Ведьмина ночь

Глава 8

Как ни странно, уснула я сразу, кажется, только и успела, что прилечь, глаза закрыть, как провалилась в сон. Будто и не продремала всю дорогу. А может, дело не в дреме, но в силе? Она в теле обживается и…

…и дальше додумать не успела.

Уснула.

И понимала же, что сплю.

Что дорожка эта вот, вглубь леса ведущая, она ненастоящая. Как и сам лес. Но все одно жутковато. Тропка узенькая, а лес — темною стеной стоит. Высятся ели, растопырили черные лапищи, небо закрывая. И шуршит под ногами темный ковер иглицы. Сквозь него то тут, то там прорываются яркие шляпки мухоморов. Пахнет плесенью и тленом.

Но тропинка идет.

И я по ней.

И приводит к тыну, какие я только на картинках и видывала. Неошкуренные бревна жмутся друг к другу, скалятся в небо заостренными вершинами, и на зубы похожи, неровные, желтоватые.

Ворота открыты.

А на них — череп бычий слева, справа — медвежий. И в глазницах огоньки болотные.

…баба Яга — тоже элемент фольклорный, воплощение…

— Смех один, — скрипуче произнесла старуха, выходя мне на встречу. — Напридумывают тут… наобъясняют то, чего объяснять не надобно. Что стоишь? Пришла? Заходи.

— Я… сплю.

— Спишь, — согласилась она.

И вовсе не неопрятная старуха. Немолода, конечно. И волосы седы, но не космами свисают, а аккуратно в косу заплетены да вокруг головы уложены. А что на шее бусы из зубов оленьих…

— Тогда-то красивым было, — сказала старуха. — Заходи, чай, времени немного. Пока луна над землею стоит, дорога отворена. А как уйдет, так и все.

— Я… доброго дня вам, матушка, — вспомнила я и поклонилась до земли. — Прошу простить, что побеспокоила.

Сон, который не сон.

И явь, что не совсем явь.

— Вежливая.

Платье в пол, простое, явно из грубой ткани шито, пусть и украшено красными да белыми нитками. Узор сложный, и видится в нем мне буквенная вязь, будто слова сокрытые.

На ногах — кожаные туфли, ремешками вокруг щиколотки обмотанные.

Я сделала шаг.

И еще.

— Это все сила, верно? — догадка так себе. Может, конечно, оказаться, что сон — это всего-навсего сон. И мало ли, что может привидится. Тем более после таких от рассказов на ночь. Мозг обрабатывает информацию и все такое…

Только врать себе — дело глупое.

— Идем, поможешь, раз явилась, — женщина повернулась. И я увидела, что седая коса её, короной уложенная, сзади спускается едва ли не до пояса. А в ней поблескивают разные фигурки. И до того красивые, что прям залюбовалась.

И зачаровалась.

И очнулась уже перед колодцем. Ну, то есть мне кажется, что эта яма, каменьями обложенная, колодец и есть. Вон, ведро тоже рядышком, на веревку подвязано.

— Достань водицы, будь добра, — попросила женщина. — А то сама я стара уж стала, спина болит…

Ни на мгновенье не поверила, но за ведро взялась. И спускала осторожно. Главное, веревка по ладоням скользит, и чую я, что шершавая она.

Разве во сне такое бывает?

— Расскажите… — попросила я. — Пожалуйста… кто вы? Если не имя, то… от вас род пошел, верно? Афанасьева?

— Афанасьев сын… мертвая ветка. И глупостей натворил изрядно, но что уж тут. Все вы, дети, их творите, — она покачала головой, и фигурки в косе зазвенели. А ведь золотые?

Серебряные?

И ведро ниже, ниже. Веревка и вовсе бесконечною кажется. Этак я до середины земли опущу.

— Другое дело, что за одни глупости плата будет посильная, а за другие… — она поджала губы.

А кожа у нее темная, смуглая.

И оттого волос кажется вовсе белым. Но ведро, чую, коснулось дна… нет, воды, потянуло вниз характерной тяжестью. Я перекинула петлю из веревки через ладонь, чтобы не упустить ненароком.

Нехорошо ведь получится.

— За другие такая, что один человек всяк не потянет.

Я вот тяну.

Ведро.

А по ощущениям, что его не водою, ртутью нагрузили. Но тяну. Зубы сцепила. Пытаюсь сперва намотать веревку на плечо, и сдерживаю стон, потому как волос грубый, из которого та свита, впивается в кожу, сдирает её.

Ведьма же смотрит.

Нет, не смеется. Просто смотрит. Чуть голову склонила, и в глазах — тоска.

— Род, как и человек, живет… молодой когда, сил полон, силы эти и бурлят, на свершения тянут. А чем дальше, тем оно спокойнее, тише… и родник сперва ручьем становится, потом рекою полноводной.

