Ведьмина ночь

Глава 43

— Что-то она сотворила… в тот год матушка моя слегла. Мне было года три-четыре, но я помню все. И то, до чего она слабой была, бледной. Что с кровати не вставала почти. Что целители лишь руками разводили. И шепоток за спиной. И то, как мать Марка в доме поселилась, ухаживала и за мной, и за ней. А там Наина появилась. И матушку мою забрала. На три дня. Когда же вернулись, то матушка моя почти и выздоровела. Даже веселой стала. Правда… днем. Ночью слезы лила, во сне. А проснется — и не помнит ничего. Наина сделала что-то и наверняка такое, что… не след делать. Хватило этого не так, чтобы надолго. Год или чуть больше. Потом опять все повторилось. В последний раз я уже достаточно большим был, чтобы вопросы задавать. И замечать. Она возвращалась со спящей матушкой. И уставшая. Каждый раз все более уставшая.

Это ни о чем не говорит, потому как многие обряды забирают не только силу, но и жизнь тянут. Потому-то и соглашаются на них ведьмы крайне неохотно.

Я только читала…

Я о многом, выходит, читала.

— А хватало все на меньший срок. Да и матушку стали кошмары мучить. Просыпалась с криком. Я будил. Она не помнила. Целители утверждали, что это все от нервов, от пережитого… только я чуял, что неладное с ней. Что-то делала Ниана. Запретное. Я… став взрослым, спросил.

— Не ответила?

— Сказала, то её вина. И цена уплачена сполна. Когда матушки не стало, Наина от меня отдалилась. Да и не только от меня. Её и прежде люди сторонились, тут и вовсе… в общем, потом я вырос. Уехал. Писал вот. Открытки слал. Ей и другим. Скорее уж другим и ей заодно. Пару раз навещал, играли мы во внука с бабкой. Но я видел, что в тягость ей. Как-то сказала, что матушка мне свою жизнь отдала, что если б не я, она бы прожила дольше.

Добрая женщина.

Странно, что сила её меня приняла.

— Потом я встретил Розалию.

— Ты знаешь, что она?

— Князь рассказал, — Афанасьев поморщился. — Прости. Не думал, что все так серьезно… то есть, конечно, что-то такое предполагал, но вот… не умею я извиняться.

— Думал, что она полезет у меня силу забирать, а… дальше что? Я её героически одолею?

— Не ты. Сила. Или книга. Или князь.

— А сам?

— Или я, — спокойно ответил Афанасьев. И взгляд мой выдержал. — Зато теперь многое стало ясно… любовь эта внезапная. И то, что ей помощь понадобилась, защита. Мужики любят кого-то защитить, а там и приворотного не надо. Сами влюбятся. Ну и я влюбился.

Огреть бы его чем тяжелым, да пусто на поляне. Только листья вон и дуб, но он, подозреваю, не одобрит, если я попытаюсь ветку выломать.

— Она была такою… ласковой. И все нашептывала, что не дело это, без семьи… что и Наина меня любит, иначе бы давно со свету сжила. Что взрослые мы. И надобно помириться. Что старая она, небось, в помощи нуждается. И так исподволь, что я сам в том уверился. Вот и повез молодую жену знакомиться.

— А Наина её на порог не пустила.

— До порога и не дошла. Встали у забора. Глядят друг на дружку, что две кошки. Того и гляди, зашипят. Потом сказала что-то Наина. Розалия ей ответила. И разошлись. А что? И как? С того раза её ко мне любовь и закончилась. Я у Наины пытался вызнать, а она меня только обругала. В общем, разошлись наши с Розкой пути-дорожки и надолго.

А сошлись, когда у Розалии дочь выросла и рожать надумала.

Афанасьев молчал.

Долго.

Снова опустился на корень, пальцы рук сцепил да и замер, в черное оконце глядя.

— За год до смерти Наина мне написала. Попросила приехать. Я приехал. Что уж тут. Родня все-таки. Единственная… в общем, тогда уж силы у неё не было. Я еще удивился, как так возможно. А она злилась. Все одно злилась. На меня. На судьбу. На матушку. Сказала, что по-за нашей глупости все. Но после успокоилась. Сказала… что цена на то такая. Что завязалась она с темною силой, мертвою, та живую и выпила.

