Ведьмина ночь

Глава 42

Следователь, которого сопровождал княжич Лютобор, отыскал меня ближе к вечеру. Был он вежлив, степенен и спокоен. И вопросы задавал такие… общие.

И меня выслушал весьма внимательно. Беседу, правда, записал на диктофон, сказав, что для расследования надо. Ну мне не жалко.

Протоколы, к слову, мне уже готовые протянули.

Я прочла и подписала.

— Дело пока не закрыто, — следователь поглядел на княжича, который просто сидел в стороночке, делая вид, что он здесь лицо совершенно случайное. — Однако, сколь мне кажется, претензий со стороны закона к вам не будет. Напротив…

Правда, что именно «напротив» он не сказал.

Вежливо откланялся.

А вот Лют остался.

И в холодильник полез.

— Извини…

— Когда нервничаешь, то ешь много?

— Это да… будешь?

— Буду.

Сила возвращалась, но как-то медленно, и оттого ли, от чего иного, но я снова чувствовала себя вялой и сонной. Есть и то не слишком хотелось. Тянуло не спать, скорее уж забраться в кресло, обнять себя и сидеть, сидеть, не шевелясь.

Я и забралась.

И не заметила, как кто-то набросил на плечи плед. И даже, кажется, задремала, потому что, когда проснулась, за окном было темно, а на кухне — пусто.

От княжича остался пакет с едой, что характерно, уже знакомый, от княжеского повара.

И записка.

«Не решился будить. Вынужден отъехать. Буду, как только смогу».

Я перечитала её трижды.

Вздохнула.

И доползла до стола. Сонное оцепенение никуда не делось. То ли нервы это, то ли просто усталость накопилась, а может, что-то еще… главное, ела я, не особо разбирая, что именно. И поев, добралась до постели, в которую и рухнула.

Спала опять без снов.

А разбудил меня телефон. Тренькнула СМС-ка.

«Приходи. Есть разговор. Афансьев».

Надо же, объявился.

Я села.

Потянулась. За окном светало. Время — начало седьмого. Но я, кажется, в кои-то веки выспалась. Значит… значит, надо идти. Главное, можно не уточнять, куда.

Сама знаю.

Луг. Лес. Все знакомое до боли. И тень дуба падает на плечи. А с нею — и прохлада. Шелестят листья под ногами, и над головой тоже.

Иду.

Переступаю через корень, который змеею выскальзывает из-под земли, чтобы в землю же уйти. И дохожу, глажу ствол, удивляясь бархатистости коры. А потом замечаю человека, который сидит на одном из корней, прислонившись спиной к стволу. Глаза его прикрыты и человек кажется спящим.

Но он не спит, я знаю.

И он знает.

— Привет, Ласточкина, — голос Афанасьева глух. — Неплохо выглядишь.

— Спасибо. И… здравствуй, наверное.

Мне не страшно.

Неловко немного, будто я случайно подсмотрела за… сама не знаю, зачем.

— Поговорим? — я осматриваюсь и нахожу еще один корень, на который удобно сесть. А можно сразу и на листья, они сухие и мягкие, что перина. — Давно ждешь?

— Не особо.

Глаза у него уставшие. И сам он тоже устал. От лет прожитых, от жизни. Я зачерпнула листья, подняла их и позволила упасть.

— А если бы я не пришла?

— Ты же пришла, — Афанасьев пожал плечами. — Ты изменилась.

— Пожалуй.

— Это хорошо. Все меняются.

— И ты?

— И я.

— Расскажи, — прошу, не требую, потому как не имею права требовать что-то. Но Афанасьев тяжко вздыхает. И руку свою прячет под выцветшую джинсовку. Ткань почти белая, а кожа — смуглая. И это режет глаз.

— Сложно… ты, извини, что так… — он провел ладонями по волосам. Короткие. И седые. Сквозь седину просвечивает темная же кожа головы. — Получилось.

— Я не в обиде.

Да и вправду, чего обижаться?

— Сейчас, — Афанасьев привстал и вытащил из-под куртки пластиковую папку, которую мне протянул.

— Что это?

— Документы. На дом. Дарственная и все такое… оно, конечно, и так твой, но с документами, знаю, тебе будет спокойнее.

Папка повисла в воздухе.

— Бери, бери… я там все одно жить не смогу. А ты, гляжу, и прижилась. Дом хороший, старый… ему помощь нужна.

Улыбка у Афанасьева виноватая.

