Зарницы над полигоном

ЗАПАС ПРОЧНОСТИ

Солдатская кровать всеми пружинами издала скрип под тяжелым телом Богачева. Не то от сильной жары, не то от напряжения этого дня, когда пришлось переживать и за людей, и за технику, у него раскалывалась голова от боли. Лейтенант Захаров уже притих на соседней кровати, над подушкой был виден его курчавый чуб.

«Молодец, нервы крепкие», — подумал Анатолий Михайлович.

Впрочем, головные боли он испытывал не впервые. Особенно при утомлении. И возраст будто цветущий — тридцать лет, и сам сложен крепко, натренирован, привык ко всему, а вот поди же, в висках так и стучат молоточки. Конечно, человек — не машина, да ведь и ее, как положено, время от времени выключают, не допускают перегрева. Он же перед полигоном не жалел себя. Душа болела за людей, за технику.

Пришел Захаров в дивизион осенью. Капитан Богачев днем проводил тренировки со своими операторами, а вечером вместо того, чтобы идти домой, частенько оставался с лейтенантом. Часам к двенадцати ночи, как шутил Богачев, они начинали «обалдевать».

В кабине повсюду висели схемы, к выдвинутым из стоек блокам были прицеплены «крокодильчики», тут же рядом стояли приборы, текли замысловатые фигуры на экране осциллографа. Лейтенант Захаров вдруг замирал, прижимал пинцет к губам и, озаренный пришедшей в голову идеей, с торжественным блеском в глазах всматривался в Богачева. Анатолий Михайлович поспешно спрашивал:

— Что, прояснилось?

— Кажется… Ох, нет, не то, — и в глазах Захарова затухал блеск, он успокаивался с надеждой на то, что капитан отыщет правильное решение. А как-то сказал:

— Анатолий Михайлович, вы почему домой не идете? У вас семья, Ленка. К тому же за меня с вас не спросят. Идите, Анатолий Михайлович. Я один справлюсь.

— Саша, у тебя, вижу, нервы сдают. Знаешь что, перед большим делом надо устроить маленький перекур. Пошли на морозец.

Ясная луна в окружении звезд висела над дивизионом. Искрился снег на обочине дороги, на крышах построек, на вершинах вековых сосен.

— Куинджи! Правда, Анатолий Михайлович?

— Да, Куинджи. Но мне бы сейчас на санках, как бывало в деревне. Я, понимаешь, в Ленинграде рос, а вот деревня помнится больше.

— И блокаду захватили?

— Нет, мы позже переехали. Жизнь все равно после войны не мед была. Отец погиб, я его не помню, мать уборщицей работала: какие по тем временам заработки. Семь классов все же я закончил, потом токарем на «Электросиле» работал… Вечером учился.

В кустах трепыхнулась полусонная птица, вспыхнуло белое облачко снега, и все опять замерло. Богачев зябко на холоде вздрогнул, заговорил о другом:

— Вот ты говоришь спать иди. Не могу. Прошлый год на полигоне как было? Тренировались, надо сказать, не меньше. Теоретически подготовились здорово. Поставили и соревнование на хорошую основу, а вот результат мог бы быть лучше. Причина? Была слабинка, она и проявилась. А надо делать так, чтобы во всем был запас прочности. Не выполнять, скажем, на «отлично» нормативы, а перекрывать их, не просто знать аппаратуру и уметь на ней работать, а чувствовать ее. Такие, например, люди, как командир наш, особым чутьем обладают. Управляя боем, он прогнозирует обстановку, а это уже искусство. Иные же у нас, даже некоторые коммунисты, рассуждают так: сделал свое дело — и ладно. Так не пойдет, Саша. Не пойдет, понял?

— Чего же не понимать. Я вида только не подаю, а душа болит. Да и совесть не на месте.

— Казниться рано, пошли в кабину.

