Вокруг света с «Зарей»

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Чуть было не сорвался заход на Таити.

Еще в Суве агент по снабжению судов сказал, что в Папеэте нам могут и не дать горючего. Фирма «Мобил», которая якобы монополизировала сбыт нефтепродуктов на Таити, решила не обслуживать суда социалистических стран, после того как были национализированы ее предприятия на территории революционной Кубы. Если это так, то нужно брать горючее где-то на ближайших островах. Наметили архипелаг Кука (Южный). Потом уже подумывали о вызове в море небольшого заправочного танкера компании «Шелл». «Шелл» продает любому, у кого есть деньги. Но все эти волнения вскоре улеглись: радист запросил Папеэте и получил ответ, что горючее будет отпущено. На Таити нам устроят тщательный досмотр — боятся кокосового носорога. Этот страшный жук пока еще не проник на Таити, и таитянцы с опасением относятся к любому судну, пришедшему с островов, зараженных носорогом. На ночь суда выводят на рейд, подальше от пирсов, потому что жук этот летает только ночью и на небольшое расстояние.

Две недели шли почти точно на восток. Душно и жарко, как никогда. И ночью, и днем срываются ливни. Но они не приносят прохлады. А потом вдруг налетел ветер и раскачивал нас целых трое суток. Но что такое шторм, если впереди Таити!

17 февраля, сменившись в четыре часа утра с вахты, я не лег, как обычно, спать. Я пошел на бак и стал смотреть на восток, где уже загорался рассвет. Тропическая ночь убегала торопливо. Там, где только что была кромешная темень, весь горизонт уже охватило пожаром. И небо, и океан горели сказочными красками, альбатросы проносились над самой водой таинственными тенями, и никак нельзя было понять: явь это или сон. Вместе с солнцем, которое быстро рассеивало ночной туман, у самой кромки воды показались горы. Голубые силуэты вулканов.

— Вот и твой Таити, — сказал старпом. — Доволен?

Я пытался разбудить ребят, спавших на ботдеке, но те лихо обругали меня вместе с моим Таити, и я остался со старпомом один досматривать, как рассвет выхватывает из тумана самый красивый остров на свете.

Я уверен, что, если собрать все миражи мира, получится остров Таити. Еще задолго до Папеэте нельзя оторвать глаз от берега. Высокие горы рассечены туманными долинами. На вершинах клубятся облака. А у берега голубая волна, разбившись снежно-белой пеной прибоя, шелестит у ног хрупких, устремленных в небо кокосовых пальм. Узкий проход в коралловом рифе ведет в бухту Папеэте, Город весь утонул в буйной тропической зелени. И только иногда мелькнет где-то крыша или неожиданно выскочит из-за деревьев двухэтажный домик, будто хочет взглянуть, Что за корабль там пришел.

Папеэте встречает нас приветливо. Пока лоцман петляет вдоль берега, выбирая место для швартовки, по набережной вслед за судном катят на велосипедах и мотороллерах сотни две жителей. Они машут руками и что-то кричат.

У самого берега пузатые нефтехранилища. Конечно, они безобразны. Но смотрите лучше на пальмы. На пылающие кроны цветущих тамариндов. На пестрые парео таитянок, таких грациозных. А легкие яхты вдоль берега! А остров Муреа на горизонте! Это каменное диво Тихого океана. Смотрите, смотрите! Это ведь Таити!

Только надо уметь смотреть. Вернее — не смотреть. Не смотреть на серебристые бока гигантских нефтяных баков. Не смотреть на прижавшийся к берегу французский эсминец, на его броню, на зачехленные пушки. Если когда-нибудь эти шестидюймовые пушки рявкнут, с пальм посыплются кокосовые орехи, И нужно поменьше слушать, что говорят.

А говорят, что на атолле Мангарева хотят взрывать бомбу. Таити попадет в зону радиации, Туристов здесь уже заметно поубавилось. А что будет дальше? Что будет с Таити? Ведь остров живет за счет туристов…

В пестрых проспектах, конечно, не сказано об испытаниях водородной бомбы. О прибытии в Папеэте специалистов-атомщиков турист узнает только здесь, за чашечкой кофе в идиллическом бамбуковом бунгало с видом на лазоревый океан. К черту бунгало и океан! К черту смуглокожих красавиц! Бежать отсюда, бежать! Да побыстрей, пока не встал над морем смертоносный гриб.

Нет, честное слово, не смотрите по сторонам. И не разговаривайте с людьми, озабоченными своими проблемами! Вы тут впервые и смотрите на то, на что положено смотреть новичкам. Хижина под крышей из пальмовых листьев приготовлена специально для вас. На легкой, из бамбуковой дранки, стене висят сувениры: акульи челюсти, полированные черепашьи панцири, подкрашенные кораллы и пестрые ожерелья из разноцветных ракушек. Уплатите шестьдесят полинезийских франков — и вы станете обладателем хрупкой мечты на капроновой нитке. За сто пятьдесят вам завернут ожерелье получше и скажут:

— Мерси.

