас потеряли. Волнуются.

— Все говорили, что это несчастный случай… а теперь я знаю. Это она убила маму. И папа тоже не верил в несчастный случай. И в то, что сердце слабое. Знаю. Искал… но теперь он свободен.

И улыбка у нее жутковатая.

А вставать не встает. И я опускаюсь рядом, обнимаю и прошу:

— Расскажешь?

— Не о чем особо… я плохо помню. Казалось, что плохо помнила… мне было семь. Я думала, что я взрослая. И гуляла одна. Они не волновались. Это же дедов город. Кто осмелится?

Розалия.

Она не просто стара, а… очень стара? Древней выглядит? От того, что ведьма? Или просто договор этот она заключила очень и очень давно. А потом… что? Продляла? Скармливая твари чужие души? И пряталась, пряталась… хорошо пряталась, если не поняли ни Наина, ни князь.

— А тут женщина. Красивая… я никогда таких красивых не видела. Она плакала и сказала, что потерялась, — Свята подняла руку на уровень глаз. — Я решила помочь. Я ведь была доброй девочкой. А добрые девочки помогают людям.

Не только она.

Я ведь тоже… мы снова попались на эту удочку.

— Я её вела, вела, а потом раз и голова заболела. Сильно. Я больше ничего не помню, — она сдавила ладонями голову. — Не помнила…

— Сейчас вспомнила?

— Мама ушла. Из дому. Её долго не было… её искали. А нашли мертвой у реки, — щека Святы дернулась. — Инсульт. Случается со всеми. И с молодыми, и… её осматривали. Хорошо. Цисковская…

Вот кому-кому, а Цисковской мне веры нет.

— Она тогда моложе была и не такой наглой… и дед все одно позвал кого-то из Москвы. И Наина тоже смотрела. Но ничего не увидела. Только… мы с папой все равно знали, что маму убили. И то, что я пропала, это связано.

— Что ты вспомнила?

— Мама пришла. Туда. На берег реки. Я играла… там вода блестела, и камушки в ней. К реке мне одной нельзя, но я не одна, я с маминой подругой. Раньше я её не видела, но это потому, что она далеко жила. А теперь приехала. Соскучилась. И маме позвонила. Я… я сказала маме. Про подругу. И про то, что мы ждем её… и что это секрет. Большой-большой.

Дрянь.

Хотя… чего ждать от ведьмы.

Но остальные тут… почему никто ничего не понял? Или… просто привыкли за годы, за десятилетия к собственной непогрешимости? К тому, что уж тут-то, дома, все хорошо и ладно? Что не найдется никого, кто посмеет бросить вызов.

Я держу Святу за руку.

— Знаешь… теперь понятно, почему мама тогда из дому ушла. Ей бы сказать… хоть записку оставить.

— Она испугалась.

— Да. Наверное. Но…

— К тому же Розалия вполне могла убить тебя. Её бы не остановил ни возраст, ни… твоя мама это поняла.

— И пришла. Она пришла. Я её обняла. И мы сидели там, на берегу, втроем. Я играла с камушками, смеялась, а потом мама сказала, что мне домой надо. И даже проводили меня до остановки. Я хотела с ней. А она… она сказала, что у нее дело есть. Очень-очень важное. И что оно не для детей. Что… ехать. Надо ехать домой… я и поехала. И спала. Долго.

А проснулась…

Я обняла Святу и тихо сказала:

— Розалия умерла.

— Плохо.

— Почему?

— Если бы нет, я могла бы убить её. И папа. И дедушка…

— И многие другие, кому она причинила боль. Но… она мертва. И надо забрать её, потому что не дело, тут оставлять. Еще у тебя телефон с собой?

— В машине её…

— Тогда я думаю, что у машины нас и встретят, если не раньше.