Вокруг света с «Зарей»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вторые сутки идем из Гонолулу на северную петлю. И вторые сутки не прекращается болтанка. Доходит до шести баллов. Вот тебе и спокойная зона тропиков. А что нас тогда ждет на севере? Как-то, еще на «Симферополе», старый морячина Стефан Федорович Костенко рассказал об одной примете моряков: если корабль, уходя в первое плавание, сразу попадает в спокойное море, то всю жизнь он будет избегать штормов. Но если в первый же день рейса его прихватила буря, так это уж до самой смерти его будет трепать как неприкаянного. Эта примета несколько раз подтверждалась, и ребята с «Симферополя» быстро в нее уверовали. Мы шли тогда порожняком из Ливерпуля в Гибралтар, оставив в Ирландии и Англии весь груз. В Ливерпуле встретили болгарских моряков, которых всего два дня назад в Бискайском заливе трепал двенадцатибалльный шторм. И радио каждый день сообщало о непрекращающихся бурях. Но когда через два дня мы достигли этого района, Бискай был зеркально спокоен. Ласково светило осеннее солнце. Мы пришли в Гибралтар, и эфир вновь наполнился сигналами «SOS». Бискай принялся за обычную свою работу — топил суда.

Наверное, «Заря» делала свои первые шаги в самую штормовую погоду. Очень уж часто мы попадаем во всякие переделки. Но мы привыкли и даже сейчас при шести баллах, едва стемнеет, умудряемся смотреть на ботдеке фильмы, привязав киноаппарат к ящику. А ночная вахта развлекается тем, что по утрам собирает на палубе летучих рыб. Улов невелик: одна-две рыбы за ночь. Но и это какое-то занятие. Лучше всего улов у меня. Я хожу с фонарем отмечать двойной компас еще затемно и первым нахожу рыбу, которую не успело смыть волной.

Наш экипаж стал меньше: из Гонолулу пришлось отправить домой заместителя начальника экспедиции Александра Андреевича Майорова. У него давняя хворь: язва желудка. Наш доктор настоял на немедленной госпитализации. Дальше в рейс Майоров идти не может — в любой момент жди прободения. А вера в успех сложной операции на нашей пляшущей скорлупе довольно призрачна. Мистер Смит, представитель компании по обеспечению и снабжению судов, предложил оставить Майорова в клинике в Гонолулу. Но бросать своего больного товарища на краю света мы не рискнули. Да и цену американцы заломили неслыханную: пятьдесят долларов в сутки. Мистер Смит заказал билет на самолет, и в ночь перед нашим уходом на север Майоров улетел в Ленинград.

И вот уже вторую неделю ползем вверх по карте, в районе, столь далеком от судоходных троп. По плану мы должны были идти на северо-запад и, достигнув ста восьмидесятого меридиана, повернуть от него на северо-восток и лечь на курс пятьдесят — шестьдесят градусов. Когда мы будем на широте сорок два градуса тридцать минут, развернемся и пойдем на юг, обратно в Гонолулу. Это планы. А пока что, свернув от ста восьмидесятого меридиана, идем примерно по тридцать шестому градусу северной широты. Уже холодно. Вчера шел дождь. А сегодня под вечер выпал град. Не верится, что всего десять дней назад мы изнывали от жары в Гонолулу, мечтая о глотке холодной воды. Дней семь шли при легкой зыби. Но вот уже третий день нас здорово швыряет. Опять в голове гул.

Обычно в теплые дни мы почти круглые сутки на воздухе. Но сейчас от сырого ветра, брызг и дождя все прячутся по каютам. На верхней палубе остается вахта, да во время парусных авралов выходят все, кто расписан по парусному расписанию. Тогда наши ребята больше похожи на рыбаков: штормовые брюки, куртки и рыбачьи шляпы, болотные сапоги чуть ли не по самый пояс. Они тяжелы и громоздки, но абсолютно не пропускают воды. Ребята давно уже освоили парусное дело. И постановка, и уборка парусов не отнимает много времени, тем более что каждый хочет побыстрее уйти с леденящего ветра. Беда, что ветер часто меняет и направление, и силу, и тогда снова все по авральной трели выскакивают наверх. Но кончился аврал, палуба пустеет, и снова паши ангелы-хранители — рулевой, впередсмотрящий и штурман — остаются одни лицом к лицу со штормовым океаном. Специальные резиновые брюки и накидки делают их похожими на пришельцев из других миров.