За триста франков веселая продавщица повесит вам на шею настоящий шедевр, сработанный морем и искусными руками. Она проворкует с лукавой улыбкой:

— Дарю вам на память венок, который никогда не увянет…

За четыреста пятьдесят франков вам вручат полинезийский талисман: зуб голубой акулы в золоченой оправе на тонкой цепочке. Он будет оберегать вас в штормы. А вернувшись домой, можно небрежно бросить знакомым, что это подарок таитянской принцессы.

На карте Таити напоминает грушу. Два круглых острова — большой и маленький — соединены узким перешейком. Асфальтовая дорога вьется вокруг большого острова по самому берегу океана. И, выехав за околицу Папеэте, вы через сто одиннадцать километров вернетесь в нее с другой стороны.

И заранее не угадаешь, что тебя ждет за следующим поворотом. Вот в трех метрах от дороги розовый фламинго прицеливается к рыбешке, выскочившей на мелководье. А вон там стройная рощица железного дерева и заманчивая сень панданусов. Черная цапля задумчиво бродит вдоль берега. Неожиданно дорога врывается на плантацию ванили. Воздух настоен пряным ароматом.

А грот Мараа! Он спрятался от солнца в глубь замшелой скалы и тихо слушает, как с его сводов капли тюкают в прохладу озера. Можно, шалея от радости, гаркнуть в него:

— Я на Таити!

И он добродушно ответит глуховатым эхом:

— Я на Таити!

А вот мыс Венеры. Зеленый берег дугой охватил бухту. За спиной — горы с тонкими нитями водопадов. А впереди — бесконечные валы с намыленными гривами. Невдалеке от берега поставлен памятник мятежному кораблю «Баунти». А подальше, под сенью раскидистых крон кокосовых пальм, еще один невысокий каменный столбик и рядом — старая пирога с балансиром. Под пальмами шелестят многосильные бьюики и шевроле. Нагрелись от беспрерывного щелканья «кодаки» и «пентаксы». Туристы спешат увековечить себя на том самом месте, где великий Джемс Кук ступил на землю Таити. Можно разуться и, подвернув брюки, пройтись по мокрому от соленой пены песку. И неустанный прибой мягко лизнет пятки. Можно сфотографироваться вместе с отпечатками своих ног на черном вулканическом песке пляжа (есть, мол, и мои следы на Таити!). Но прибой слизывает все следы.

Я был чертовски наивен, если надеялся в Океании найти Бахметева. Я искал его следы на Фиджи, в Западном Самоа. И я свалял дурака, спросив о нем у знакомого в Папеэте.

— Узнаю русских, — рассмеялся он. — Чуть что, сразу начинают поиски. Какой тут Бахметев! Прикати завтра сюда сама Брижит Бардо, на нее никто не обратит внимания. Тут никому нет дела до других. Ведь это Таити.

Таити… Остров-космополит. Он забывает даже тех, кто прославил его. Для многих Таити был открыт не англичанином Уоллесом и не всеми последующими мореплавателями, посетившими острова Общества. Его открыл бывший биржевик Поль Гоген, отдавший Океании десять лет жизни. Кисть художника передала самую суть Таити. Но в Папеэте нет музея Гогена.

Мы помчались на мыс Таравао, где когда-то жил Гоген, надеясь найти там хоть какое-нибудь свидетельство памяти о художнике. Мы ехали очень быстро, и юркий ситроен успел проскочить три лишних километра. Вернувшись, мы увидели на краю канавы, у обочины дороги, два столба с поперечной доской. На доске черной краской надпись по-английски и французски:

На этом месте был дом, где с 1896 по 1901 год жил

ПОЛЬ ГОГЕН

Высокая трава у канавы, и все…

Умер Гоген на острове Хива-Оа в Маркизском архипелаге, куда он уехал в конце своей жизни. Там он и похоронен.

Сначала был бог Тики. Он создал землю и небо. Звезды и солнце. Океан и острова. Населил воду и сушу рыбами и животными. И создал человека. Утомившись от содеянного, он стал наблюдать, что из всего этого получится.

В самом центре Папеэте темный каменный Тики стоит рядом со своей женой и ребенком. Ему не поклоняются. На него облокачиваются, около него фотографируются. А он ошалело смотрит на творения рук человеческих. На сверкающее здание почтамта и неон фешенебельных отелей, на легкие яхты и пеструю, разноязыкую толпу, на трущобы и грязь, на зловоние и смрад, на визжащих в лужах поросят и чумазых полуголых карапузов. На роскошь и нищету, что живут бок о бок в Папеэте, в самом сердце Таити.

