Вокруг света с «Зарей»

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Уже двенадцатый день, как мы ушли с Кубы. Прохладно. Спим в каютах, на вахту ходим в ватниках. Долго не брался за перо, потому что все время читал газеты. На теплоходе «Юрий Гагарин» нам подарили подшивки «Комсомольской правды» и «Известий» месяцев за восемь. Разобрали по номерам и читали все запоем, как самый захватывающий роман. А когда я закончил читать газеты, начался шторм. Три дня было восемь-девять баллов. Особенно зверствовала погода 1 и 2 мая. Одна волна ударила под ростры правого борта и выбила настил под шлюпкой. После тропиков швы рассохлись и без конопатки текли безбожно. А тут еще океан расходился не на шутку.

На этот раз мы учли ошибки предыдущего перехода. Горючего взяли больше, заполнив им даже водяные танки. Поэтому пресной воды в обрез. Утром открывают краны для того, чтобы только умыться. Но зато горючего хватит до Копенгагена. И ход прибавился. Восемь-девять узлов. А однажды подскочил почти до десяти узлов. Помогает ветер, помогает Гольфстрим. Но как-то мы уклонились в сторону от главного течения и напоролись на боковую встречную струю, а ветер, как назло, ударил прямо по носу. Скорость сразу упала. Снова пришлось брать ближе к берегам Америки, чтобы попасть в Гольфстрим. А через неделю нам пришлось пережить жесточайший шторм.

Накануне радист принял телеграмму, извещавшую, что на нашем пути разыгрался циклон. Он охватил огромный район. Сворачивать было некуда да и некогда. И мы решили идти своим курсом. Давление падало очень быстро. В ночь с 9-го на 10-е было 777 миллиметров ртутного столба, а через сутки только 747,5 миллиметра. И оно продолжало падать. Когда утром И мая я сдал вахту, начала разыгрываться крупная волна. Я лег спать, чувствуя по ударам в переборку, что буря крепчает. А в девять часов утра Касьяненко стал трясти меня:

— Вставай! Такого шторма я никогда не видел. Красота! Ветер двенадцать баллов и волна на полную катушку!

— Ветер я слышу и отсюда. А что касается качки, то я ее и так ощущаю — все время выбрасывает из койки.

Касьяненко ушел. Я отвернулся к стене и слушал, как с надрывом свистит ветер. Волны зверски били в борта, а когда они накрывали шлюпочную палубу, вода шумно сбегала к рострам. Люди бегали по палубе и что-то кричали, что-то хлюпало наверху. Но я сразу заснул. Очнулся, когда меня снова будили, на этот раз уже Маслов.

— Поди сними брифок! — кричал он на ухо. — Разорвало в клочья!

Я встал к обеду, чтобы успеть на вахту. И увидел погром, учиненный на шхуне. Обрывки брифока бились на рее ленточками и страшно хлопали на ветру. Антенну ионосферной станции разорвало. И вода откуда-то лилась в помещения, хотя все иллюминаторы и двери были задраены. Океана я еще ни разу таким не видел. Волны высотой метров по десяти — двенадцати. Они поднимались медленно, а затем с ревом обрушивались на шхуну. Они швыряли нашу скорлупку с такой пренебрежительной легкостью, что я был поражен, как мы еще не утонули. Но главное не величина, а вид этих волн. Они были голые, без этих самых пенистых грив, что поражают на картинах. Ветер не только срывал гривы, но и выхватывал массы воды прямо из впадин между волнами. Он закручивал крошечные смерчики над волной и швырял воду снизу вверх нам в лицо.

Обед накрыли в столовой команды, и тут за порцией холодной свиной тушенки мне подробно рассказали, что происходило, пока я спал. К рассвету буря так разыгралась, что даже наши ребята, привыкшие за рейс к штормам, видели океан таким рассвирепевшим впервые. Мы шли под одним брифоком и с включенным двигателем. Остальные паруса в такой ветер ставить было просто опасно. Да и ни к чему. Скорость и так переваливала за десять узлов. Мы просто неслись по волнам. Толя Кушнир в это время готовил обед и, чтобы проветрить камбуз, приоткрыл дверь. Манохин, дежуривший в столовой, открыл иллюминаторы. И вдруг в этот момент стала машина. Ветер мгновенно развернул шхуну бортом к волне. Вода рванулась через борт, хлынула в открытую дверь и иллюминаторы. Кастрюли мгновенно смыло с плиты, и Кушнир оказался по пояс в воде. Вода понеслась вниз по трапу, где у нас расположены гиропост, каюты доктора, второго и третьего штурманов, радиста, спириста и старшего механика. Позже радист, убирая каюту, выуживал в углах куски мяса из нашего обеденного борща. В одну секунду ветер расправился с парусом, разорвав его на ленточки. Нам, наверное, досталось бы еще. Но тут заработал двигатель, и мы вновь стали поперек волны. Волна все же не унималась и с такой силой ударила рабочей шлюпкой о кормовой срез шхуны, что лодочка сплющилась в один миг, а следующая волна выбросила ее за борт вместе с массивными литыми шлюпбалками, планширом и леерами. Теперь на корме у нас чисто, словно вылизано языком. Сразу с палубы можно нырять в океан. Коля Медовник привязался к рулевой и мастерит на корме поручни из канатов. На тот случай, если кого-нибудь подхватит волной. И самое удивительное, что осталось нетронутым окно рулевой, которое выходит на корму. Волна разбила шлюпку, вывернула шлюпбалки и стойки планшира, но пощадила тоненькое, хрупкое оконное стекло. Нам просто повезло. Если бы вода хлынула в рулевую, она наделала бы бед. Сейчас окно заколотили деревянным щитом. Вода побывала и в агрегатной, и в радиорубке, и даже прорвалась в машинное отделение через аварийный люк, чего, кстати, никогда раньше не бывало. Кормовая лаборатория после очередного удара волны напоминала подводную лодку. В иллюминаторы видна только бурлящая вода, которая мчится вперед, увлекая какие-то обломки дерева.