Странная штука — нам плавать еще минимум полгода, а люди уже подсчитали, сколько дней осталось до встречи с родными. Профессия газетчика выработала у меня определенное отношение к путешествиям. Независимо от расстояния (тысяча верст или какой-нибудь десяток) я отправляюсь в путь с радостью и не особенно думаю в дороге о возвращении — за время работы в редакциях ко всяким разъездам до того привык, что в поезде, самолете, автомашине и даже шагая по степи чувствуешь себя как дома. Может быть, поэтому мне непонятны переживания других.

Каждую полночь Клименко будит меня одной и той же фразой:

— Вставай! У тебя отличная возможность…

— Какая? — не понимаю спросонья.

— Пойти на вахту!

Это значит, что время его дежурства кончилось и он идет отдыхать, а я должен буду стоять до четырех утра у научных приборов, пока меня не сменит Сидоров. Но сегодня Клименко изменил традиции.

— Вставай, старик! — трясет он меня за плечо. — На небе потрясающая штука: «глаз бури»!

Раздетый выскакиваю на шлюпочную палубу. В океане невероятная неразбериха мечущихся пенистых валов. Увенчанные белыми гривами, они несутся на шхуну со всех сторон, легко перемахивают через борт, и тогда внизу, на палубе, вровень с бортами начинают гулять веселые водовороты. Шхуна под ударами волн бросается из стороны в сторону, будто хочет пуститься в пляс. Но мы не смотрим в океан. До боли в суставах вцепившись в леер, мы глядим в небо, чистое черное небо в золотых звездах. Будто происходит все это не в океане, во время шторма, а в тихом зале Московского планетария. Так вот как выглядит центр циклона, прозванный романтиками «глазом бури»! Дьявольское бешенство волн, и нет ветра, и абсолютно чистое небо. Редко кому удавалось видеть его. Ходили легенды, что моряк, смотревший в «глаз бури», не вернется на землю…

Вчерашняя радиограмма из Гонолулу предупреждала о приближении шторма. Мы хотели оставить его в стороне и сменили курс. Сначала шли на восток, потом повернули на юг. Но попробуй схитрить с нашим шестиузловым ходом. Мы хотели пройти краем циклона, а неожиданно влетели в самый его центр. И теперь над головой это чистое небо, а впереди отчетливо маячит невеселая перспектива: вырваться из этой свистопляски можно, только прорвав кольцо десятибалльного шторма. Сообщили о границах циклона. Шторм охватил район от пятнадцатого до сорокового градуса северной широты, от ста восьмидесятого меридиана дальше на восток. Бежать некуда и помощи ждать не от кого. До земли тысячи миль, а кораблей в этих местах не бывает. В кормовой лаборатории, тесно уставленной приборами, я застаю Бориса Васильевича. Жара здесь тридцать градусов. А он в плаще, и струйки соленой воды сбегают на пол. Обычно такой аккуратный, Борис Васильевич не замечает их. Он смотрит на барометр, счетчик лага, хмурится и что-то напряженно считает. Мне понятна его озабоченность. Работая на полную мощность, машина едва-едва выжимает полтора-два узла хода. На ленте барографа черная линия: давление резко падает. Есть над чем задуматься. В центре циклона волны не имеют постоянного направления. Мы все время меняем курс, чтобы носом встретить их несущиеся полчища. Мы вертимся на крошечном пятачке в северной части Тихого океана. Нам некуда бежать. Нам остается только ждать.

