Ведьмина ночь

Глава 44

Дальше.

Мне надо дальше.

— Да что ты творишь, дура! — крик Наины сотрясает небеса, и птицы взлетают с ветвей. Их крылья хлопают в воздухе, а с дуба падают капли. Много-много капель.

Осень.

Дождь идет.

— Это мой выбор! Только мой! — она похожа на Наину. Более того, она — отражение Наины, только молодое.

— Послушай… не горячись, — Наина заставляет себя отступить. — Я понимаю, ты молода, тебе хочется любви…

— Понимаешь? Да ничего ты не понимаешь!

— Расскажи.

— Что рассказать? О чем? О том, что понятия не имею, кто мой отец? Что ты запрещала даже спрашивать о нем? Что… что он тоже не знает обо мне? И что нормальной семьи у меня никогда не было?

— Я…

— Ты только и говорила, что о роде и предназначении! А обо мне — никогда! Ты требовала, требовала… постоянно требовала! И что бы я ни делала, я делала это недостаточно хорошо!

Она стиснула кулаки.

— Потому что ты никогда не старалась в полную силу!

— Ну да… не старалась… не училась… не… я всегда была плохой! А еще ты сделала все, чтобы у меня никого близкого… мне нельзя играть с княжичем… мне нельзя играть с… да ни с кем нельзя!

— Если бы ты думала не об играх, ты бы добилась куда большего…

— Большего? Чего именно, матушка? Я бы стала… кем? Ах да, никем. Ведьмой. Твоей верной помощницей, на которую можно сгрузить нудную работу. Впрочем… ты и так это сделала!

Молчание.

И обе женщины вперились друг в дружку взглядом.

— Я просто знала, что эта дружба до добра не доведет. Ты должна была помнить, что мы…

— Не такие, верно? Избранные? Наш род хранит… ну и так далее… тебе ведь нравилось это, чувствовать себя выше остальных. Ты бы не отказалась занять место князя, недаром ты его и недолюбливаешь. Но это не важно, мама. Я не хочу. Не хочу вот так… беременеть от первого встречного. Жить… непонятно чего ради жить. Год за годом маяться, стареть… и наполняться ядом. Ты сама не видишь, сколько его в тебе.

— Я запрещаю…

— Я уже совершеннолетняя. И ты мне ничего не сможешь запретить. Хватит! Я больше тебя не боюсь… ни тебя. Ни тебя разочаровать.

Она сделала шаг назад.

— Я и сказала лишь потому, что надеялась, что хотя бы раз в жизни ты меня поддержишь. Может, порадуешься…

— Чему? Тому, что моя дочь забыла о долге? Или может, что она получила бумажку, в которой говорится, что она умеет готовить? Великое достижение! Ради него стоило ссориться с матерью…

— Тому, что я нашла человека, который любит меня. И которого люблю я.

— И который собирается увезти тебя… куда? На край мира? За край? Туда, где ты жить не сможешь?

— Мама…

— Я тебе говорила. Наша сила здесь. И место здесь! Если уж он так тебя любит, пусть отпустит.

— Я не хочу, чтобы меня отпускали! Я его люблю! Слышишь, мама! Люблю его!

— Тогда ты отпусти, — Наина сложила руки на груди. — Дай ему жить своей жизнью. А то…

— Ты про проклятье? — девушка фыркнула. — Я проверялась! Нет никакого проклятья! Оно, если и было, то вышло давно! Редко какие проклятья больше четырех-пяти поколений держатся. Это наука! А вы все боитесь, все… уродуете жизнь и себе, и другим.

— Мы её сберегаем.

— Чего ради? Чего эта жизнь стоит? Без любви? Ты же… ты завидуешь мне! И остальным! Тем, кто может позволить просто… просто жить. Любить. Завести семью. Ты этого не имела…

— Прекрати! — пощечина была резкой и хлесткой.

— Значит, правда, мамочка… — девушка тронула губы. — Что ж, это ничего не меняет.

— Вспомни об этом, когда он будет умирать. Долго и страшно. Вспомни! — Наина была в ярости. — Посмотрим, сможешь ли ты признаться себе, что ты и только ты виновата в его смерти!

— Я не…

— Ты родилась здесь! И вернешься сюда! Добром или…

— Нет!

— Сила притянет! Род…

— Тогда я отрекаюсь от этого рода! — крик девушки почти тонет в гомоне листвы. А она отскакивает прежде, чем Наина успевает схватить её за руку. — Отрекаюсь! От рода и силы, которую он дает! Волей своей! Именем своим…

Булавка в её руке вспарывает кожу на запястье, и девушка широко взмахивает, рассыпая алые капли.