Два дня мы не могли попасть в кормовой рефрижератор. Боялись, что волна прорвется внутрь. Питались одними консервами. Сейчас в столовой все оживленно комментируют перипетии случившегося. Ведь это было самое серьезное испытание за все девять месяцев плавания.

Теперь все позади. Хотя есть еще и волна, и ветер. И если сейчас идти на север, нас разберет по бревнышку. Поэтому решили не огибать Ирландию и Англию с севера, а идти в Копенгаген кратчайшим путем, через Ла-Манш и Па-де-Кале.

Перед самым Ла-Маншем сгорела важная деталь в локаторе, которую нам прислали из Ленинграда в Гавану. А соваться в Ла-Манш без локатора — риск огромный. На дне его уже лежит несколько тысяч потопленных судов, можно оказаться в их компании, в этом самом «многолюдном» месте океана. Но все прошло как нельзя лучше. Погода стояла отличная: ни ветра, ни туч. А когда мы вышли в самую узкую часть Па-де-Кале, нам навстречу ринулись из Северного моря сразу семь огромнейших лайнеров. У форштевней кораблей поднимались белые усы. Лайнеры проскочили мимо нас дальше, на юг. Но впереди шли еще корабли и сзади тоже. Так что мы были в безопасности.

23 мая «Заря» прибыла в Копенгаген. У стенок порта ошвартованы суда под самыми разными флагами. Улицы, расходящиеся от порта, — сплошные магазины. Множество крошечных лавочек, где торгуют просмоленным канатом, рыбацкими сетями, стеклянными шарами-поплавками, штормовыми костюмами, сельдью, нехитрой утварью, одеждой, продуктами, и огромные, в несколько этажей, фирменные универмаги с эскалаторами, выставками-распродажами, моделями жилых квартир, кафе и ресторанами. Но в день нашего прибытия в Данию торговые улицы были безлюдны. Зато к многочисленным церквушкам и соборам тянулся бесконечный поток прихожан.

Все исторические достопримечательности Копенгагена, которые рекомендуется посетить, расположены в старой части города, недалеко от порта. Многовековые здания втиснуты в узкие кривые улочки, где за каждым поворотом, за каждым перекрестком вас всегда ждет что-то интересное. Если у вас много времени, вам на помощь придет фирма Карлсберг. Ее фирменный знак — белый медведь, рождающийся из пивной пены, — вы встречаете на каждом шагу. Фирма выпускает проспектики, на одной стороне которых реклама «самого знаменитого пива Копенгагена», на другой — карта с красными кружочками, где отмечено двадцать семь наиболее интересных мест города. Среди всех достопримечательностей фирма поставила на первое место свой пивной завод. Но каждый, кто попадает в столицу, начинает знакомство с городом с русалочки, которая сидит на светло-коричневой глыбе у самого берега рядом с причальными стенками, где швартуются многочисленные корабли со всех концов света. На противоположной стороне неширокого пролива гремят и пыхтят, сверкая электросваркой, корпуса судостроительного завода «Бурмейстер и Вайн». В шуме толпы, текущей по набережной, на фоне снующих кораблей русалочка как-то теряется. И первое время невольно разочаровываешься. Но только первое время.