Нас на «Заре» тридцать пять человек: капитан, штурманы, матросы, машинная команда, научная группа, кок, пекарь, доктор… Но мы все время чувствуем присутствие тридцать шестого члена экипажа. Тридцать шестой — это сама шхуна. Мы срослись с нею, стали одним целым. Вы видели на старинных гравюрах парусники? Так вот, поставьте рядом с бизанью такого парусника параболу локатора, опутайте стеньги антеннами от радиостанции и научных приборов — и получите шхуну «Заря». Конечно, каравеллы Колумба размером были еще меньше. Но тридцать семь метров и пятьсот восемьдесят тонн — это тоже не бог весть что. Вы знаете, что такое тридцать семь метров? Если весь наш экипаж, все тридцать пять человек — штурманы, рулевые, наука, кок, пекарь, доктор, стюардессы и радист, — если все мы возьмемся за руки, то получится хоровод от кормы до носа. Тридцать семь метров — это невероятная теснота в каютах. Это запас топлива, воды и продовольствия максимум на тридцать суток (умываться только утром, пресный душ — только в портах). Тридцать семь метров — это двигатель всего в триста лошадиных сил. Это экономия во всем, самом необходимом.

Но мы любим нашу шхуну. А если когда и обзовем ее в сердцах «деревянным корытом», то ведь это сгоряча, да и не всерьез. Чего не случается между своими людьми?

Мы и на этот раз перехитрим шторм. Это уж точно. Он начинает раскручиваться не на шутку. Буквально за три-четыре часа разыгрался такой ветер, что временами доходит до десяти баллов. В лаборатории духотища. Все задраено, а от работающих приборов идет тепло. Можно включить вентилятор. Но я один раз уже включал. Тоже в качку, а потом выгребал воду, стоя в ней чуть ли не по щиколотку. В лаборатории жарко, и приходится раздеваться до трусов. Ходить в научный салон отмечать двойной компас не нужно: на верхней палубе можно выскочить за борт, и тогда поминай как звали. Да и все эти отсчеты ничего не дадут, диски двойного компаса вертятся от качки, и можно намерить такого, что после придется разгадывать, как ребус. Мы все гонимся за поворотами ветра. А он как с цепи сорвался. Каждые полчаса ко мне спускается капитан. Он все время на мостике следит за сменой курса. Борис Васильевич недовольно косится на мой несколько экзотический костюм. Но, посидев пять минут, сбрасывает плащ и расстегивает китель. А мне-то в духоте париться целую вахту.

В четыре часа пробираюсь в столовую. У нашей вахты завтрак — лучшее время суток. Это совершенно точно. Еще когда идешь будить сменщика, слышишь из камбуза запах кофе или чая. Вам приходилось когда-нибудь вдыхать запах крепкого черного кофе вперемешку с запахом соленой воды и просмоленных канатов? Если не приходилось, знайте, что нет ничего лучше этого запаха. Куда там, к черту, жасмин. Черный кофе и канаты пахнут приятнее. И честное слово, идешь на этот пряный дух в столовую не из-за того, чтобы поесть. Завтрак — это не только еда. Вернее, не столько еда. Это разговор. Даже не разговор, а так себе, каляканье о том о сем и ни о чем. Может, кто-то вспомнит старую историю, или случай из жизни, или анекдот. Неважно, что этот анекдот каждый знал давным-давно и сам уже миллион раз рассказывал друзьям и знакомым. А некоторые истории слышаны и переслышаны вот тут же, в столовой, за этим же пыхтящим чайником. Дело не в этом. Серьезно, совсем не в этом. Просто нам приятно послушать морские байки, пока усталость не возьмет свое. И тогда мы плетемся в каюты. Нам нужна эта неторопливая беседа, как снотворное. Да и если уж говорить начистоту, мы не так часто повторяемся. Нет, честно, повторяемся мы нечасто, да и то, если того стоит сама история. А истории у нас бывают интересные.