— От вас всех… отрекаюсь!

Дуб гудит.

И земля.

Слово сказано. Слово принято. Слово… глупая девочка, бедная девочка.

Я видела все?

Нет… пожалуй, не все.

Вот она. Снова. Постаревшая. Пожалуй, сейчас она выглядит старше своей матери. И садится на корточки, зарывается пальцами во влажные листья. И плачет. Просто плачет…

— Прости… прости… — шепот её слышен, и дуб отзывается на него. Он обнял бы, да ветви старые закостенели. — Я глупая… глупая была… я не хотела…

Она закрыла лицо руками.

— Сказала бы, что только она виновата… я устала от нее… от того, что каждый шаг, каждый… она следила… и все не так, не правильно. Все… но я сама… сама виновата…

Всхлип.

— Спать не могу… я умерла. Когда сплю, я знаю, что умерла. Хочу уйти, но не пускает. Снова она не пускает… держит. Она меня поймала и теперь уже не позволит уйти. Даже в смерть…

Листья сыплются на плечи. И женщина ложится, вытягивается на этих листьях. А по ним идет другая.

— Тише, доченька, все пройдет, — в руке её старая фляга темно-зеленого цвета. — На от, выпей, легче станет.

И та, другая, послушно принимает флягу. И к губам подносит. И пьет. А после просто засыпает.

Теперь все?

Почти.

Наверное.

Или нет?

— Ты такая же, как и я… — Розалия в платье с пышной юбкой.

Узкий поясок.

Кружево.

И перчатки. Она хороша. Свежа и прекрасна.

Наина рядом с ней выглядит неказисто. Она постарела, потемнела, и что-то там, внутри нее, было на редкость неправильно. Хотя… да, как язва. Черная. И сквозь нее уходит сила.

— Не понимаю, чего ты упрямишься, — Розалия улыбается.

Красная помада.

Брови выщипаны тонкими дугами. По моде… каких годов? Я не специалист.

— Уходи.

— Я ведь могу помочь, — вкрадчиво произнесла Розалия. — Могу забрать тьму… ты коснулась её случайно. В первый раз это всегда случайно.

— Как с той дурочкой, тело которой ты заняла?

— Поверь, она не в обиде.

— Ну да… не боишься, что расскажу?

— Кому? Старому упырю? Хотя… может, и так. Но тогда и я могу рассказать. Многое. Сколько жизней ты оборвала? Дай-ка… погадаю, — Розалия перехватила руку Наины и поднесла к носу. Вдохнула. — Не одну… не две… и не три… надо же… то-то он удивится! А проклятье смертное…

— Он знает…

— И я знаю. На тех, кто зятька твоего убил? Правильно. Такие обиды прощать нельзя, а то мигом страх потеряют. Но вот иное… одно дело виновных убивать, и совсем другое — то, что ты сделала… что, обыкновенные ритуалы перестали работать? И ты решилась кровь пролить? Боязно было.

— Не твоего ума дело! — Наина вырвала руку.

А Розалия рассмеялась.

— Всегда боязно поначалу… эта дурочка, думаешь, не боялась? Сперва тряслась, все решиться не могла кошке кровь отворить, рыдала над нею в голос. А месяца не прошло, как сестриц зарезала, глазом не моргнувши. Оно ж всегда так. Чем дальше, тем яснее понимаешь, или они, или ты… ты вот за кого лила? За дочку свою? За ту самую, которую одурманила?

— Что ты…

— Это муженек мой, жил-жил, а ума не нажил… только ж от медальончика того, который она все с собою носила, до сих пор темным зельем пахнет. Знакомым. Мне ли зелий не знать.

Наина поджала губы.

— Я помогла. Она сходила с ума…

— И сошла бы. Только ведь не в том дело, что тебе её жаль, — Розалия щурится, довольная, что кошка. — И не в великой любви… нет…

— В ней…

— Не ври, — Розалия погрозила пальчиком и хихикнула так, по-девичьи. — Если бы любовь… за любовь многое прощается. Но тьма… тьму не обманешь. Я вижу её. И тебя вижу, чудесная Наина, хранительница славного места… города… интересно, кто-нибудь знает, что от твоей силы давно уж крохи остались? И хранишь ты, если собственный дом, то уже хорошо… не знают? И славно. И пускай себе. Так вот, ты не дочь любила. Ты продолжения рода желала. Дурманила её разум. Водила раз за разом на заповедную поляну. А там… кого выбирала? Не из местных, из приезжих, благо, тут их хватает. Такого, чтоб сильный и крепкий. Чтоб смог долг исполнить, даже придурманенный…

