Второе пришествие в гневе

ГЛАВА XIX ТОКИО, ПЯТНИЦА, 10 АВГУСТА 1945 ГОДА

Несмотря на все заверения Молотова, донесение Сато об объявлении Советским Союзом войны Японии так и не было передано. Его задержали на Центральном телеграфе в Москве. Правда, часом позже русские сами сообщили об этом по международному радио. Это сообщение было перехвачено радиослужбой японского министерства иностранных дел в Токио. Последние надежды министра иностранных дел Того начать переговоры с американцами через посредничество СССР рухнули. Хотя эти надежды всегда представлялись как совершенно иллюзорные, Того пришел в такую же ярость, как Хэлл в день нападения на Перл-Харбор. Он заявил, что Советский Союз нанес Японии предательский удар ножом в спину.

Информация о вступлении России в войну была немедленно передана премьер-министру Судзуки. Судзуки отнесся к этой информации спокойно.

— Это, возможно, позволит нам быстрее закончить войну, — заметил он. Старый моряк, герой Цусимского сражения, Судзуки философски относился ко многим жизненно важным вопросам. Теперь премьера интересовало только мнение императора: готов ли тот к немедленной капитуляции? В дворцовых кругах Судзуки узнал, что Император готов на все во имя быстрейшего наступления мира.

Выяснив это, Судзуки немедленно собрал кабинет на «чрезвычайное совещание». Это произошло 9 августа в одиннадцать часов, т. е. всего за минуту до того, как «Толстяк» взорвался над Нагасаки.

— При существующих обстоятельствах, — открыл совещание Судзуки, — я пришел к заключению, что у нас осталась единственная альтернатива: принять Потсдамскую Декларацию и тем самым завершить войну. Я хотел был услышать ваши мнения по этому поводу.

Никто из министров не произнес ни слова.

— Почему вы все молчите? — спросил адмирал Ионаи. — Нам никогда не удастся решить ни одной проблемы, если мы честно и откровенно не выскажемся по этому вопросу.

Три других «военных» министра с открытым негодованием отнеслись к готовности Судзуки капитулировать, хотя известие о вступлении Советского Союза в войну ошеломило их даже больше, чем атомная бомбардировка Хиросимы. В этот момент в помещение, где собрался кабинет, вошел офицер с донесением о взрыве над Нагасаки второй атомной бомбы.

Эта страшная новость в совокупности с донесениями, пришедшими из Маньчжурии, сделало сдержанное негодование «военных» министров — генералов Анами и Умедзу и адмирала Тойода — совершенно открытым.

В глубине душе все трое понимали неизбежность капитуляции, но упрямо отказывались принять Потсдамскую Декларацию даже при условии сохранения Императора на троне. Они настаивали на допольнительных условиях: чтобы т. н. «военные преступники» судились в Японии по японским законам; чтобы армия была демобилизована самими японцами, а количество оккупационных сил было бы ограниченным.

Министр Иностранных дел Того тщетно пытался вернуть военных к реальности. Зная, что Япония близка к полному краху, союзники без сомнения отвергнут все эти претензии, которые могут только отдалить наступление мира. Имеют ли военные хоть какую-нибудь надежду на победу?

Военный министр Анами такой надежды не имел, но желал, чтобы Япония прошла еще через одно великое сражение — войну на собственной территории.

— Сможете ли вы предотвратить высадку противника на наши острова? — в открытую поинтересовался Того.

— При удаче, мы сможем разбить врага еще до того, как он успеет высадиться, — ответил генерал Умедзу, — В любом случае, я могу с уверенностью заявить, что мы уничтожим большую часть американских сил вторжения. Мы способны нанести им такой удар, от которого они никогда не оправятся.

Того пожал плечами, — Что это изменит?

В случае необходимости, американцы осуществят второе вторжение, а затем — и третье. И нам все равно придется капитулировать.

После трех часов жаркой дискуссии ни до чего договориться не удалось. Судзуки прервал совещание, сообщив об отсутствии результатов маркизу Кидо.