Сейчас, в шторм, начинаются были, россказни о всевозможных морских случаях, которые больше смахивают на небылицы. То кто-то вспомнит, как был во время шторма разломлен надвое «либертос» (корабль из известной серии «Либерти», которые во время войны строились в Америке для перевозки военного снаряжения). Когда случилась такая беда, то носовая и кормовая части вроде бы носились по морю до конца шторма. Не тонули из-за водонепроницаемых переборок. Нам этот вариант не подойдет. Водонепроницаемых переборок у нас нет. И если что случится, то долго на плаву «Заря» не продержится. Третий механик Ермак рассказал случай, как во время шторма в Охотском море их «лапоть» был взят на буксир эсминцем и они пришли с ветерком в Петропавловск-на-Камчатке раньше положенного срока. И этот случай не про нас. В прошлом рейсе «Зарю» уже брали на буксир и вели от Гавайев до Владивостока. Но сколько порвали стальных тросов и якорных цепей! (Кто-то предложил использовать для буксировки якорные цепи.) Все дело в том, что шхуна наша обладает огромной остойчивостью. «Заря» не режет волну. Она взбирается на нее, а потом скатывается, как с горки. Поэтому-то и получается такая амплитуда колебания и дьявольские рывки на буксирных концах. Толстенные тросы летят, как нитки.

Мы засиделись уж слишком долго. Дым сигарет плыл под потолком в несколько слоев, лениво слоясь и клубясь, будто грозовые облака. Открыли иллюминатор. На секунду. Но волна только этого и ждала. Она обдала всех с ног до головы. И чай стал сладко-соленым. Пришлось расходиться.

Двери всех кают науки открыты в салон. Никто уже не реагирует на непрекращающийся звонкий гул волчков гироплатформы прибора. Совсем наоборот, стоит упасть напряжению, как тон жужжания меняется и все выскакивают в салон, чтоб подхватить падающий шток, на котором укреплены датчики. Но вот к воде люди привыкнуть не могут. За недели, проведенные в жарком климате, корпус успел рассохнуться. Вода находит какие-то щели и сочится с потолков. У Маслова в каюте целая система водоотлива. К потолку приколоты куски бинтов, их концы сходятся в полиэтиленовую воронку, от нее к полу тянется тонкая хлорвиниловая трубочка, по которой вода стекает в графин. У Касьяненко агрегат попроще: он прилепил изоляционной лентой к потолку полотенце и каждый час выжимает его.

Целую неделю нас швыряло. Я было пытался писать. Но ничего не получалось. Ни ручку, ни тетрадь в руках не удержишь: бросает из стороны в сторону. Но последние дни перед Гонолулу выдались спокойные, и мы все снова были на палубе.

Есть у нас лот, древнее приспособление, которым пользовались последний раз для ловли тунцов лет пять назад, когда капитаном плавал страстный рыболов Можара. Лот — это полкилометра стального троса, намотанного на барабан. В Гонолулу мне подарили блесну на тунца с отличным стальным поводком, яркими фазаньими перышками для украшения и резиновым амортизатором. Я возился недолго над сооружением орудия лова. Пропустил трос через скобу шлюпбалки и стал вытравливать за борт. Когда осталось на барабане метров сто, поставил на стопор. Жду день, жду два. Но хоть убей, не клевало. К вечеру я сматывал весь трос на барабан, стараясь, чтобы он ложился прямыми рядками, не сбивался в колышки. На это уходило полчаса, не меньше. Но вот однажды я выбираю лесу и вижу на крючке и всем стальном поводке волокна хрящей и мяса. Мой поводок размочален, и кое-где пряди стальной проволоки порваны. Значит, кто-то сидел. Я просто прозевал момент клева! Либо рыба сама сорвалась, либо ее на крючке сожрали соседи по океану.

Да, вытащить рыбу мудрено, даже при нашем тихом ходе. Шхуну остановить нельзя. А шесть узлов плюс скорость намотки троса — это для рыбьих челюстей чувствительная нагрузка. Явно они не выдержат.

Завтра утром приходим в Гонолулу. А вчера пересекли Северный тропик. Момент, что и говорить, радостный. Самое главное — благополучно окончили северную петлю. Все-таки четыре тысячи миль. А впереди четыре месяца тропического тепла и солнца!

Мы пришли в Гонолулу 15-го, в обед. Задержались потому, что вдруг отказал главный двигатель, а ветер был совсем не тот, что нужен. Кое-как добрались до порта и стали у стенки. При этом едва не приключилась беда. Когда подошли к пирсу, капитан по телеграфу передал в машину: «Самый малый вперед!» А телеграф что-то напутал и выдал: «Самый полный!» Ребята пустили двигатели на полные обороты, и мы ринулись вдоль пирса, мимо своего места швартовки и группы встречавших. Как-то удалось погасить ход, а то неизвестно, чем бы это кончилось.