А у почтамта постоянная толпа. Каждый прибывающий на Таити в первую очередь идет к этому зданию из стекла и бетона. Даже пассажиры трансконтинентальных самолетов, делающих в Папеэте короткую остановку, сразу же направляются в просторный холл почтамта. Они торопятся сюда, чтобы поскорее отослать близким или дальним родственникам и знакомым очень важное сообщение: «Я на Таити!» Побывать на этом далеком клочке суши считается делом чести, и у окошка, где расторопный почтовый чиновник принимает корреспонденцию, всегда очередь. Счастливые владельцы пестрых открыток с видами Таити радостно выводят адреса. А довольные глаза смотрят на огромное настенное панно. Гоген это или искусная подделка? Может, этим стоит похвастаться перед далекими друзьями? Но они и так умрут от зависти, получив привет с Таити.

А в пятнадцати минутах ходьбы отсюда на берегу океана стоят стилизованные легкие бунгало. Травка вокруг них подстрижена, морское дно очищено от кораллов. Пальмы, папайи и хлебные деревья делают этот уголок земным раем. Но вход в рай стоит дорого. Туристические проспекты не хотят вводить в заблуждение и говорят коротко: рай стоит от десяти до двадцати долларов в сутки. Доллар равен восьмидесяти семи полинезийским франкам по официальному курсу. Можно, конечно, и не снимать бунгало. Можно купить его целиком, вместе с участком и куском берега. Это здорово: иметь собственный кусок тихоокеанского берега. Именно так поступила Мартин Кароль, французская кинозвезда. Она заплатила за дом на побережье три миллиона франков и теперь кутит здесь в свое удовольствие. Месяц кутежей, потом два месяца лечебница для алкоголиков. И снова месяц запоя. К этим циклам здесь уже привыкли.

Как при вавилонском столпотворении, на Таити собрались нации со всего света. Прельщенные экзотикой, сюда катят и наивные романтики, и пресыщенные прожигатели жизни. А некоторых судьба забросила на остров совершенно случайно. В крошечном Папеэте есть консульства Дании, Чили, Норвегии, Бельгии, Швеции, Австрии… А с кораблей и самолетов толпами сходят англичане, японцы, американцы, немцы. Разноязыкая речь. И не знаешь, кого больше в этой оживленной толпе на улицах города.

О Билле Рудольфе я слышал еще в Ванкувере. А теперь его шхуна с претенциозным названием «Сивайф» («Морская жена») стояла недалеко от «Зари». Белоснежная двухмачтовая посудина стоимостью сорок тысяч долларов. Билл не выглядел ни миллионером, ни пижоном. В своих холщовых брючках и полинялой майке он больше походил на бедненького студента или матросика с заштатной фелюги. Сорок тысяч долларов — огромная сумма даже для Канады, Но Билл может позволить себе, наняв целую команду, отправиться годика на полтора поплавать на своей собственной шхуне. Капиталы его отца приносят весьма солидный доход. И весь этот затрапезный вид ни больше ни меньше как мода. В разговоре с нами Билл даже посетовал, что у него нет дома в Ванкувере: приходится жить на воде.

В Папеэте я познакомился с Мишелем Кутюрье, сорокалетним французом, который уже лет пятнадцать как покинул Париж. Он укатил из столицы на мотоцикле. Алжир, Тунис, Нигерия, Кения… Он жил в разных странах месяц, два, иногда несколько лет. Зарабатывал репортажами, которые отсылал в журналы и на телевидение. В Австралии познакомился с австрийкой Марией. Дальше поехали вместе. Полгода живут на Таити. Живут в старенькой палатке. Тут и постель, и керосинка, и столик для работы. Рядом под куском брезента — верный друг мотоцикл. Мишель уже планирует дорогу по Америке и Азии.

И еще об одном человеке, встреченном на Таити, хочется сказать мне несколько слов. Это канадец Ярослав, уроженец Закарпатья. Во время войны он мальчишкой был отправлен на работы в Германию. Потом оказался за океаном. Работает на урановых рудниках в глухих районах канадского севера. Год на руднике, потом отдых на Таити, теплый океан, подводная охота. И снова рудник, экономия денег, чтобы иметь возможность еще раз побывать на острове. У Ярослава нет ни семьи, ни родственников, ни планов на будущее. Только рудник и Таити.

…Мы мчались с мыса Таравао в Папеэте. И вдруг рядом с асфальтом, у въезда на участок одной из вилл, табличка с русской надписью: «Чайка», и рядом нарисована распластавшаяся в полете птица, точно такая, как на занавесе МХАТа. Русская «Чайка» на Таити? Это было так неожиданно, что мы не поверили своим глазам.