Грустную сказку Христиана Андерсена о неразделенной любви пятнадцатилетней морской принцессы каждый знает с детства. С тех пор как ей разрешили покидать подводный коралловый дворец, она поднималась на поверхность моря и смотрела глазами, «синими, как море», на проходившие мимо корабли. Она полюбила молодого принца и заплатила за это большое чувство своей жизнью. Скульптор Эдвард Эриксен сумел очень тонко передать задумчивую прелесть андерсеновской русалочки. Вот уже более пятидесяти лет она встречает и провожает проплывающие мимо корабли. Она стала символом датской столицы. Открытки с изображением скульптуры, бронзовые и мраморные статуэтки продаются во всех магазинах и ларьках. В 1910 году владелец пивоваренного завода Карл Якобсен решил поставить памятник героине андерсеновской сказки. Его создание он поручил Эдварду Эриксену, которому самой подходящей моделью для работы показалась собственная жена Элине. Три года спустя бронзовая фигура русалочки была установлена у копенгагенской набережной. И сейчас покупатели открыток и статуэток русалочки помогают жить семидесятилетней вдове скульптора, которой поступают определенные отчисления.

Обилие скульптур и памятников на улицах и площадях города делает Копенгаген похожим на своеобразный музей под открытым небом. На берегу узенького канала Хольменс, что врезается в город огромной буквой «П», стоит памятник рыбачке. Говорят, что многие десятилетия она приезжала на одно и то же место у мостика через канал. Ее тележка была нагружена корзинами и ящиками со свежей рыбой. Весь Копенгаген знал ее, все привыкли видеть ее торгующей всегда на этом месте. А после смерти горожане поставили ей памятник И теперь эта рыбачка — уже каменная — стоит все на том же месте с большой камбалой в руках. А рядом — тележка, корзины и ящики из-под рыбы.

Огромный якорь на одной из площадей канала — памятник всем погибшим датским морякам. Перед ним никогда не увядают букетики живых цветов. Рядом с воротами порта, у невысокого модернистского здания, стоит старенький броневик — простая грузовая машина, наскоро обшитая листами толстого железа. Это памятник борьбы против немецко-фашистской оккупации во время второй мировой войны.

Не берусь судить, какую долю в государственном бюджете страны составляют доходы от иностранного туризма, но внимательное отношение к зарубежным гостям чувствуется в Копенгагене повсюду. На завоевание ваших карманов бросают массу соблазнов. Тут и отлично продуманные аттракционы парка Тиволи, и зеркальные витрины модных магазинов, и многочисленные музеи, и даже фолькетинг — датский парламент. Для посещения фолькетинга нужно приобрести за одну крону входной билет, и тогда огромный добродушный служитель проведет вас по тихим и торжественным залам заседания палат, с улыбкой покажет целую выставку карикатур, которые публикуют газеты партий-соперников, а в конце экскурсии проведет в кабинет премьер-министра и даже позволит набрать в авторучку чернил из флакона самого главы правительства. И пожалуй, самая красочная достопримечательность столицы — развод караула королевских гвардейцев. Этого зрелища не пропустит ни один гость Копенгагена. За полчаса до полудня на старинную площадь перед королевским дворцом стекаются сотни туристов, вооруженных до зубов фото-и кинокамерами. Когда старинные часы начинают отбивать полдень и из переулка, печатая шаг по брусчатке мостовой, появляется взвод гвардейцев, у вас невольно вырывается вздох изумления. Старинные мундиры, портупеи, высокие медвежьи шапки, ружья, вскинутые на плечо. Розовощекие молодые парни старательно отбивают шаг и выделывают замысловатые артикулы с винтовками. По их разомлевшим лицам струйками стекает пот, но они замирают на своих постах, совершенно не обращая внимания на галдящую толпу любопытных.

Разумеется, мы не все смогли увидеть в Копенгагене — слишком мал был срок нашего там пребывания. Очень запомнилась встреча с Херлуфом Бидструпом, который пришел на шхуну накануне нашего ухода из Копенгагена.

И снова мы в море. Раннее утро, но уже светло. Сейчас даже в двенадцатом часу ночи сереют дремотные сумерки, а в два на востоке уже загорается утренняя заря. Мы в преддверии белых ночей. И до Ленинграда осталось миль двести — около полутора суток ходу. Теперь мы уже в своих водах. Прошли с юга между материком и островами Сарема и Муху. Видны берега.

Ночью прошли остров Мощный (бывший Лавенсаари), и Борис Васильевич позвал меня на мостик, чтобы показать, где он провоевал почти всю войну. Отсюда до Ленинграда всего пятьдесят четыре мили. И это моя последняя вахта на «Заре».

Совсем рядом проплыл Кронштадт. Потом мы рассматривали в бинокль Ломоносов, Петергоф, Стрельню. А затем вошли в канал. Какой-то катер носился вокруг нас, и молодой парень, увешанный фотоаппаратами, кричал:

— Почему вы идете без парусов? Поднимите все паруса! Мне нужен снимок в завтрашний номер…

К полудню 2 июня «Заря» ошвартовалась у набережной имени лейтенанта Шмидта. Я выскочил сразу на берег и прошел вдоль борта шхуны шагов десять. Даже не верится, что под ногами не какой-то тропический остров, а наш, Васильевский. За рекой горит купол Исаакиевского собора. Наконец-то мы дома.