— Я…

— Нет-нет, тут ты никого не убивала. Зачем? Мужик наутро решит, что допился местным самогоном. Вот и привиделось. Документы, деньги на месте, так чего жаловаться? Уедет и забудет. А твоя, дурманом напоенная дочь, и вовсе не вспомнит. Днем. Ночью же… мало ли кошмаров снится? Одним больше, одним меньше…

— Ты…

— Я темная, — спокойно ответила Розалия. — Но я такой стала сама. И оправданий себе не ищу. А вы все… хорошими быть пытаетесь. Добрыми. Светлыми. А правду даже от себя прячете. Но не вышло, верно? Не понесла она. Даже когда ты кровью за жизнь её платить начала… ушла. Опять сбежала, негодница этакая.

А я по лицу Наины поняла, что правду сказала Розалия.

От первого до последнего слова, правду.

— Так вот… я могу дать тебе свободу. Заберу тьму. Она пойдет ко мне. А ты отведешь меня к источнику.

— Зачем тебе?

— А не все ли равно?

Наина молчит. Долго так.

— Не все равно. Я… много ошибок сделала. Иных не исправить. И то, что тут… — она накрывает грудь рукой. — Это заслужено. Может, там, за гранью, что-то и… но вести тебя к источнику?

Она покачала головой.

— Нет.

— Да не нужен он мне! — Розалия раздраженно стиснула руки. — Не он, а то, что в нем сокрыто. Это… эта вещь особая. Силы, что в ней сокрыта хватит, чтобы снять клеймо с души. И получить свободу…

Розалия вскинула руки.

— Я слышу её… шепот… каждый день. То тише, то громче… смех слышу. Я вдыхаю воздух, и воздух этот отравлен её силой. Я ем, и еда имеет вкус тлена. Я… живу, но эта отравленная жизнь.

— Заложная.

— Кто бы говорил.

Мне не становится жаль Розалию. Разве что на мгновенье…

— Ты поэтому её и держишь. Ту девочку, что когда-то поверила тебе, — Наина наклонилась и подняла корзину. — Ты прячешься в ней, как червяк в яблоке. Выела изнутри, осталась лишь оболочка. Но ты давно не нашего мира, вот и чуешь тот, который… нет, к источнику я тебя не отведу.

— Почему?

— Потому что там просто нет того, что ты ищешь.

— Но…

Розалия поджала губы.

— Точнее оно есть, но… за запертой дверью, а мне её не открыть. И раньше не сумела бы. Теперь уж точно. И тебе не под силу.

— Я все же попытаюсь.

— Попытаешься, — согласилась Наина. — Потянуть силу. Подчинить её. И самое поганое, что у тебя может получиться. А я этого не допущу… хранительница из меня получилась не самая лучшая, но уж источник-то я сберегу.

— Ты… сдохнешь.

— Несомненно.

— А я буду жить.

— Будешь.

— И дождусь, когда появится та, которая…

— Появится, — Наина не спорила и глядела так, мягко, снисходительно. — Всенепременно… кого-нибудь он найдет. И приведет. А там уж пробуй. Может, с ней и выйдет что…

Губы Розалии трогает улыбка. А в следующее мгновенье она заливисто хохочет.

— Не в этом дело! Не в твоем желании! Ты просто не можешь… больше не можешь! Он запер путь! Для тебя запер…

Смех тает, как и боль в глазах Наины.

Меня почти отпускает.

Или скорее даже выталкивает, словно намекая, что видела я довольно.

— Нет, — шепчу. — Пожалуйста… это не для меня. Для одной женщины… я должна знать, могу ли ей помочь. И как. И…

Сомнение.

И все же…

Врата.

Поляна.

Не эта, другая, на самом краю леса. Земля укрыта листьями, но темными, уставшими за зиму. Сквозь них тонкими синими нитями пробиваются цветы печеночницы. Она растет купинками, и потому кажется, что на темный ковер прошлогодней листвы расплескали синих красок.

— Я не понимаю, — девушка красива и, пожалуй, похожа на Розалию. Она одета просто и тепло. Ну да, судя по всему, ранняя весна. Она осматривается с интересом. — Мама, конечно, очень волнуется…

— Еще бы, — Наина боса. Волосы она разобрала и темные, с проседью пряди лежат на плечах. Словно мрамор с прожилками.