— Тут все по закону… если не веришь, к князю сходи.

— Верю.

Брать все-таки как-то… не знаю.

— Ты его продать мог бы.

— В теории, конечно, да, — не стал спорить Афанасьев. — Мне и предлагали. Еще когда Наины не стало, так Цисковская вышла. И дом купить хотела, и землю, и все-то… потом еще из Ковена. Тебя будут звать. Ну, чтобы вступила. Обещать там всякое… не особо верь. Там, как везде, за вход — рубль, а выйти — червонец, да и то не отпустят.

Мне? В Ковен? Не то, чтобы невозможно вовсе… раньше я о таком не думала. Мне и профсоюза хватало, в который ежемесечно отчисления шли. А Ковен, он ведь для тех, у кого род и дар крепкий, и делами они занимаются куда как серьезными. В Ковене участковым ведьмам не место.

Но теперь…

Да, пожалуй, если захочу, могу попробовать вступить. Но захочу ли?

— Так почему не продал?

— А толку? Цисковская все одно войти не смогла бы. Эти документы — людское. Правила, законы… тут же все по иным живет. И нарушать их не след. Да и князь бы не дозволил. Дом этот продать или передать, или еще чего сделать, только с их дозволения можно. В смысле, родового. А он бы не дозволил. Сам бы, конечно, компенсацию выплатил, да… но деньги мне никогда особо не интересны были.

— И поэтому даришь?

— Отдаю. Дом тебя принял. А ты его. Стало быть, он твой. Все просто.

Ну да, куда уж проще-то.

И все одно не понятно.

— Наина… бабка моя многого натворила. Да и я сам, как выяснилось, не лучше. Так что, считай, долг отдаю. Не тебе — людям. Городу вот.

Афанасьев потер щеку. А щетина-то немаленькая. И как долго он по лесам прячется? И прячется ли…

— С чего все началось?

Я положила папку на колени.

— С чего… с той истории, когда некий княжич влюбился в ведьму. А она в него. И все там вышло криво да косо… — Афанасьев поглядел на меня искоса.

— Знаю. Сказывали, — кивнула я. И он вздохнул с облегчением. — Как им помочь?

— Без понятия, — Афанасьев руки поднял. — Силой клянусь. Именем и душой. Я… ж ведьмак, мне многие пути закрыты. Что бабка рассказывала, то рассказывала. Только… она как-то упомянула, что помочь можно, да цена неподъемна.

Ясно.

Но в теории можно. Хотя… если старая и опытная ведьма цену неподъемною назвала, то стоит ли мне пытаться?

Афанасьев чуть качнулся, будто встать пытаясь, но усидел.

— Так вот… тут многое сошлось. От века род Афанасьев тут стоял, землю эту хранил и силу с того получал. Ведьмин род, женский… и тут снова я знаю малость. Кто будет с выродком секретами делиться. Наина на эту тему говорить не любила. Да и отношения с нею сложные были. Вот вроде речь придумал… а как до дела, так все слова из головы-то и повыпали.

— Я не тороплю.

— Оно-то да, но… в общем, Наина как-то обмолвилась, что проклят род Афанасьев.

— Кем?

— Князем? Его родней?

Змеедева про проклятье ничего не говорила.

— Или, может, той девчонкой, которая вдруг осиротела…

— Какой?

— Той, которая стала женою княжеской.

Дева знатного рода с правильными родственниками?

— Я пытался искать что-то, да только сама понимаешь, времена стародавние, мало что сохранилось. Вон, целый город сгинул, а люди спорят, был ли он вовсе. И князь то ли существовал, то ли не очень. Подвигов не совершал, земель не захватывал, а что тут, в глуши лесной происходило, не так уж интересно. Про женщин в летописях вообще редко упоминают. Я даже не уверен, что в ней дело.

А ведь верно.

Был князь.

И ведьма.

И была та, которая стала князю законной женой. И ведь не просто приехала… от рождения дочери ведьминой до беды год прошел. За год многое сотворить можно.

— Я даже имени её не узнал, — пожаловался Афанасьев. — Просто вот… кому еще проклинать-то?

Молчу.

У меня вот мыслей и вовсе нет.

— Да и само проклятье женское какое-то… мол, не знать нам любви.

И вправду женское.

Даже девичье, я бы сказала. Человек постарше чего другого придумал бы. Бед, болезней… а любовь? И без нее люди неплохо живут.