На Таити живут десять русских. Разные причины забросили их на самый край света. По-разному сложилась их жизнь. Но она не баловала никого из них, и, казалось бы, какая-то общность судьбы должна была сплотить этих людей. Но десятку раздирают постоянные ссоры. Только двое — Протасьева и Мериманов каким-то образом ухитряются ладить со всеми.

Бывший штабс-капитан Рубен Суренович Мериманов покинул Россию в 1920 году. Некоторое время он жил в Стамбуле, работая шофером. Потом уехал в Париж и стал преподавать там плавание и верховую езду. Он считал, что устроился лучше многих. Быть наставником жокеев — это лучше, чем вышибалой в кабаке или джигитом в цирковой труппе генерала Шкуро. В начале второй мировой войны он ушел добровольцем в армию. Воевал за чужую страну, командовал чужими солдатами, потому что чувствовал себя обязанным защищать Францию, которую считал второй родиной. После предательства вишистов он бежал в Лондон, где создавалась новая французская армия. Теперь Мериманов на отдыхе. Но полковничьей пенсии не хватает. И он прирабатывает все той же верховой ездой. У него жена полинезийка и три дочери. Старшей лет девятнадцать.

— Я хочу отправить ее учиться в Московский университет дружбы народов. Может быть, там будет хоть сколько-то мест и на Океанию. Знаете, мне хочется, чтобы она увидела мою родину. Я-то наверняка уж ее не увижу.

О Наталье Александровне Протасьевой я слышал еще в Союзе. Дочь крупного московского адвоката в 1918 году уехала вместе с отцом из голодной Москвы в Одессу. Возвратиться домой уже не удалось. Оккупация немцев, гражданская война, бегство в панической неразберихе отступающих войск в Стамбул, потом Париж. Несколько месяцев отдыха на хлебной Украине обернулись десятилетиями эмиграции. С горя умерла мать, парализовало отца. Потом два неудачных замужества. В начале войны Наташа Протасьева вступила в группу борцов Сопротивления. Она расклеивала листовки, собирала сведения о немецких воинских частях, укрывала и помогала перебраться через границу американцам, англичанам, французам, бежавшим из немецкого плена. Два раза у нее жили русские офицеры, бежавшие из концлагерей. Провокатор выдал группу патриотов. Из десяти членов группы семеро расстреляны, трое отправлены на десять лет в страшную тюрьму во Френах. После освобождения — работа переводчиком в войсках союзников. А теперь Протасьева — датский консул на Таити. Ей шестьдесят два года. Я ожидал увидеть уставшего от жизни человека, но встретил живую, темпераментную женщину. Она весело смеется и шутит, скачет по шхуне и требует рассказать, как теперь выглядит проезд, ведущий от Большого театра к Большой Дмитровке.

Она не любит, когда ее зовут по имени и отчеству.

— Зовите меня Наташа. Я еще не так стара. И знаете что, расскажите мне лучше о Волге.

Перед прибытием в Папеэте телеграмма из Москвы сообщила нам, что Третьяковская галерея приняла для очередной выставки две картины художника Сергея Анатольевича Греза, которые он передал в дар галерее через экипаж «Витязя», заходившего с год назад на Таити. Нас просили сообщить эту приятную новость художнику, который уже лет тридцать живет на Таити и по происхождению русский. Он пришел на «Зарю» вместе с Протасьевой. Невысокий пожилой мужчина с гладким зачесом длинных седых волос. Здороваясь, он представился:

— Художник Грез, или попросту — русский изгнанник Сергей Анатольевич Черевков.

На шхуне из экипажа оказалась только вахта. Все уехали на экскурсию по острову, которую организовал Алексей Тараненко, владелец всех биллиардных на Таити. Мать Алексея, маленькая добрая старушка, живет в Гонолулу. Она сообщила сыну, что «Заря» приходит в Папеэте, и просила принять нас как можно лучше. И сын старался, как мог. Его внимание мы чувствовали все дни пребывания на Таити.

Ни капитана, ни начальника экспедиции на «Заре» не оказалось. Мы сидели втроем в душной кают-компании, распивали бутылку теплого «Синзано» и разговаривали. Когда они уходили, Грез сказал:

— Пожалуйста, приходите ко мне сегодня вечерком. Вместе с капитаном и начальником. Можете взять еще друзей. Я буду рад каждому русскому. Тем более приехавшему из России.

Вечером мы отправились к Грезу. Нас было четверо: Веселов, Матвеев, Цуцкарев и я. Километрах в десяти от Папеэте наш маленький пикап остановился перед таитянским бунгало, фасад которого украшала огромная палитра с кистями. Хозяин встретил нас в первой, самой большой комнате дома, которая была одновременно и гостиной, и мастерской.

— Добрый вечер, дорогие мои. Я бесконечно рад, что вы пришли ко мне. Давайте знакомиться: Сергей Анатольевич Черевков, или просто Грез, русский интеллигент, который вынужден хоронить себя на Таити, — он картинно бросил голову на грудь, всем видом выражая скорбь.