— Остался единственный выход, — сказал адмирал Хранителю Печати. — Нужно сделать так, чтобы решение принял Император.

Это было весьма смелое предложение. Какой бы мощью не обладал Император, он традиционно не мог выступать с политическими инициативами. Но маркиз Кидо был согласен с тем, что только экстраординарные действия Трона способны спасти Японию. Без колебаний Хранитель Печати разъяснил обстановку Императору. Его Величество согласился с тем, что пришла пора нарушить традицию. Собравшийся после обеда кабинет был не более результативен, чем на утреннем совещании. Военные снова сомкнутым строем выступили против гражданских министров. Исключение составлял только адмирал Судзуки, твердо убежденный в том, что продолжением войны уже не достичь ничего. Будет только хуже.

— Нам нужно думать сейчас, как сохранить и возродить нашу страну, — сказал премьер. — Поэтому мы должны забыть о «спасении своего лица» и как можно быстрее капитулировать.

Слова премьера еще более разъярили военных. Почти не скрывая своей откровенной враждебности к премьеру, военный министр Анами заявил:

— Можно не сомневаться в том, что мы нанесем противнику тяжелейшие потери, когда он посмеет вторгнуться на наши острова! И нет ничего невозможного в том, что обстановка при этом изменится самым коренным образом, и предсказываемый вами наш разгром обернется полной победой!

Более того, заметил военный министр, подразделения армии и флота откажутся выполнить приказ о капитуляции. Они просто не сложат оружия, и все! Они хорошо знают, что японский закон и японские традиции запрещают капитуляцию! А потому у нас нет никакой реальной альтернативы, как продолжать войну!

Однако четыре гражданских министра — сельского хозяйства, торговли, транспорта и военных запасов — придерживались совершенно другого мнения. Народ на грани полного изнеможения и голодной смерти. Сражаться больше нет никаких сил.

Анами грубо и нетерпеливо перебил их речи:

— Все это понимают, но честь нации требует от нас сражаться до конца!

Ругань и бесцельные дебаты продолжались до самого вечера. Военный министр казался еще более упрямым и непреклонным, чем прежде. Некоторые предполагали, что Анами просто играет в какую-то собственную игру, называемую по-японски «харагей». Если он искренне верит во все то, что так страстно отстаивает, то должен подать в отставку, за которой, согласно закону, последует роспуск кабинета и формирование нового. Правда, никто не мог поручиться, что новый кабинет не будет также раболепствовать перед милитаристами, как и предыдущий.

Премьеру Судзуки уже стало очевидно, что кабинет самостоятельно не способен прийти к какому-нибудь конкретному решению. Последней надеждой оставался Император.

Объявив перерыв в заседании, адмирал Судзуки позвонил во дворец и попросил немедленно собрать совещание в Высочайшем присутствии. Для этого нужно было представить соответствующее прошение, скрепленное, помимо всего прочего, личными печатями начальников штабов армии и флота. Предвидевший это начальник дворцовой канцелярии Сакомицу уже убедил адмирала Тойода и генерала Умедзу поставить свои печати на прошении и находиться в готовности, т. к. совещание может быть назначено в любой момент.

В пределах часа взволнованные и озадаченные министры, вызванные без всяких объяснений, начали по одному прибывать во дворец. При свете луны они вылезали из своих автомобилей и в сопровождении камергеров спускались в глубокий подвал, где располагался подземный комплекс императорских покоев. Вырытый в подножии холма этот комплекс — «обунко» — состоял из шести комнат и большого помещения для совещаний. Комплекс плохо вентилировался, в нем было душно, воздух был спертым. Низкие потолки поддерживали стальные балки, стены были отделаны панелями черного дерева, придавая помещениям дополнительную мрачность.

Кроме шести основных членов кабинета и четырех секретарей, на совещание был вызван и Председатель Тайного Совета престарелый барон Хиранума. Еще в приемной Тойода и Умедзу в гневе, клацая ножнами мечей, набросились на Сакомицу, обвиняя его в том, что он обманом вынудил их поставить свои подписи и печати под прошением об Императорском совещании. Военных не удалось успокоить даже откровенной ложью, что на этом совещании не предполагается принимать никакого решения. Ему удалось отбиться от военных только, когда последовало приглашение участникам совещания занять свои места.