— С того и пошло, что если влюбится ведьма рода Афанасьева, то всенепременно неудачно. Или сама сгинет, или возлюбленного сгубит, а после сгинет.

По спине поползли ручейки пота.

— А ты…

— Сама понимаешь, тут проверить сложно. Но… я как-то интереса ради глянул семейный альбом. Вот, что Наина, что мать её, что бабка замужем никогда не были. И мужиков в доме не водилось. И Наина обмолвилась, что матушке моей надобно было старым порядком, на юга отправиться, там отыскать мужчину какого потолковей. А после вернуться, чтоб уж дома дитя растить. Думаю, так и делали.

— А ваша мать…

— Из дому сбежала. Упрямая… наша беда в том упрямстве. Я вон тоже… бывает головой все понимаю, а сил переступить через себя нет. Вот и остаюсь дурак дураком. Но не о том. У Наины характер был тяжелый даже для ведьмы. Уж вроде меня она любила… действительно любила, но все одно не могла с собой справиться. Все-то ей надо иначе, по её разумению, переделать. С ней, если кто и мог сладить, то только князь. Да и то… так вот, матушке, как понимаю, жилось нелегко. При том, что сама она тоже с норовом. Вот и взбрыкнула, когда Наина снова стала её жизни учить. Сбежала из дому.

И поступила куда-то там.

Не помню, куда.

— Она бы вернулась. Тут дело такое… сила тянет к дому. Даже я, хоть и не привязан, а все одно вдали тосковать начинаю. Не сразу, но… раз в пару лет приехать должен. У мамы все куда сильней было. И злила её эта привязь. А еще любовь вот. Ведьма, когда влюбляется, она совсем разум теряет.

Это да. Это я могу подтвердить.

— Не знаю, любил ли её мой отец или как… я его не застал уже. Главное, что матушка с отцом явились благословения Наины спросить. Уже после того, как расписались, но все равно.

— Дай догадаюсь, она не благословила.

— Ссора вышла. Наина требовала развода. И чтобы матушка при ней осталась, глупости позабыла… ну и в целом, слово за слово, многое друг другу наговорили. А после Наина сказала, что сила все одно заставит вернуться. Что возьмет свое. Что отец мой по-за матушкиного упрямства глупого сгинет смертью мучительной, а ей с тем век жить будет.

Вот…

Сложный человек? Хорошая отговорка, если подумать. Сперва говоришь окружающим гадости, а потом руками разводишь, вроде как не специально.

Просто сложный.

Человек.

И характер сложный.

А как по мне, то заигралась эта Наина в царицу деревенскую. Если к ней тут, как ко мне, с почтением и уважением, то оно и вправду загордиться недолго, увериться в собственной правоте с уникальностью вкупе.

— Матушка тогда и пошла в рощу, чтобы отречься от силы да рода…

Афанасьев потер подбородок.

— Кровью слово запечатала… сильна была в ней обида. Ну и любовь. Любовь — штука такая, она покрепче любой иной отравы будет.

Молчу.

Что сказать? А я бы, если б Гришка попросил, отказалась бы от силы? Не знаю… страшно думать о таком. Но… в голове крутится-вертится.

— Они уехали. Тогда времена были такие, что мир кипел. Сперва на востоке жили, после уж Севера… там-то матушка болеть стала. Сперва одно, потом другое… зараза не сильно опасная, муторная скорее. Ну да отец мой уже чин имел, вот и решил, что климат не подходит. Переехали к родителям его, под Москву. Вроде оно и наладилось. Матушка забеременела даже. Очень рада была… и он рад. Его убили незадолго до моего рождения.

Афанасьев чуть помолчал.

— Она не говорила. Сам уж выяснил. Отец на востоке когда служил, то крепко там рубиться приходилось. Порядки старые ломал, закон насаждал да слово императора. Ну и кровниками обзавелся. Вот и нашли его… там протоколы такие, что… матушка чудом тогда уцелела, будь она дома, то и её не пожалели бы.

Он коснулся пальцами коры.

— Она же ж к Наине отправилась. Мириться. Решила, что внучке Наина порадуется. Да и остыли обе. И гостила матушка, пока… не сообщили. Они ж не только отца положили, но и родителей его, и брата с женой да детьми. Громкое когда-то дело было. Всех нашли… точнее как, нашли… Наина, может, отца и не жаловала, но и простить подобного не пожелала. А знала она многое.

Вспоминая заклятье, которое мне книга показала, верю.