В Гонолулу нас ждала толпа знакомых, жара и рождественские елки. За две недели до рождества все полны предпраздничных забот: покупают подарки детям и знакомым, готовят продукты к праздничному столу, который не обходится без традиционной индейки.

Мы влетели в Гонолулу в самый разгар предрождественских страстей. Все центральные улицы в традиционных елках. Правда, елки из пластмассы, но выглядят наряднее настоящих. Под жарким солнцем елкам неуютно. Они прячутся в тени кокосовых пальм и за зеркальными витринами универмагов. Магазины торгуют вовсю, спеша сбыть в праздничный бум залежавшиеся товары, сдобрив их крестиками, снежинками, свечами и рожицами ангелов. У входа в магазины зазывалы беспрерывно звонят в серебряные колокольчики. Внутри из динамиков и усилителей льется мелодичная органная музыка Баха и Гайдна, негритянские рождественские спиричуэлсы. Вот через толпу на радость малышам пробирается в яркой красно-белой шубе настоящий Санта-Клаус. Он, как и полагается деду-морозу, при роскошной заиндевелой бороде, в мохнатой шапке, осыпанной слюдяными звездами, с посохом и вместительным мешком гостинцев. Ему душно: на улице жара, крупный пот льется по его разгоряченному лицу. Он заскочил в магазин, чтоб хоть чуть передохнуть в атмосфере аэр-кондишен и выпить у автомата бутылочку холодной кока-колы.

Чуть дальше от центра города, где около одно- и. двухэтажных коттеджей зеленеют клочки стриженых лужаек, хозяева домиков устраивают кукольные сценки, изображающие рождество Христово. Тут и ясли, и овцы, и дева Мария с Иосифом, рядышком толпятся изумленные волхвы. А на соседней елочке над их головами уже зажглась серебряным светом звезда из фольги, что возвестила людям о рождестве бога. По этим сценкам можно судить о достатке владельца дома. Около одной виллы, затерявшейся в тропическом саду, под раскидистыми пальмами сделано несколько сцен, иллюстрирующих почти все евангельские приключения Спасителя — от рождения и бегства в Египет до распятия и вознесения на небо. А чтобы напомнить, что в свое время бог-сын «ходил по морю, как по суху», его полутораметровую статую поставили в бассейне с водой.

Приближение праздника не только видишь, но и слышишь. Динамики разносят религиозные гимны по всему городу. Из открытых настежь дверей бесчисленных церквушек и соборов все время доносится пение.

Нам не пришлось увидеть самих рождественских праздников, так как «Заря» уходила из Гонолулу за несколько дней до рождества. Но все-таки нам удалось побывать на елке в одной американской семье.

Однажды к нам на шхуну пришел молодой американец, хорошо говоривший по-русски, и пригласил нас в гости к своему другу, где для детей готовилась елка. Мы провели прекрасный вечер в обществе этих простых американцев. Танцевали, играли с детьми, смотрели любительские фильмы. Маленькая убранная елочка стояла во дворе под сенью пышного банана. Видимо, широкие банановые листья должны были защищать ее от дождя. Под елкой лежали пакеты с рождественскими подарками, которые дети получают в сочельник. Но ради нас традиция была нарушена, и подарки детям раздали в этот же вечер. Каждому из нас тоже кое-что перепало от щедрот Санта-Клауса.

Накануне отхода «Зари» из Гонолулу русское отделение университета устроило в нашу честь вечер. Студентам хотелось отблагодарить нас за тот прием, какой мы оказывали им на нашем судне. Под конец вечера студенты хором исполнили традиционную прощальную гавайскую песню «Алоха оэ». Один из них переводил нам певучие слова этой песни:

А на следующее утро мы уходили из Гонолулу.

Мы уходили с Гавайев на Фиджи, в далекую страну, с другими нравами и обычаями.