В помещении для совещаний стояли два длинных параллельных стола. Перед этими столами, на небольшом возвышении, был установлен небольшой столик, покрытый скатертью из золотой парчи. Перед ним располагалось кресло и шестипанельная складная ширма.

За десять минут до полуночи появился Император. Он выглядел усталым и озабоченным, тяжело опустившись в предназначенное для него кресло. Участники совещания поклонились Императору и сели на свои места, глядя, как было положено по этикету, перед собой, ибо никто не смел смотреть в лицо сыну Неба. Некоторых, особенно пожилых, охватил кашель, что еще более усилило чувство неловкости и напряженности.

Премьер Судзуки попросил Сакомицу зачитать текст Потсдамской Декларации. Когда тот читал, слова, казалось, застревали у него в горле.

Затем адмирал Судзуки кратко описал последние дебаты в кабинете и предложил присутствующим высказать свои аргументы.

Выступивший первым министр иностранных дел Того заявил, что Потсдамскую Декларацию необходимо принять немедленно, ибо на карту уже поставлено само существование страны и нации.

— Я полностью согласен с министром иностранных дел, — вставил свою реплику премьер Судзуки.

Следующим вскочил с места военный министр генерал Анами.

— Я категорически не согласен с позицией министра иностранных дел, — почти закричал он, видимо, забыв о присутствии Императора. — Армия никогда не согласится капитулировать, если ей не будет позволено самой провести демобилизацию и самой судить тех, кого называют «военными преступниками». Кроме того, мы требуем ограничения оккупационных сил! Иначе мы будем продолжать сражаться до конца!

Слезы текли по щекам генерала, когда он умолял Императора превратить территорию Японии в поле «последнего и решающего сражения с американскими варварами».

— Даже, если нам не удастся их разбить, — закончил свое выступление генерал Анами, — ведь наш стомиллионный народ умрет с честью, достойный немеркнущей славы своих предков.

Затем поднялся бритоголовый начальник армейского генштаба Умедзу. Это немыслимо, подчеркнул он, соглашаться на безоговорочную капитуляцию после того, как уже столько доблестных героев погибли смертью храбрых за Императора.

Следующим должен был выступать адмирал Тойода, но Судзуки, возможно, по ошибке, а возможно, и намеренно попросил высказать свое мнение барона Хиранума.

Барон задал военным прямой вопрос: а способны ли они в свете последних событий вообще продолжать войну?

Генерал Умедзу уверил его, что новые атомные бомбардировки будут предотвращены силами противовоздушной обороны страны.

— Мы сохранили достаточно сил для будущих операций, — заявил он, — и ожидаем только подходящего времени для перехода в контрнаступление.

Однако, заверения Умедзу не произвели впечатления на барона Хиранума. Он повернулся к Императору: «В соответствии с обычаями Императорских предков. Его Императорское Величество также несет ответственность за предотвращение национальной катастрофы. Имея это в виду, я осмеливаюсь просить Его Величество принять собственное решение».

Адмирал Тойода в своем выступлении пытался вернуться на позицию милитаристов. Но его слова звучали туманно:

— Мы не можем уверенно говорить об окончательной победе, но в то же самое время мы не считаем, что будем полностью разгромлены.

В течение почти двух часов участники совещания почти слово в слово повторяли свои старые аргументы. После того, как адмирал Тойода закончил, медленно и торжественно поднялся премьер-министр адмирал Судзуки. Казалось, старый адмирал, наконец, выскажет все, что за последнее время накопилось у него в душе.

— Мы дискуссируем этот вопрос уже в течение многих часов, но так и не можем прийти к какому-либо решению, — заявил он. — Обстановка же очень серьезна, и ни одной минуты нельзя тратить напрасно. Хотя в нашей истории не было подобного прецедента, я с величайшим почтением прошу Императора объявить свою волю.