Наина?

Но… как?

Хотя… хорошая там книга была, та, запретная. Подробная.

— Замена, — сказала я тихо. — Она перевела болезнь твоей матери на кого-то. Это темный обряд, пусть жертв не требующий, но… темный.

И запрещенный.

Да и не простой, если даже в той книге о нем говорилось весьма расплывчато. Мол, взять болезнь да отдать кому, и пока болезнь будет того, кого ей отдали, доедать, то человек, с которого эту болезнь переводят, будет жить.

— Кровью она платила своей. И жизнью… и откупила твою матушку. Откупала. Сколько получалось.

Только те, кого Наина заменою назначила, умирали. И болезнь возвращалась. Вот тебе и ведьма-хранительница. И снова тошно. С другой стороны, выходит, и вправду дочку свою Наина любила, если пошла на такое.

— Надо же, Ласточкина, а ты и вправду думать умеешь… главное не то. Место это отказало Наине в силе. Мыслю, не сразу. Сперва Наина, может, и не заметила ничего. В Упыревке, сама видишь, все тихо и степенно, и никому-то по сути ведьма, особенно со скверным норовом, и не нужна.

Силы уходили.

По капле.

Просачивались в трещины души. И соглашусь, скорее всего, поначалу Наина не замечала. Это как с усталостью телесной. Перенапряглась. Переутомилась. Да и… верно, тихо тут, спокойно.

Как понять, что сил убыло, если не тратить их?

Потом уже, верно, сообразила… когда? Не тогда ли, когда пыталась дочь Розалии спасти?

— И книга открываться открывалась, но не на каждой странице, да и то неохотно. Она ж родовая, на силу завязана, — пояснил Афанасьев.

Зато теперь понятно, почему Наина не помогла Марике, не провела обряд.

Не сумела.

И почему не разглядела, что с рысем тем… и многое иное… и главное, слишком самолюбива оказалась, чтобы признаться. Ей же верили. Безоглядно, как верят человеку, с которым бок о бок жизнь провели. А чем оно обернулось?

Мальчишка ведь едва не умер.

И Марика ушла бы за ним. Зар… так и остался бы в зверином облике, постепенно дичая. И… сколько еще не сделано из того, что должно?

— Наина знала, что осталось уже недолго… ну и велела найти ведьму, книгу ей отдать. Мол, если примет, так тому и быть. А нет — другую найти. Или третью. Сказала, хоть всех перебрать… я с тебя начал. И вот, удачно вышло.

Удачней некуда.

И мне жаловаться грех.

— Просто… взял и вот так?

— Взял и вот так, — подтвердил Афанасьев. — Хотя вру… Розалия мне звонила, предлагала книгу выкупить. Я отказал.

Но она явно знала больше… жаль, не спросишь уже.

Да и ладно.

— Она еще обмолвилась, что старуха упрямая, а могла бы пожить… что есть способы, но Наина сама выбрала себе дорогу.

К слову, тогда и смерть в огне объяснима. Случай? Что-то я иначе начинаю на все случаи со случайностями смотреть.

Скорее уж закономерный итог.

Только Афанасьеву не скажу. Хотя… он умный. И сам знает.

— Я решил, что Розалия к этим делам как-то да причастна, — сказал он. — И подумал, что если так, то тебя она не оставит… ну и вот.

И вот.

Что тут еще скажешь?

— Ты не думай… я за тобой приглядывал. Издали.

— Как?

Он пожал плечами.

— Я все ж ведьмак. Да и не была ты никогда одна. Вон, племя рысье рядом ошивалось. Но я знал, что им Розка сумеет глаза отвести.

Он наклонился и пальцы закопались в листья.

— Розка очень хотела сюда попасть. Вот и решил, что попадет… а я ждать буду. И как момент поймаю, то и вот…

Лук?

Нет, арбалет скорее. Небольшой такой, в две ладони, но язык не поворачивается игрушечным назвать. Черная сталь. Вязь символов… и страх.