Красиво, мать же ж твою, говорит.

Только ведро это.

Тяну.

Сон, но… все одно тяну. Уже не наматывая, но пятясь от дыры, молясь лишь о том, чтобы веревка эта под тяжестью о камни не перетерлась. Спину выгнуло, по шее пот градом катится.

— А река сворачивается озером…

— Озеро — болотом? — выдаю, пусть и до крайности невежливо.

— Именно.

А над краем показывается ведро, которое я чудом, не иначе, успеваю перехватить. И едва не падаю за ним в черную бездну колодца. Но как-то же не падаю. И главное, стоит взяться за ведро, как становится ясно, что нисколько оно не тяжелое.

Вполне себе обыкновенное.

А что я задыхаюсь и руки трясутся, так это сама виновата. Надо зарядку по утрам делать. И по вечерам.

— Вот, — говорю. — Твоя вода…

— Спасибо, — отвечает ведьма и заглядывает в глаза. — Пойдешь в род? Приемною?

Стискиваю зубы.

Пойти…

Почему бы и нет? Тогда, чую, и сила меня признает. И… и все-то наладится. Обрету мощь, которой не всякая родовая ведьма обладает. Эта вот, женщина, когда она жила? Сотни лет? Тысячи? И за эти тысячи накопилось силы преизрядно. Вся-то моею станет, по праву рода, до последней капельки. Стану… завидною невестой стану, чего уж тут. Маги со всей страны сбегутся, потому как чем ведьма сильнее, тем дети от нее одаренней. А магов бедных не бывает.

И забуду я конуру дворницкую.

Службу.

Буду жить в доме-дворце, наподобие мэрского. Прислугой обзаведусь. Стану просыпаться к полудню да развлекаться шопингом.

На массажи ездить. В спа. Всегда мечтала в спа побывать.

И надо-то всего малость. Согласиться. Что тут такого? Приемышем? Стало быть, сиротою, стало быть, от имени своего отказаться, того, старого. Только…

…маму я почти не помню.

Бабку и прабабку и вовсе не знала. Да и не осталось у меня живой родни. Мертвые же… поймут.

— Нет, — я покачала головой и поклонилась ниже прежнего. — Благодарю за ласку, прародительница… рода Афанасьева.

Спина ныла.

Руки.

Плечи.

И сила внутри… сожжет ведь. Такое тоже случается. Не совладаю и все. Глупо это. Нерационально. Но… правильно.

— Прости уж, только… не могу я.

Пусть и помню маму слабо, пусть не осталось даже снимка. Я ведь искала, спрашивала… а она фотографироваться не любила. Или может, просто дорого? И к чему на такое баловство, как портрет, тратиться? Даже на кладбище, на кресте фотография старая, полуразмытая, и молоденькая девушка на ней мне совершенно не знакома…

Все одно.

Не могу.

От нее отказаться. От того яблочного духа. От рук её шершавых. От… запаха, ласки. От того малого, чем владела по праву.

— Я… отдам тебе силу, если так надо, — говорю, глядя в глаза той, что стояла передо мной. Глаза у нее ясные, седые, как и волосы. — Я не знала, что… будет так. И он найдет кого-нибудь другого. Ту, которая…

— От рода своего и памяти отречется по-за ради чужой силы? — усмехнулась женщина. И головой тряхнула, и снова зазвенели, зашептались фигурки в волосах её. — Толку-то с такой… пей он воду.

— Я?

Что-то не тянуло.

Вода была темною, черною почти. И главное, я в ней не отражалась. Ничего не отражалось. Плохая идея… и ведьма смотрит так, выжидающе.

А я… я поднимаю ведро к себе.

И делаю глоток.

Сперва один. От холода сжимает горло и зубы отзываются ноющей болью. Но я продолжаю пить. Еще глоток. И еще. Вода эта проваливается внутрь, а я вдруг ощущаю невероятную жажду, такую, которой никогда-то в жизни не чувствовала.

И пью.

И не способна остановиться. И кажется, я вот-вот лопну, но продолжаю пить. Пока ведро не опустело.

— От и ладно, — ведьма улыбается теперь ласково, а потом подходит ко мне и сжимает голову руками. — Хорошая девочка… всем хорошая… а что глупость сотворила, так оно бывает. Это глупость малая. Иные мои дети куда серьезней творили. А эту мы поправим.

Она притягивает лицо к себе. И оказывается, что вовсе эта женщина не высока. Наоборот, она чуть выше моего плеча. И я наклоняюсь.

— Признаю… выбор признаю… — этот шепот раздается в ушах. И следом я слышу, как он множится.

— Признаем… признаем…

— Одобряю.

— Одобряем, одобряем…

— Беру…

— Берем, берем…

— И имя тебе будет… — ведьма задумывается на мгновенье. — Любомира…

Имя?