Пока шли взаимные приветствия и знакомства, я осмотрелся. Все стены были увешаны картинами. Масло, уголь, карандаш, гуашь. Одно огромное полотно еще стояло на мольберте, и набросок углем едва-едва позволял угадать будущую картину. По углам бюсты таитянок в гипсе и мраморе. Каменные полинезийские идолы и копия длинноухого с острова Пасхи. У входа висело распятие. И крест, и Христос были искусно сплетены из волокон кокоса. Огромная мастерская казалась тесной. Другие комнаты тоже были сплошь увешаны картинами. В первый момент мне бросились в глаза музыкальные инструменты. Они стояли на специальных подставках в правом углу от двери: большая гавайская гитара, два укулеле и наша русская трехструнная балалайка — старенькая, потертая, много повидавшая на своем веку. Сергей Анатольевич представил нам свою жену Манану — пожилую грузную таитянку и ее дочь — девушку лет шестнадцати, как все молодые полинезийки, грациозную и красивую. Пока мы отпускали дамам положенные в этих случаях комплименты, хозяин на минуту вышел в другую комнату. Он вернулся в длинной холщовой косоворотке с вышитым воротом и приполком, подпоясанный витым шелковым поясом с кисточками. Черевков заметил наше удивление. Он томно поднял руки и деланно трагическим голосом сказал:

— Я прошу вас, господа-товарищи, не удивляться моему виду. У меня две такие рубахи. Я надеваю их в наиболее торжественные и радостные дни жизни: на рождество, пасху, троицу, день взятия Бастилии, именины жены и свой собственный день рождения. Ваш визит ко мне — для меня праздник. Я надевал эту рубаху, когда ко мне приходили гости с «Витязя». Так что не судите строго старика. В этот вечер я хочу перенестись мысленно на свою родину. Я хочу провести его в кругу русских людей…

Мы сели за стол, и Манана принесла полиэтиленовое ведерко со льдом. Мы достали свои дары — «Советское шампанское» и две бутылки «Столичной». Борис Михаилович предложил тост за хозяина дома, который даже на Таити остался русским художником. В подтверждение он прочел телеграмму о выставке русских художников, где будут экспонироваться и две работы Греза.

— Теперь я могу спокойно умереть, — прочувствованно сказал хозяин дома. — Что может быть более приятным для русского художника, чем возможность попасть в фонды Третьяковки. Кстати, там была только одна моя картина. Вторая — работа Мананы. Я порой удивляюсь могуществу ее таланта. Дитя природы, выросшее в туземной деревушке внутри острова и никогда не видевшее большого искусства. Я с уверенностью говорю, что она — истинный талант, первая таитянская художница. Я порой удивляюсь ее работам, порой завидую их глубине.

В это время автор шедевров сидела с дочкой на письменном столе, прислушиваясь к непонятной речи мужчин. Обе пытались по мимике и жестам понять содержание разговора. Догадавшись, что речь идет о ней, Манана смущенно зарделась.

А за столом разгорался спор о живописи вообще. То ли от «Столичной», то ли от темы разговора — наш хозяин разгорячился.

— Скажите, — говорил он, — Почему за сорок пять лет вашей власти не появилось гениев? Я жду, жду. А их все нет и нет. Россия — это колосс, но почему вы не рождаете гениев?

— У нас есть хорошие художники, — заикнулся было Борис Михайлович.

— Где? Где? Покажите их мне. У меня была в гостях профессор Филатова с «Витязя». Тоже говорили об искусстве. Позже она принесла мне толстенную монографию о советской живописи. Но разве это художники? Посмотрите.

Он развернул книгу. На вклейках — репродукции картин Дейнеки, Герасимова, Грекова.

— Дейнека! Лауреат! Народный художник! Где тут искусство? В этих мужеподобных бабах? Это не женщины, а рабочая сила. Рыбачки сушат рыбу. Подумать только! А эти спортсменки! Их место не в картинной галерее, а в анатомическом музее — пусть будущие врачи изучают по ним человеческие мышцы. Но искусство — это не медицинский институт.

— Вам не нравится Дейнека. Нам нравится. Это дело вкуса, — сказал Матвеев, — Тем более что у нас есть и другие художники.

— Да, есть. Но их не отличишь друг от друга. Где гении?

Казалось, что он весь кипел от ярости. Вены на лбу вздулись, и лицо покраснело от напряжения. Сжатые в кулачки костлявые руки дрожали.

Нам не хотелось спорить. Матвеев примиряюще сказал:

— Ну ничего, у нас еще будут и свои Репины, и Суриковы, и Левитаны.

— Что?! — взвился Черевков. — Левитаны! И не надо этого еврея, примазавшегося к русскому искусству. А Репин… Неужели вам нравится Репин? Это же натурализм! А Суриков? Толпа безликих рож, называемая народом! А какой это к… народ!