А если он решит, что…

— Погляди, — Афанасьев протянул его мне. А я взяла. Осторожно так. Тяжелый. Металл и вправду черен, только это не сталь. А вот надписи читать получается через одну.

Никогда-то я не была сильна в старых языках.

— Это…

— Принадлежал одному охотнику за ведьмами. Темными. Не нашей земли, конечно, но штука изрядная. Сам из метеоритного железа, кован по старому канону. Болты — кость, серебром оплетенная. Такие любую ведьму возьмут.

— Так что ж ты… — Я с трудом удерживала эту штуку в руках. А главное от нее тянуло смертью. Многими смертями. Я осторожно положила арбалет на листья. — Что ж ты её сразу-то…

— Думаешь, так просто? — Афанасьев тоже трогать не стал. — Дело даже не в том, что она близко меня не подпустила бы. Она в последние годы вовсе редко дом покидала. А дом хороший, крепко его заговаривали, не считая обычной сигнализации.

Хочется верить.

Только…

Нет, не врет Афанасьев. Но и всей правды не говорит.

— Тут тонкость одна есть. Бить ведьму надобно, когда она ритуал свой творит. Когда душу и силу открывает, — он понял, а может, тоже почувствовал, что не верю. — Тогда и получится насмерть, до конца… я и решил, что удобнее места не сыскать…

— Тебя тут не было.

— Не было, — согласился он. — Дерьмо вышло… я ж тут и жил. В роще. Тут можно, если умеючи… сторожка вон есть, там.

Афанасьев махнул куда-то за дуб.

— Еще моя прабабка ставила. А может, и не она. Главное, я ж сюда наведывался каждый день. И не сомневался, что, как срок придет, то смогу выстрелить. Что в моем-то лесу мне все открыто. А как почуял, что Розалия явилась, так… не дошел. Просто не дошел! Видел дуб, вон, вроде рядом, а никак!

Он стиснул кулаки и головой затряс.

— Наверное…

Он был там лишним?

Или как это понимать?

— Я привык, что тут все пути открыты, забыл, что место-то с характером. Так что… прости.

— Ничего.

— Забирай, — Афанасьев кивнул на арбалет. — Мне он теперь без надобности.

— И… что дальше?

— Ничего, — он поднялся. — Живи.

— А ты?

— И я буду… вон, в Карелию отправлюсь. Давно старый знакомец звал. Там природа красивая. Рыбалка.

— А…

— Буду наведываться время от времени. А ты… — он вдруг оказался рядом и палец Афанасьева ткнулся в лоб. — Ты, Ласточкина, гляди у меня…

И пальцем погрозил.

— Бабкины вещи только выкинь. А лучше сожги, — Афанасьев произнес это со всею серьезностью. — Если она темной волшбой пробавлялась, то как знать…

— Погоди…

Я хотела задать вопрос.

Тысячу вопросов. Но почему-то в голове царила уже знакомая бестолковая пустота.

— А князь этот древний? Ведьма? Клад… Источник вот! Что с этим-то мне делать?

Афанасьев глянул снисходительно так.

— Сама разберешься.

Шаг.

И нет его. Как и не было. Только листья остались. Арбалет вот… дуб. Дуб, который стоял тут от испокон веков. Говорят, что иные живут дольше ста лет, этому, верно, и тысяча была. Если не больше.

Корни его уходили в глубины земли.

Ветви заслоняли солнце.

Тень расползалась на всю рощу. И он-то наверняка видел. Многое видел. Только как расспросить?

— Ты знаешь, — сказала я, подходя к дереву. Дел-то у меня тут больше не было и можно бы вернуться, да… не хочется. И я опустилась на корень, прижала ладони к стволу.

Теплый.

Живой.

И сила под корой бежит потоком. Она отзывается, окутывает меня.

— Как мне со всем этим разобраться… ты же видел. Покажи?

Я уперлась лбом в ствол.

И глаза закрыла.

И вдохнула сладковатый пряный аромат коры.

…леса.

Я стала дубом. Странные ощущения. Нет, я не перестала быть собой, человеком, но при этом была немного деревом. И первый страх едва не разрушил хрупкую связь эту.

Но я справилась.

Я смогла.