— Но причин для волнения нет. Я прекрасно себя чувствую. И целители говорят, что все хорошо.

Девушка накрывает живот руками и улыбается так, виновато, словно просит прощения за беспокойство, которое она доставила.

— Я и приехала, чтобы маму успокоить.

— А она все никак не уймется, — Наина протягивает руку и девушка вкладывает в нее свою. Пальцы ведьмы сжимают запястье. Они кажутся очень темными на белой этой коже. Наина вздыхает. А девушка чуть хмурится. — Так и есть… вот что, девонька, ты… ладно, садится тут пока и вправду холодно, застудишься еще. Тут такое вот… тебе нельзя рожать.

— Почему?

— Жизни в тебе мало.

— Не понимаю.

— Когда дитя внутри матери селится, оно жизнь берет. В женщине её много. женщину сами боги одарили, чтоб силу извне брала и детям давала. Одним больше досталось, другим меньше. Иная родит десятерых и только сама прибудет, что красой, что здоровьем. Другая еле-еле одного ребеночка сдюжит, но все же сдюжит.

— А я?

— А ты… ты появилась у той, которая детей вовсе иметь не повинна была. Некогда такие, как матушка твоя, принимая руку той, чье имя лучше не произносить, отказывались и от старого имени, и от сути своей женской. Не могло у них детей быть.

— Мама…

— Тише, — Наина коснулась пальцем губ. — Будь у нее только та, вернувшаяся душа, так бы и жила она бездетною. Но с двумя… чую, исполнила обряд какой-то, чтоб зачать да выносить. Только иные знаки водой не смыть. Вот и не было в заемной душе силы, чтоб по-настоящему искру в тебе зажечь. Снова красть пришлось. Взяла она душу где-то. А той хватило, чтоб ты вон жила, росла… и выросла красавицей.

— Я…

— Тише, девонька. Тише. Беда в том, что коль твои тело с душой заемные, то и жизнь ты подарить не сможешь.

— Как… тогда?

— Или дите помрет. Или ты, — это Наина произнесла печально. И я ей вот сразу и поверила. Эта девушка тоже. Руки вон задрожали.

— И… как? Мама сказала, что вы поможете… что это — по вашей части! И что… что она такого не знает, а вы…

— И я многого не знаю, — согласилась Наина. — Но да, тут… есть варианты. Самый простой — повторить обряд. Найти женщину, чтоб как ты вот, беременная…

— И… что?

— Обменять. Её силу забрать. Твою траченую ей отдать.

— И что будет с ними? — губы поджаты. И решение принято.

— Умрут. Не сразу, но в родах или после… или выкинет мертвый плод, а следом и сама. Такие вещи, деточка, они всегда жизнь забирают.

— И что, вы сделаете, если я попрошу? Если…

Кулачки сжаты.

— Отчего ж нет. Чего я только в жизни не делала… одной ошибкой больше, одной меньше. Глядишь, так скорее уйти получится, — это Наина сказала, глядя в сторону.

— Нет! Я… я не согласна! И мама тоже! Она…

Наина ничего не ответила.

— А… еще что?

— Еще можешь выбрать. На двоих твоей жизни не хватит. А на одну — так вполне. Я дам тебе зелье. Оно… старое, крепкое. Уснешь, а как проснешься, тело твое плод отторгнет.

Кажется, и этот вариант девушке пришелся не по нраву. Вон, накрыла живот обеими руками.

— Срок еще невелик. И пройдет все быстро… никто не поймет, в чем дело, ручаюсь. Ни целители, ни… бывает же всякое. Полежишь пару деньков в больничке. После почувствуешь себя лучше. Встанешь. Детей-то не будет, зато сама жизнь проживешь, долгую и хорошую.

— Нет… а… наоборот?

— Можно и наоборот, — не стала спорить Наина.

— Я… смогу… родить?

— И доходить. И родить. Пока она в тебе…

— Она? Девочка?

И эта вот счастливая улыбка, от которой сердце сжимается.

— Девочка, девочка… так вот. Пока она в тебе, беды особой не будет. Костер жизни ярко горит. А вот как родишь, то… надобно будет так сделать, чтоб ты его ей отдала. Весь или почти весь. Искру я оставлю. И… если повезет, если очень повезет, то…

Она знала, что не повезет.

Что шанс ничтожен. Что если силу жизни до дна вычерпать, то искра эта погаснет быстро.

— А моя дочь?

— Она будет жить.

— Хорошо… а… если придет… срок, то что?