— Кому что нравится, — сказал я. — Одному Репин, другому Ван-Гог, Гоген или Модильяни…

— Гоген! — снова взвился Сергей Анатольевич. — Этот подонок, изгадивший Таити. Ван-Гог — сумасшедший, для рекламы отрезавший себе ухо! Если я отрежу себе ухо, обо мне тоже напишут!

Ах вот что! Люди знают Гогена и не знают Греза, который прожил на Таити в четыре раза дольше знаменитого француза — целых тридцать лет. Он ненавидит того, кому подражал. А Черевков уже закусил удила. Он поносил всех и вся.

— Эти французы! Эта нация проституток! Они все продажны. И прославились только тем, что сами себя рекламировали. Хваленый Гоген — рисунка нет. Цвет? Он никогда его не чувствовал! Трупные пятна, обведенные черной краской. Но им нечем было хвалиться, и они, писали о нем, как и обо всей этой своре проходимцев, называемых импрессионистами!

— Ну это уж вы бросьте. А Ренуар, а Мане, Сёра… — но я не успел докончить фразы.

— Ренуар! Вы только послушайте — Ренуар! Его розовощекие девки, куда они годятся? Мане, Сёра, Сислей! Еще Руссо назовите! Это же все бесталанная сволочь, сволочь… Жалкая, вырождающаяся нация! Единственное, в чем преуспели, так это в разврате. Они и этого недоноска и подонка подняли на пьедестал гения!

— Вы о ком? — спросили мы, чтобы не попасть впросак.

— О Наполеоне!.. Великий император! Сволочи.

— Вы и его считаете бесталанным?

— Ха-ха! Бесталанным! Самовлюбленный фигляр — вот кто ваш Наполеон!

— Ну это вы зря, — сказал я. — Он был врагом России. Это верно…

— Молчите! Молчите, молодой человек. Я, кажется, вас ударю, пусть даже вы после и сотрете меня в порошок. Я не потерплю, чтобы это… называли гением!

Мы уже были не рады, что затеяли такой разговор. И у нас даже пропала злость к этому жалкому, завистливому человечку, который стирал с лица земли все человечество. Было просто любопытно встретиться с таким запасом ненависти. Ведь не каждый день видишь подобные уникумы. А он сидел, устало откинувшись на спинку стула, в изнеможении опустив руки. Голова его беспомощно запрокинулась, но сквозь полуприкрытые веки мелькнул злобный огонек.

Он поднялся, томно разгладил подол рубахи и стал говорить тихим голосом уставшего человека. Перед нами стоял расслабленный, дряхлый старик. Он говорил о художнике Эль-Греко, пересыпал свой рассказ французскими фразами и тут же, извинившись, начинал переводить их. И получалось, что на свете есть всего два великих человека: Эль Греко и Сергей Анатольевич Черевков. Один велик талантом, другой велик уже тем, что почитает его.

Все это время Манана и ее дочь сидели на столе и в особо смешных, по их мнению, местах нашего разговора начинали неожиданно хихикать и повизгивать. Чаще всего это было совсем невпопад, и поэтому нам тоже становилось смешно.

Чтобы сменить тему, мы заговорили о Таити.

— Я объехал полмира, — сказал Грез, — и всюду мне не нравилось. А здесь я живу уже тридцать лет и не могу расстаться с этим райским уголком. Здешний народ — взрослые дети. Они чисты, наивны и так близки к природе, что просто удивительно. Они лучше нас, европейцев.

— Это ваша дочь? — спросил я.

— Нет! Боже упаси! При всем моем уважении к этому народу я ни за что не дам имя полукровке. Я никогда не смешаю свою русскую кровь с кровью какой-нибудь другой нации!

Было уже за полночь, когда мы решили откланяться. Но Грез упросил нас просмотреть цветную короткометражку, которую он отснял месяца три назад на Маркизах. Любительский фильм, без особых претензий. Но мне запомнился один момент: у могилы Гогена — скромного серого надгробия — в картинно-грустной позе стоял Сергей Анатольевич Черевков.

Матвеев вызвал по телефону такси. В ожидании его мы вышли в тропическую темноту. Ночь благоухала ароматами невидимых цветов. Трели цикад и шорохи листьев наполняли ее таинственностью. И мы с Цуцкаревым решили идти пешком. Но не успели сделать и двух шагов, как рядом остановился автомобиль. Сидевший за рулем молодой француз предложил подвезти нас до порта. Оказывается, утром он был на «Заре». Ему понравилось там, и он предлагал нам совершить на следующий день экскурсию вокруг острова. Мы разговорились и узнали, что зовут его Колькой. Его мать еще девчонкой посмотрела русский фильм о каком-то мальчике. И она решила, что, когда выйдет замуж, своего сына обязательно назовет именем главного героя фильма. И теперь на Таити живет двадцативосьмилетний француз с русским именем. Разговор с ним как-то на время стер в памяти вечер, проведенный в обществе Греза. Но на другое утро Сергей Анатольевич позвонил сам. В этот день на «Заре» решили устроить обед с русскими щами, гречневой кашей, российскими разносолами и пригласить на него наших новых знакомых. Грез был среди приглашенных. То ли чувство неловкости за вчерашний вечер, то ли желание поломаться немножко заставили его позвонить, чтобы отказаться от приглашения. Расслабленным голосом он жаловался на недомогание и мигрень.