— Исполнителей-то сразу взяли, но дальше дело застопорилось. Не принято там говорить… ну да Наине и силе слова не нужны. В тот год, я потом уже архивы поднял, четверо весьма уважаемых людей скончались. Может, оно и совпадение, да только не одни они ушли, с сыновьями да внуками… там-то тоже начали искать. Чем бы оно закончилось, не знаю, да князь вмешался. Ездил туда, на Восток, говорил с кем-то… там тоже владетели ест. Вот и притихло. Ну то не наша история.

Киваю, хотя… я бы, пожалуй, не отказалась узнать. Любопытство не только кошку губит, но и женщину. Поэтому молчу.

Слушаю.

— Матушке еще во время разбирательств в больницу угодила. Где и провела почти полгода… сперва в общем отделении, а после того, как я родился, то… в общем, она с собою покончить пыталась. Теперь-то к этому иначе отнеслись бы. А тогда ведьма, пусть и почти без сил оставшаяся, да с неустойчивой психикой, это опасно. Её и закрыли. Наина ничего не смогла сделать. Князь… отказался, сколь знаю. Он пусть и жалел маму, но…

Ведьма с неустойчиво психикой — это на самом деле опасно.

— Озаботился, конечно, чтобы и больница была лучшая, и врачи, и палата… но все одно. Вышла она тихой, задумчивой. Сперва вовсе говорила мало, но там уже как-то отошла, отогрелась. В город вернулась. Знаю, Наина хотела, чтоб матушка с ней жила, да та отказалась наотрез. На это еще хватило сил. Дальше жили… как-то. Матушка меня любила, помню. Но все время была мыслями словно и не здесь. И жизнь из нее утекала, что вода из мешка дырявого.

— А Наина…

— Приходила. Пыталась что-то сделать… даже к дубу вот водила, обряд проводила, в род снова принимая.

— Не вышло.

— Матушка сама от силы отреклась. Слово было сказано. И не приняли её. Пожалели, но… знаю, что она себя виноватой считала. Уверилась, что отца не люди убили, а проклятье. И её любовь.

— Думаешь…

— Думаю, что порой сложно сказать, где правда, — жестко ответил Афанасьев. — Ты вон наследовала, тебе и выяснять.

Ну спасибо!

Хотя… я ведь не собираюсь влюбляться, так? А в остальном план-то неплохой. Устроить себе отпуск на югах, там отыскать кого… что-то мне уже тошно.

И головой трясу.

Нет, я уж лучше до конца своих дней сама… кота вот заведу. Надеюсь, если полюблю кота, то ему-то мучительная смерть не грозит?

— Тут я по-всякому пытался. И так, и этак… если уж ведьмы беречься стали, от счастья отказываясь, то проклятье точно было. Но сама знаешь, у любого проклятья срок свой. А тут… сколько сот лет прошло? Могло статься так, что повывелось это вот проклятье. А ведьмы рода Афанасьева…

Он, к слову, говорит так, словно бы сам этого рода не касается.

—…они привыкли к новому порядку. Или боялись нарушить. Матушка вот решилась…

Но вышло хреновато.

— И тут не скажешь, проклятье ли отца сгубило, или же просто судьба такая.

— Почему ты Афанасьев?

— В смысле?

— Твоя матушка ведь замуж вышла и от рода отреклась. И стало быть…

— Совпадение, — Афанасьев усмехнулся. — Случается… они так и познакомились. Поступала она. И в списках фамилию искала. И он поступал. Тоже фамилию нашел… она говорила, что сразу посмеялся, мол, замуж хорошо будет идти, фамилию менять не надо. Как в воду глядел… я тоже Афанасьев, но не этого рода, выходит.

Путаница.

И бывает. Фамилия, может, не самая распространенная, но и редкою не назовешь.

— Наину это тоже злило. Вот… когда матушки не стало, она попыталась меня к себе забрать. Да надолго не хватило. Я еще тем пакостником был. Она же привыкла жить одна.

— А мне сказали, что сила…

— Это для всех объяснение, — отмахнулся Афанасьев. — Городок маленький. Все про всех знают. И не поймут, что дитё у других людей растет. А тут вроде как и причина веская.

Что тут скажешь.

И вправду веская.

Куда уж более веской-то.

— И хорошо, что решилась. А то бы… говорю ж, характер у нее был не тот. Но… — он все-таки поднялся. — Любила она нас. И дочь свою. И меня… и по-за ту любовь силы лишилась.

Вот теперь сходится.