С тех пор между ними установилось согласие, перешедшее в дружбу. Впрочем, Анатолий Михайлович дружил не только с Захаровым. В маленьком гарнизоне, каким является дивизион, дружба — не последнее звено в успехе всего коллектива. Люди прокладывают здесь друг к другу тропку самым кратчайшим путем — на службе, при несении боевого дежурства. Здесь они проводят большую часть времени и здесь по конкретным делам, по тому, какой вклад в общую копилку вносит человек, судят о нем и познают его ценность. Если же говорить о капитане Богачеве, то вся его деятельность и он сам не раз подвергались пробе на качество. В одной из аттестаций записано, что он «выдержан и тактичен. По характеру спокоен и общителен. Пользуется авторитетом среди товарищей. Избран секретарем первичной партийной организации». К этому следует добавить мнение командира дивизиона, который говорил так:

— Анатолий Михайлович хорошо подготовлен технически, толково и четко руководит расчетом, обладает незаурядным спокойствием. На него можно положиться в бою, он быстро схватывает обстановку и оценивает ее грамотно, правильно. Коммунист прямой и откровенный.

Но сам капитан Богачев о себе таких слов не слышал. Познавший в детстве нужду, он понял смысл самой жизни в армии. В нелегком труде приходило к нему призвание, а честь дивизиона стала и его честью.

И потому все, что бы ни делал он, первоначальное измерение поступков начиналось с боевой готовности, ради которой жил здесь и трудился каждый. Даже на рыбалке Анатолий Михайлович вдруг улавливал тревожный стук сердца, собирал снасти и спешил в казарму. Оказывалось, причин для беспокойства не было, но вот выработанная годами службы заботливость о людях сама вела к ним. Для подчиненных его приход был закономерным явлением. Они всегда его ждали. Первым не выдерживал ефрейтор Морозов, к нему подключался ефрейтор Мещанов, младший сержант Тугай. Беседа начиналась с небольшого вопроса, а заканчивалась не раз дискуссией. Они выдвигали свои «теории» перехвата целей на малых высотах, ниспровергали с пьедесталов некоторых поэтов, художников, утверждали любовь как высший дар природы, с презрением и ненавистью относились к империалистам. В эти минуты они были радостными парнями, которых любил и порой строго отчитывал капитан Богачев. В каждом он хотел видеть воина с богатством духовных сил, мастерства, физической выносливости, идейной убежденности, наследника отцовских традиций. Чтобы однажды, если потребуется, пойти в бой смело и без оглядки.

И он верил в людей. Они, правда, все время менялись. Но сколько бы раз он ни был на полигоне, убеждался, что каждый трудится здесь в поте лица, волнуется и переживает. Это видел капитан Богачев и по поведению операторов, двух ефрейторов Морозова и Мещанова. Оба они первоклассные специалисты, в любой обстановке работают уверенно, и все же ожидание стрельб сказывается на их поведении. Капитан Богачев хорошо понимал их и всячески старался оградить от излишней нервной нагрузки. В последний день он сам проверил всю аппаратуру, обговорил с операторами различные варианты боя и только потом разрешил отдых.

Сам же пошел на партийное собрание. Коммунисты собрались в палатке. Совсем почернели лица стартовиков, у иных выгорели брови, облупились носы. Совсем иначе выглядят техники кабин. Они бледнее и рады-радешеньки, что, наконец-то, скатилось за горизонт солнце, спала жара и банная духотища.

Собрание началось с выступления командира, который обрисовал обстановку, доложил о стоящих перед коммунистами задачах.

— Товарищи, кто имеет слово? — обратился ко всем председатель собрания.

Высказываться коммунисты не спешили: встать за трибуну — дело нехитрое, главное, что сказать перед столь ответственным и важным моментом — стрельбами? К тому же каждый сидящий здесь человек не за себя ведь только, а и за свой коллектив должен был отчитаться перед партийным собранием. Первым решился Анатолий Михайлович Богачев. Он медленно подошел к столу, помолчал и произнес:

— Товарищи коммунисты, у нас все готово. Операторы работают по целям уверенно, с поставленной задачей справимся успешно.