— Как хотите, — сказал я. — Вас приглашал капитан, а не я.

— Нет, я все-таки приду. Гречневая каша… Это будет каким-то общением с родиной, с Россией…

Вечером, накануне отхода с Таити, мы сидели в салоне, вспоминая встречи на этой земле. Не все оказывается таким, как ожидаешь. Многого вообще не удалось увидеть. И нас безумно утомила вся эта богатая публика, осаждающая Папеэте. Казалось, что стоит уйти в глубь острова, и там у подножия вулкана Орохена, на берегу горных озер и хрустальных ручьев, можно наконец встретить хижину добрых, приветливых таитян, посмотреть их танцы, послушать ритмичную музыку. Может быть, это удастся в другой раз. Я верил, что попаду сюда снова. Ведь я рвал белые душистые цветы тиаре, вдыхал их тонкий аромат. По старому поверью, тот, кто хоть раз понюхает тиаре, обязательно вернется на Таити. Тиаре — ямшан Полинезии.

Но в глубине души я уже понимал, что ничего этого нет и быть не может, что вся эта идиллия у меня в голове и мне просто жаль расставаться со своей наивной двадцатилетней. мечтой.

— Хау ду ю ду! — раздалось вдруг, и в салон вошли трое. Памела Джонсон — тридцатилетняя судья по детской преступности из Лос-Анжелеса — приехала на Таити отдохнуть. Два ее спутника — ихтиологи. Один живет в Оттаве, другой — в Вашингтоне. Через несколько дней они отправляются изучать фауну коралловых рифов вокруг острова Бора-Бора. Оба они встречались с советской экспедицией «Витязя», а канадец к тому же был в СССР. Поэтому держатся как старые знакомые.

— Как вам понравилась Калифорния? — спрашивает Памела.

Мы говорим, что это очень красивое место. Канадец в свою очередь сообщает, что Москва — это тоже «вери найс плейс»[3]. Мы соглашаемся и говорим, что канадский город Ванкувер прекрасен. И тут же узнаем, что нет ничего лучше, чем Киев и Ленинград.

— А вы видели таитянские танцы? — спрашивает канадец.

— Нет, не видели.

— Так поедем. Я обязан вам их показать. Сегодня в отеле «Таити» будут выступать лучшие танцовщицы.

Мчимся на окраину города. Пять дней мы тщетно искали выступления таитянских танцовщиков. В Папеэте нет театра. Нет даже постоянного места для выступлений национальных ансамблей. Да и ансамблей нет. В разгар туристского сезона в модных ресторанах устраиваются вечера таитянских танцев, где девушки и парни демонстрируют древнее искусство своего народа. Но мы так и не смогли поймать ни одного выступления. И вдруг такая удача. Отель «Таити» считается самым фешенебельным во всей Океании. Клиентов ошарашивают экзотикой. Огромная туземная хижина. Крыша из листьев пандануса, стены из бамбука. На стенах огромные раковины тридакны и водолазные шлемы с лампочками внутри. По углам горшочки с орхидеями. Тут можно заказать любой напиток: от нашей «Столичной» до кокосового молока и сока лиликои со льдом. И самые изысканные закуски. А если захотите танцевать — берите напрокат девушку любой нации. Их щебечущая стайка поджидает у стойки партнеров. Приглашайте, танцуйте, официант внесет это в счет. Публика разноязыкая. От стойки, расталкивая танцующих, пробирается пьяный. Босой, в потрепанных холщовых штанах и грязной рубахе, он кажется нищим среди респектабельной толпы. Он падает и, поднимаясь, хватается за чьи-то ноги. Новички недовольно шикают и просят метрдотеля убрать хулигана. Завсегдатаи дружелюбно улыбаются: о босоногом пропойце в Папеэте хорошо наслышаны. Став наследником четырех шахт в Пенсильвании, он начал быстро спиваться. Опекунский совет взял дело в свои руки и теперь выделяет Бобу всего… десять тысяч долларов в месяц. Он проматывает деньги на Таити, щедро платя за выпивки и дебоши. Боб садится рядом с нами. Узнав от соседей, что мы русские, он с трудом произносит:

— Вы коммунисты? Вы хотите меня съесть живьем? Ведь я капиталист…

Изящный метрдотель успокаивает нас:

— Не волнуйтесь. Он у нас добрый!