Судзуки повернулся к Императору и спросил: должна ли Япония принять Потсдамскую Декларацию без всяких оговорок или выдвинуть условия, на которых настаивает армия?

Бессознательно Судзуки отошел от своего места и сделал несколько шагов по направлению к трону. Это было чудовищное нарушение всех традиций и придворного этикета.

— Господин, премьер-министр! — в ужасе закричал генерал Анами, но Судзуки, казалось, не слышал его. Подойдя к основанию подиума, на котором находился Император, адмирал попросил премьера сесть на место. Старик не расслышал слов и приложил руку к уху. Император вторично попросил адмирала вернуться на свое место.

Как только премьер сел обратно в свое кресло, Император поднялся с трона. Его обычно ничего не выражающий голос на этот раз звучал очень напряженно:

— Я серьезно обдумал обстановку, сложившуюся внутри страны и в мире, — заявил Его Величество, — и пришел к заключению, что продолжение войны ведет к уничтожению нашей нации и продолжению кровопролития в мире.

Все слушали, молча, склонив головы.

— У меня больше нет сил видеть дальнейшие страдания моего ни в чем неповинного народа, — продолжал Император. — Окончание войны является единственным способом восстановить мир во всем мире и облегчить страшные страдания нации.

Голос Императора дрогнул. Он прервал свою речь и рукой в белой перчатке пытался протереть свои очки, залитые слезами.

Глядя на это, Сакомицу почувствовал, что слезы хлынули у него из глаз. Участники совещания также уже не сидели тихо и почтительно на своих местах, внимая речи Императора. Некоторые вскочили на ноги, многие открыто плакали, не стыдясь своих слез.

Императору удалось взять себя в руки. Сакомицу хотел крикнуть: «Мы все уже поняли волю Его Величества. Его Величеству незачем произносить лишние слова,» но Император заговорил снова. Его голос дрожал от волнения.

— С великой болью, — сказал он, — я думаю о тех, кто так верно служил мне, о солдатах и моряках, убитых и искалеченных в бесконечных боях, об их семьях, потерявших все свои имущество и саму жизнь в страшных воздушных налетах. Нечего и говорить, что для меня нестерпимо видеть и то, как те, кто так преданно служил мне, будут теперь наказаны как поджигатели войны. Но настало время, когда мы должны стерпеть нестерпимое. Когда я вспоминаю чувства моего деда Императора Мэйдзи во время Тройственной интервенции (России, Германии и Франции в 1895 году), то, глотая слезы, даю свою санкцию на принятие Прокламации Союзников в том виде, как она была изложена министром иностранных дел.

Император закончил свое выступление.

Судзуки и все остальные поднялись со своих мест.

— С величайшим почтением мы выслушали милостивые слова Вашего Величества, — низко поклонился премьер-министр.

Император хотел что-то ответить, но спазм перехватил ему горло и он только кивнул. Медленно, согнувшись, как бы неся нестерпимую ношу, Император покинул помещение.

— Воля Его Величества, — заявил адмирал Судзуки, — теперь должна стать единодушным решением совещания.

Воля Императора никогда не подлежала обсуждению.

Все одиннадцать участников совещания, еще не пришедшие в себя от шока, вызванного речью Императора, послушно поставили свои подписи под документом, принимающим Потсдамскую Декларацию с единственной оговоркой о том, что Союзники гарантируют неприкосновенность Императора и законность его власти.

10 августа в Токио было жарко и душно. В бомбоубежище Военного министерства более пятидесяти высших офицеров ожидали прибытия генерала Анами.

Всех их срочно вызвали сюда, не объяснив причин, что вызвало волну слухов и всевозможных предположений. Собирается ли военный министр объявить о слиянии армии и флота в одну боевую организацию? Или он собирается рассказать что-либо новое об атомной бомбе? Или о подробностях ночного совещания в присутствии Его Величества?