И лед, что называется, тронулся. Уверенность и решительность коммуниста зажгла других. Выступающие были кратки, придавали каждому слову особый вес и значение, а когда закончилось собрание и начали расходиться, капитана Богачева остановил командир.

— Правильно сказали, Анатолий Михайлович, без уверенности в бой идти нельзя.

— Поймите меня правильно… Я не ради красного словца. Сказал то, что есть на самом деле.

— Я так и понял вас. Впрочем, идемте спать, выспаться перед стрельбами надо.

Сигнал сирены поднял ракетчиков на ноги. А вскоре ожил весь ракетный комплекс. Ефрейторы Морозов и Мещанов вели поиск. И вдруг на экранах заплясали белые пятна и полосы помех. В кабине сразу посветлело. С командного пункта сообщили, что цель — в воздухе. Но где точно находилась она, пока было неизвестно.

— Поиск! — подал команду капитан Богачев.

Ефрейтор Морозов на долю секунды увидел на экране цель, крикнул:

— Есть цель!

Цель захватили и другие операторы. Теперь, как бы она ни скрывалась в помехах, ракетчики вели ее, и капитан Богачев приготовился к пуску. Расстояние с каждой секундой сокращалось, «противник» подходил все ближе. Богачев медлил. Наконец он вдавил кнопку. И тут же, словно волной, ударило кабину. Она закачалась. Но на это никто не обратил внимания. Операторы, командир, посредник не сводили глаз с экранов. Они видели то, как ракета все выше и выше забиралась в небо. За нею смотрели выскочившие из укрытия стартовики. Они то теряли ее из виду, то находили по серебристому всплеску корпуса. И тогда кто-нибудь кричал:

— Вот она!

Капитан Богачев не отрывал глаз с экрана. Маленькая яркая меточка пробивалась среди помех к своей цели. Иногда, правда, Богачев терял отметку за белым шлепком помехи, но ракета тут же выныривала из-за нее уже на чистом, голубом поле экрана. Цель старалась уйти. Ее спасением были высота и скорость. И она лезла вверх, должно быть, чувствовала за собой погоню, и еще на что-то надеялась, искала шансы на спасение.

Бросаться вниз ей теперь не было никакого резона. Это означало идти на сближение с ракетой, то есть на верную смерть. Маневрировать? Поздно. Что же тогда делать? И цель, обреченная на погибель, загнанная ракетой на высоту, спасалась бегством. Она уходила быстро, надеясь, что у ракеты не хватит сил и скорости догнать ее. Однако эти расчеты были напрасны.

Капитан Богачев весь напрягся, он видел только цель и настигающую ее ракету. А потом всплеск, белое облачко на месте взрыва и серебристый дождик. Это уже падали обломки…

В кабине было тихо, тихо.

— Чисто сработано, — первым произнес посредник. — Молодцы, ничего не скажешь, — и вышел.

Все, кто был в кабине, принялись поздравлять друг друга. Они обнимались и жали руки. На улице стартовики прокричали «ура», кто-то подкинул вверх пилотку.

Капитан Богачев вышел из кабины. С восточной стороны над барханами собирались и мрачнели тучки. Они, как чернильное пятно, все больше и больше заливали небо, но тучки эти были пока слабые, тонкие, словно марлевые, основные силы были где-то далеко, за барханами, и там, наверное, был гром, сверкала молния. Здесь же ракетчики видели только зарницы.

Капитан Богачев услышал:

— Я сам видел… она прямо над землей, ну, думаю, сорвется, аж все замерло. А потам… вверх!

Анатолий Михайлович улыбнулся, он знал, что рассказчик в чем-то неправ и что в пылу разгоревшихся страстей он не жалеет красок. Но разве в этом была суть дела? Главное — бой выигран.