В груди что-то вспыхивает жаром, так, что с трудом сдерживаю стон. Имя? У меня уже есть…

— Второе. Одно — от первой матери, — ведьма разжимает руки. — Второе — от второй… первая была человеком, но дала тебе жизнь.

И я благодарна за дар.

Только дочь я не самая лучшая. На кладбище только пару раз и была. Памятник вот поставить собиралась… да руки все не доходили.

И тяжело.

Там тяжело. Будто сердце из груди вытаскивают.

— Ничего, девонька, бывает. Дети часто забывают о том, откуда родом, — она провела пальцем по лбу и переносице. — Но вернуться туда надобно будет. В родном доме — истоки силы.

От того дома две стены и крыша остались. Там после маминой смерти и не жил-то никто. Да и сама деревня, почитай, вымершая.

— Все одно, — ведьма чуть нахмурилась.

— Я… съезжу.

— Хорошо, — она чуть склонила голову. — А остальное — поправишь. Имя человеческое — для людей. В нем сила есть, но мало. А вот то, которое ныне дадено, береги его.

— И никому не говорить?

Как в сказках?

— Отчего же. Говори. Да только уточняй, что даешь право называть. И только.

Она отпустила меня и повернулась спиною.

— Выбирай, — сказала. — Будет тебе подарок на наречение…

Что?

Фигурки?

А их тут… золотые? Серебряные? Какая разница. Главное, что хорошие, гладенькие и такие, прямо сами в руки и просятся. Вон, пальцы дрожат, до того коснуться хочется.

Эта на кота похожа.

На пташку будто бы. Синицу? Снегиря? Не знаю. А вот еще птица, но уже хищная, с плеч разворотом… и змея. Колечком на палец села, и снять её, расстаться с ним сил моих нет.

— Надо же… — женщина явно удивилась. — Но так тому и быть… может, и выйдет тот узел развязать, наконец. Иди.

— Погодите! — я вдруг поняла, что если уйду, то вернуться не выйдет. — Что мне делать-то теперь?

— Жить.

— А сила… с силой что?

— И с нею жить.

— Но… если забрать захотят?

— Не отдавай.

Как все просто. Будто моего мнения спрашивать станут.

— Жизнь — сама по себе непростая, — ведьма улыбнулась ласково. — Но ты теперь не одна, девонька. Так что не бойся. Что бы ни случилось, не бойся…

Легко сказать.

Я… я вообще по жизни трусиха! И боюсь, наверное, всего и сразу. Особенно стоматологов. Хотя у ведьм обычно с зубами проблем нет, но все одно боюсь. А тут все куда как хуже!

— А вода? Это же не просто вода, это…

— Всякая вода — не просто вода, а кровь земли. Только не каждому сил хватает от самого сердца взять…

И снова понимай, как хочешь.

Вздыхаю.

— А… источник, он тут и вправду? От цмока, от…

Ведьма рассмеялась.

— Цмок? Придумают тоже… хотя, может, и так… Змеева кровь в нем есть, не без того. И не одна она. Коль пойдешь к нему, помни, что любой источник — это тоже вода.

Она взмахнула рукой.

И я…

Я проснулась.

Взяла и проснулась. Резко так, как бывает порой, когда сон вдруг обрывается. И несколько секунд я просто лежала, широко раскрыв глаза, вперившись взглядом в потолок и пытаясь понять, где я и как меня вообще зовут.

Любомира.

Любая миру.

Любящая мир? Толкуй, как хочешь… руки ноют. И плечи, будто я на самом деле ведро тянула. Воду от сердца мира… на воде многие старые заговоры читают, только с научной точки зрения они слабосильные.

Как раз для таких, как я.

Как я была.

А… теперь? Я прислушалась к себе, но изменений не ощутила. Только мышцы ныть стали сильнее. Психосоматика, точно. Я и о таком читала. Мозг убеждает мышцы, что они и вправду работали. Лучше бы наоборот. Убедил бы, что мы отдыхали. Все вместе.

Я со стоном поднялась.

И уставилась на руку.

Психосоматика? Кольцо на пальце можно было объяснить чем угодно, но только не психосоматикой. Чтоб вас… золотая змейка обвила указательный палец правой руки. И была она вполне настоящей.

Я кольцо потрогала.

Подвигала.

Попыталась снять, убеждаясь, что оно сидит крепко. И вот жать не жмет, двигается по пальцу свободно, но стоит дотянуть до сустава, как стопорится.

Точно не хочет, чтобы дальше.

Вот же ж.

И как это понимать?

Ладно, позже подумаем. А сейчас… на часах половина одиннадцатого. Ничего себе! И главное, будильник на телефоне должен был бы сработать, а он не сработал. И что дальше-то?

Я почесала всклоченные волосы, почти без удивления вытащила застрявшую в них сухую иголку и решила, что начинать день лучше всего с кофе.