В 09:30 генерал Анами в сопровождении двух своих адъютантов, пройдя тоннель, связывающий здание Военного министерства с бомбоубежищем, появился перед собравшимися в подземном бункере. Министр поднялся на невысокую платформу и, не теряя времени, объявил офицерам, сгрудившимся вокруг него, что прошедшей ночью на совещании в присутствии Императора было принято решение принять Потсдамскую Декларацию.

Несколько человек крикнули: «Нет!»

Анами поднял руку, призывая к спокойствию.

— Поскольку такова воля Его Величества, — заявил он, — сделать уже ничего нельзя.

Генерал попросил подчиненных не впадать в панику и сделать все возможное для поддержания порядка в армии с стране.

Кабинету министров еще предстояло решить, как опубликовать решение, принятое на ночном совещании. Насколько подробно это можно сделать и какие формулировки применить? Военные, естественно, были вообще против публикации решения, принятого Императором, считая, что это немедленно подорвет волю народа к сопротивлению и ввергнет страну в хаос. В итоге был достигнут некий компромисс: решили опубликовать весьма туманное заявление с тем, чтобы «помочь народу подготовиться к капитуляции». Заявление было составлено Правительственным Информационным бюро, которое возглавлял Кайнан Симамура.

В заявлении о капитуляции не говорилось ни слова. Напротив, в нем восхвалялись победы японского оружия, клеймилась новая американская бомба как «варварское и незаконное оружие» и говорилось о намерении противника вторгнуться на Японские острова. Единственный намек на решение, принятое Императором, содержался в последнем абзаце заявления, где говорилось, что для сохранения чести, достоинства и самого существования нации могут быть предприняты «беспрецедентные меры».

Что же касается инструкций, посланных из Генерального штаба в войска, то там вообще не было никаких намеков. Армии предписывалось продолжать «священную войну» до конца.

В официальном заявлении Военного министерства говорилось:

«Мы намерены сражаться до последнего, даже если нам придется жить в чистом поле, питаясь одной травой. Мы верим, что и в смерти есть жизнь. Это дух великого Нанко, который должен возродиться семь раз, чтобы продолжать сражаться за свою страну. Это несокрушимый дух Токимуне, который отказался от власти, чтобы не отвлекаться от разгрома монгольских орд».

Эти заявления, разосланные почти одновременно по редакциям ведущих газет и радиостанций, вынудили министра иностранных дел Того предпринять быстрые и решительные меры. Можно было не сомневаться, что заявление, утвержденные генералом Анами, приведет Союзников к убеждению, что Япония приняла решение продолжать войну. Официальная японская нота, информирующая Союзников о готовности Японии капитулировать, должна была еще в течение нескольких часов пробиваться по медленно-бюрократическим дипломатическим каналам. За эти несколько часов на Японию вполне могла быть сброшена третья атомная бомба.

А что, если послать это сообщение немедленно под видом сводки новостей?

Однако, на всех каналах новостей существовала военная цензура, которая могла подобную «новость» не пропустить. Чтобы этого избежать, было решено передать сообщение азбукой Морзе на английском языке. Есть надежда, что к тому времени, когда цензоры переведут это сообщение, будет уже поздно.

Сайдзи Хасегава, редактор международных новостей агентства «Домей», согласился принять участие в этом весьма рискованном предприятии. Примерно в 20:00 он передал сообщение о принятии Потсдамской декларации сначала на Соединенные Штаты, а затем — на Европу. Он молился, чтобы эти радиограммы были приняты.

Примерно в то же время на улицах Токио взорвалось несколько ручных гранат. Армейские диссиденты, как всегда состоявшие из молодых, повышенно эмоциональных офицеров, до которых дошла информация о готовности правительства капитулировать, пытались начать очередной путч. Они надеялись, что их действия приведут к введению в столице чрезвычайного положения, в условиях которого на Императора можно будет оказать соответствующее давление и заставить изменить Высочайшее мнение относительно окончания войны. Но никто в столице, измученной ежедневными ковровыми бомбежками, не обратил внимания на эти жалкие взрывы.

Над Нагасаки какой-то неизвестный самолет разбросил листовки, предупреждая о новой атомной бомбардировке и призывая всех жителей покинуть город.