Дуб… он и вправду очень и очень старый. Наверное, если постараться, я смогу увидеть, каким он был двести лет тому. Или тысячу. Или когда вовсе проросло то крохотное, ветром принесенное семя, что упало на поляну. Или когда корни молодого деревца коснулись воды, той, что или живая, или мертвая, но та, которая нужна… я уже вижу людей, что приходили к нему, чтобы выпить этой воды.

Живая.

Мертвая.

Действительно, просто… звери вот пили без сомнений, исполняясь сил. Они и ныне ходили, но так, чтобы людей не тревожить. А вот люди… кто-то уходил, но чаще оставались тут, на поляне, и тогда дубу приходилось собирать их, прятать в жирную темную землю, которая так не похожа на обычную лесную.

Мне-человеку смотреть жутко.

Но жуть это дальняя… нет, потом, позже. Мне надо увидеть то, что случилось недавно.

…вижу.

Мужчина.

Высокий. И характерно-рыжий. И кажется, знаком… точнее на брата своего похож. Или брат на него? Главное, идет он словно во сне. То и дело останавливается, трясет головой, и лицо его меняется.

Вот как дуб может разглядеть выражение лица?

Никак.

Но разглядел же. И знает, что парню этому тяжело. Его словно разрывает изнутри. Часть его требует вернуться…

Он выдыхает и, сдавшись, вытаскивает телефон. Рука мелко трясется и телефон падает. Мужчина с тихим воем сползает, прижимаясь спиной к дереву. Он садится, обхватив голову руками, и начинает покачиваться влево-вправо.

Страшно.

Но я смотрю. Вот тишину разрывает трель телефонного звонка. И мужчина замирает. Потом тянет руку…

— Да, — выдыхает он. — Ты где?

Я не слышу, что отвечают.

— Нет, — он качает головой. — Никогда… ладно. Жду. Давай поговорим.

Он поднимается, с трудом, опираясь на дерево и, согнувшись в три погибели, идет. Он ступает по своим же следам, потом сворачивает куда-то.

К опушке.

Лес.

Машина.

Девушка, которая нервно расхаживает.

— Да иди ты сюда! — голос её звучит так, что даже я готова подчиниться. Но мужчина впивается пальцами в дерево.

Да.

Правильно.

Дуб есть, но он не один. Он — это еще и роща. И сама земля.

— Ты иди.

— Упрямишься? — на лице девушки — а она очень и очень красиво — мелькает недовольная гримаса. — Что ж ты за человек-то такой… я с тобой по-хорошему… и времени всего ничего прошло.

Это она произносит уже тихо.

Но лес… лес еще и луг немного, пусть не тот самый, полуденный, но этот вот, сухой, тоже. И крохотные ястребиночки ловят каждое произнесенное слово.

— Ладно, — выражение лица девушки меняется. — Как хочешь… я иду к тебе. И мы поговорим, верно?

Шаг.

Длинные каблуки пробивают сухую землю, вязнут в ней. И она недовольна. Но идет. Идет и улыбается. Она касается лица мужчины, ласково так.

— Я ведь люблю тебя, — говорит она, и травы чувствуют ложь.

Слышат её.

Они шелестят, и шелест этот подхватывают листья.

— А ты меня совсем не любишь… ты говорил, что сделаешь для меня все! А не хочешь и малости.

— Убить отца — это малость? — он успевает перехватить руку. — И брата?

— Они нам мешают.

— Чем?

— Всем. Разве ты не достоин встать во главе стаи? Получить…

Он сжимает руку.

— Что ты… мне больно! — в её голосе мелькает страх. А мужчина… я чувствую, как у него ломается там, внутри. Он перемалывает себя, раздирая на части. — Послушай… они тебе не нужны… они тебя не ценят. Задвигают. А ты… ты получишь власть. Станешь во главе рода. Поверь, никто не посмеет…

Он отталкивает женщину и та падает на зад.

— Да как ты…

А его корежит.

Это некрасиво, когда кто-то меняет форму. Это даже жутко, если подумать. Особенно, когда оборот такой, спонтанный, мучительный и пахнущий кровью.