— Не знаю, — покачала головой Наина. — Честно. Быть может, ей повезет.

— Но… может, и нет?

— Может, — Наина не стала спорить. — Об этом можно будет говорить, лишь когда девочка вырастет…

Она вновь коснулась лица.

— Ты хорошо подумала? Я не смогу все повернуть вспять. У тебя есть муж, который тебя любит. Отец…

— Поэтому мне и не страшно, — женщина обняла себя. — Я… как-нибудь справлюсь. А о ней будет, кому позаботиться…

— Хорошо…

Наина поднесла к губам руку, сложенную горстью, и дунула. Я видела золотое облако силы, окутавшее женщину. И улыбку на её губах тоже видела.

Счастливую.

Я пришла в себя уже в сумерках. Встала кое-как. Ноги затекли. И руки. И спина… и вовсе тело было на диво деревянным.

— Спасибо, — сказала я дубу, погладив кору. — Теперь я знаю больше.

Во всяком случае о том, что касается Наины. И Розалии.

Хотя все одно не понятно. Зачем она помогала дочери Розалии? А Розалия? На что она надеялась? Или… может проще? Может, темные ведьмы тоже способны любить? Хотя бы дочерей?

Или…

Розалия помогла Наине прожить чуть дольше? В обмен на помощь дочери? А потом… потом она просто ждала. И дождалась.

Я подняла арбалет, который все так же лежал на траве, смертоносный, опасный и в то же время совершенно бесполезный.

…Наина утратила связь с землей. И с силой. Потому что-то не видела. А что-то, если и видела, то… молчала об увиденном.

Скажи она про Марику и Дивьяна, от нее бы потребовали провести обряд.

Тот, на который сил уже не хватит.

А если бы отказалась, стали бы вопросы задавать. И, как знать, до чего бы дошли… с Василисой и братом Морислава и того понятнее.

Грустно.

Совсем.

Я почти добралась до края леса и нисколько не удивилась, увидев княжича, что сидел на лугу и плел венок.

— Привет, — сказала я и приветливо помахала рукой. Правда, потом спохватилась, что махание рукой с зажатым в ней арбалетом, может быть расценено превратно.

— Привет, — ответил Лютобор, поднимая венок. — Когда-то умел, а теперь вот рассыпается все.

— Как ты тут оказался?

— Понял, что ты ушла. И куда. Решил подождать. Раньше меня и близко не пускало, а теперь вот пустило. Ты эту штуку опусти… темная очень.

— Это да. Афанасьев принес.

Я тоже села. А княжич, пошарившись в травах, вытащил термос.

— Будешь?

— Чай?

— Чай, — согласился он. — И бутерброды были… много. Но я волновался.

Правда, пару мне все одно оставил. И мы сидели. Просто сидели и я говорила, говорила… а он слушал. Не перебивая. Не уточняя. Только когда я замолчала, сказал тихо:

— Мне нужно будет все это… пересказать. Или ты сама?

— Если понадобится, — я допила горячий чай. — Но… потом. Ладно?

— Ладно.

Он соглашается.

И арбалет сам подбирает. Прячет в сумку термос, пакет из-под бутербродов. И папку, которую я протягиваю.

— Афанасьев на меня дом оформил.

— И правильно, — княжич сумку закидывает на плечо и руку подает. — Если дом тебя принял, то он твой. А бумаги… пусть будут. Иногда и они нужны.

С ним легко соглашаться, что я и делаю.

По лугу идем вдвоем. И я слышу, как поют травы, напоенные силой, шепчутся, что близится та самая ночь, которая откроет скрытую дверь. И мне придется сделать выбор.

Только сперва…

— Завтра я уеду, — говорю и сама пугаюсь сказанного. — Я… мне надо туда, где я родилась…

— Во сколько за тобой заехать.

— А…

— С делами я с большего разобрался. Дальше без меня справятся.

Хорошо.

Наверное.

Ночь. Луна тонкая, зыбкая. Звезды яркие. Ветер пахнет травами и близкою рекой. А в ушах еще стоит шепот дуба, успокаивающий.

Утешающий.

Все-то у тебя, Ласточкина, получится.

И запертую дверь найти.

И выбор сделать.

Главное, выбирать не спеши. Подумай. А то ведь…

— Любомира, — зачем-то сказала я. — Можешь называть меня так.

И княжич не сразу ответил.

— Красивое имя, — сказал он. — Сильное… и красивое. Как ты.

Вежливый он.

Наверное.

Конец первой части.

Наградите автора лайком и донатом: #272055