На другом краю земли, в Вашингтоне, еще только занималось утро 10 августа. В 07:33 радиограмма Хасегавы, переданная азбукой Морзе и, к счастью, пропущенная цензорами, была принята американской службой радиоперехвата. Президент Трумэн немедленно вызвал к себе в кабинет адмирала Леги, госсекретаря Бирнса, военного министра Стимсона и министра ВВС Форрестола, ознакомив их с текстом перехваченного сообщения. Поскольку радиограмма пришла из неофициального источника, президент спросил присутствующих: должен ли он считать, что Япония приняла Потсдамскую Прокламацию?

Если так, нужно ли соглашаться на сохранение в Японии власти Императора? В течение долгого времени такие видные американские политики, как Гарри Гопкинс, Арчибальд Маклейш и Дин Ачесон, убеждали президента не делать этого. С императорской властью в Японии должно быть покончено.

Но трое из четырех вызванных сегодня к президенту министров придерживались другой точки зрения. Стимсон считал, что вопрос сохранения Императора на троне является чисто практическим. Он указал, что союзникам будет необходима помощь Хирохито, чтобы на деле осуществить капитуляцию японских вооруженных сил, разбросанных на огромных, удаленных друг от друга территориях. Речь шла об обширных районах Китая, о десятках островов Тихого океана, еще удерживаемых японцами, об Индонезии и прочих территориях голландской Ост-Индии. В противном случае их придется брать с боем.

Адмирал Леги поддержал Стимсона, но госсекретарь Бирнс был против какого-либо отступления «от требований о безоговорочной капитуляции». Это требование было выдвинуто Японии еще до применения атомной бомбы и вступления в войну Советского Союза. Если какие-то условия и могут быть приняты, то их должны выдвинуть Соединенные Штаты, а не Япония.

Кроме того, согласие Японии капитулировать увеличило беспокойство Стимсона по поводу продолжения американских бомбардировок японских городов. Он предложил приостановить бомбежки японской территории самолетами, как стратегической, так и палубной авиации. Военный министр напомнил, насколько неоднозначно отнеслось американское общественное мнение к атомной бомбардировке Японии.

Но Трумэн решил подождать, пока согласие Японии капитулировать придет по официальным дипломатическим каналам, приказав Бирнсу немедленно составить проект ответа. Государственному секретарю пришлось тщательно взвешивать каждое слово своего заявления, чтобы не было никаких возражений со стороны русских, англичан и китайцев, не говоря уже о реакции на это самого американского народа.

Незадолго до полудня Бирнсу сообщили, что в Швейцарском посольстве уже получена официальная японская нота с согласием капитулировать.

Вместе с проектом ответа Бирнс направился в Белый Дом. Трумэн немедленно собрал кабинет на чрезвычайное совещание и в 14:00 начал читать министрам ответ Бирнса.

Стимсону понравился мирный тон этого документа. «Это было очень продуманное и взвешенное заявление. У него было гораздо больше шансов быть принятым, чем у грубого ультиматума,» — вспоминал позднее Стимсон.

В заявлении говорилось, что с момента капитуляции власть Императора и японского правительства в управлении государством будет подчинена Верховному Главнокомандующему вооруженными силами союзных держав, а окончательная форма японского правительства будет определена свободным волеизъявлением японского народа.

Все были согласны с тем, что подобная формулировка успокоит японцев относительно будущей судьбы их Императора и в то же самое время не нарушит основных положений безоговорочной капитуляции.

Однако, прежде чем направить текст ответа в Токио, нужно было, чтобы он был одобрен союзниками. Копии послания были срочно телеграфированы в американские посольства в Лондоне, Москве и Чанкине.

Адмирал Кинг немедленно информировал об этом адмирала Нимица в Перл-Харборе. Памятуя о том, как за десять дней до начала войны в Перл-Харбор была направлена радиограмма, начинающаяся словами: «Вы должны рассматривать эту телеграмму как предупреждение о войне», адмирал Кинг теперь написал: «Вы должны рассматривать эту телеграмму как предупреждение о мире…»