— Я запретила тебе оборачиваться! — голос девчонки срывается на визг. — Я…

Рысь трясет головой.

И скалится.

А взгляд у нее звериный. И я понимаю, о чем говорил Мирослав. Зверь — это зверь.

— Не подходи! — в руках ведьмы вспыхивает сеть, которая летит в зверя. — Не… подходи.

А вот рысь с сетью справляется. Сила ведьмы уходит в нее. Надо же… я и не знала, что они могут вот так. И ведьма, похоже, тоже не знала. Иначе не попятилась бы…

— Уйди! — в морду рыси полетел ком тьмы. — Кыш пошел! Да чтоб тебя… она не предупреждала…

Она попыталась отступить к дороге, но рысь зарычала.

— Твою ж… тут сейчас набегут…

И ведьма, развернувшись, бросилась в лес. А дальше… да, пожалуй, это можно было назвать несчастным случаем. Кто бегает в лесу да на каблуках?

Я вынырнула.

Ненадолго.

Она сказала…

Кто?

Я бы решила, что Розалия, но… теперь я знаю, какой вопрос будет следующим.

— Послушай, девочка, — Наину я не видела, но узнала сразу. Хотя, конечно… сильная женщина. Была когда-то.

Она красива.

Как ведьма.

И не стара совсем. Как ведьма.

Она сидит по-турецки на ковре из золотых листьев.

— Ты молода и красива, ты найдешь себе другого жениха…

— Мне не нужен другой! Я его люблю!

— Это не любовь, — качает головой Наина. — Это самолюбие. Ты же не привыкла к отказам.

Поджатые губы.

— Мама сказала, что вы ей должны.

— Должна, — тихий вздох. — Но… твоя мама тоже должна понимать, чем это все закончится. Приворотные никогда и никого до добра не доводили.

— Она сказала, что это не приворотное! И что если вы откажетесь, то она… она вспомнит слово! Вы силой клялись! Вот!

— Хорошо. Будь по-твоему. Но мое кое-что понадобится. Воду со следа я сама возьму, а вот волос и кровь…

— У меня есть! — Василиса вытащила две колбочки. — Вот!

— Девочка. Подумай еще раз. И хорошо. Это все закончится тем, что кто-то умрет… или он. Или ты…

Она подумала, эта красивая ведьма, как ей казалось.

Больно.

Дубу. И мне. И еще рысья кровь тает на листьях. А зверь, подобравшись к мертвой девушке, скулит и плачет, а потом осторожно укладывается рядом. Он вытягивает лапы и устраивает голову на животе покойницы. Он надеется умереть, но…

Все не так просто.

Но почему?

Что за долг… хотя, кажется, догадываюсь.

— Наина, — эта женщина похожа на Василису или, точнее, та похожа на нее. А Наина моложе. — Ты понимаешь, о чем просишь?

— О помощи. Мне не под силу провести обряд одной. Первый… путь открыть. Дальше и сама справлюсь, но на первый раз круг нужен. Или…

— Две ведьмы, силы которых на круг хватит, — произнесла та, другая, имя которой мне не известно.

Да и не хочу я знать.

И дуб не хочет.

Он смотрит. Он всегда лишь смотрит, изредка позволяя себе вмешиваться в дела людские. И снова тяжелые листья шелестят над головой.

— Наина, подумай хорошо… она твоя дочь, я понимаю. Но она хочет уйти. И милосреднее было бы позволить ей.

— Нет!

— Это не та болезнь, которую можно взять и… — женщина сделала волнообразный жест рукой. — Эта от души начинается.

— Запечатаю.

— И надолго ли хватит той печати? Ладно, раз… насколько хватит этого раза? А потом? Ты готова повторять?

Молчание.

— Ты поможешь?

— Помогу. Но вину и кровь ты на себя берешь, — деловито произнесла светловолосая ведьма. — И еще — силой клянись. За тобой долг…

Дальше смотрю. Хотя…

Да, обряд.

Две ведьмы.

Поляна.

Золотые листья кружат, поднимаясь вихрем. И женщина, которую привели, сонная, явно не понимающая, как и для чего попала сюда, становится в центре этого вихря.

Выходит, не ошибся Афанасьев…