Нашим спутникам стыдно за соотечественника. Памела удивляется, почему мы не свернем ему челюсть. А канадец тактично предлагает:

— Поедемте отсюда. Таитянские танцы все равно отменены. Может быть, повезет в другом месте. Говорят, они бывают в «Королевском баре».

«Королевский бар» — обитель моряков. Прямо с корабля моряки спешат в клубы табачного дыма, зажатого между легкими стенами из бамбуковой дранки. В одной стороне — стойка, место для оркестра и граммофонный автомат. В другой — плотно друг к другу — крошечные столики. Посередине — свободный пятачок для танцев и потасовок. Пьяные морячки с французского эсминца топчутся в поисках «подруги». Матросы с торговых кораблей и пассажирских лайнеров подчеркнуто вызывающи. Старые таитянки с глубокими морщинами и слезящимися глазами ходят между столиками, предлагая голубые фиалки и венки из цветов тиаре.

И вот проигрывающий автомат бросил первый синкоп. На свободный пятачок выскочили разгоряченные пары. Смуглые босые таитянки, военные морячки в холщовой форме, парни с лайнеров — все слилось и замелькало у нас перед глазами. Плясали лихо, до исступления. Но каждый наблюдающий видел только девушку в огненно-красном платье. Вся она — от босых смуглых ног до черных как смоль волос — казалась единым ритмом. После танца девушка ушла к стойке, где ее ждал крепкий парень в узких джинсах и широкополой соломенной шляпе с гирляндой ракушек вместо ленты. Сжатые кулаки опущены на колени, смеющиеся глаза чуть-чуть прищурены, сочные губы, улыбаясь, открывают два ряда белоснежных зубов. Он чертовски красив. Военные морячки, плетущиеся за девушкой, робко останавливаются перед ним. Он молчит и только смеется одними глазами. Но им становится не по себе. И девушка, улыбаясь, смотрит из-за его плеча на незадачливых поклонников.

— Хотите, она станцует для нас? — спрашивает канадец. — Я ее хорошо знаю. — И он зовет девушку.

— Мое имя Сюзи, — говорит она на ломаном английском.

— Бродский, — представляется парень в джинсах. — Я вчера пришел из Ливерпуля. Простоим здесь дня три…

Он и вблизи хорош, этот Бродский. И улыбается как-то многозначительно, и пиво цедит медленно, сквозь зубы, чтобы поменьше говорить. А Сюзи, наоборот, хочет поговорить. Но она плохо знает английский.

— Я здесь три года… Родом с Маркизских островов. Мне двадцать лет.

Она обмахивается шляпой Бродского и ошалело смотрит по сторонам. Но ее расширенные зрачки, кажется, ничего не видят, Она, наверно, хватила наркотика. В Папеэте наркоманов много.

— Я здесь три года. И люблю выпить, потанцевать и поспать… — говорит Сюзи.

— Тише, бэби, — улыбается Бродский одними глазами. — Стил, бэби…

— Я такая горячая, такая горячая… — говорит Сюзи, обмахиваясь шляпой.

— Стил, бэби, стил, — убеждает он.

— Чем ты занимаешься? — спрашиваю девушку.

— Моя работа — любовь, — отвечает Сюзи, — Май джоб из лав.

— Тише, бэби, — говорит Бродский. А Памела грустно улыбается:

— Вот такие поставляют товар для моей судебной практики.

Автомат снова выбросил твист. И Сюзи поднялась.

— Я должна танцевать, — сказала она и, пошатываясь, пошла на свободный пятачок зала.

А в баре в это время назревала драка, и высокие круглые шапки полицейских уже показались у входа. Мы протолкались сквозь толпу и вышли в черную тропическую ночь. Аза спиной еще слышались страстные ритмы огненного танца.

На следующее утро наши знакомые пришли проводить нас. Они надели на нас венки из нежных цветов тиаре и дали последние инструкции: когда корабль немного отойдет от пирса, нужно бросить венок в море. Тот, чей венок приплывет к берегу, обязательно вернется на Таити.

Выбраны швартовы, дан самый малый ход. Между бортом и берегом расширяется полоска воды. Весь экипаж у борта. Водяная полоска все больше и больше.

— Теперь бросайте! — кричат провожающие. Все бросают венки в море. Я тоже бросаю. И ухожу в каюту. Мне все равно — доплывет мой венок до берега или нет, Кажется, я уже больше не хочу на Таити…

Есть на свете остров Таити. Это совсем с другой стороны земного шара. Говорят, что это самый счастливый уголок на свете. И музыканты на этом острове, играя на своих флейтах, дуют воздух через ноздри. И однажды я побывал там.