Глава X

ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. ВОЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ. НЕУДАЧА В ВОСТОЧНОЙ ПРУССИИ. В СТАВКЕ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ. ЗАМЫСЛЫ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ. ИНТРИГИ СТАВКИ ПРОТИВ ГОСУДАРЯ. НЕУДАЧИ НА ФРОНТЕ.

Вопрос о Верховном Главнокомандующем не был решен сразу. В начале Государь Сам предполагал стать во главе Армии. Полевое управление войсками было составлено в предвидении, что Верховным Главнокомандующим будет Император. Но Совет Министров высказался за назначение другого лица, и Государь согласился с мнением Совета, хотя и против своего желания. Были две кандидатуры на пост Верховного Главнокомандующего — Великий Князь Николай Николаевич и Военный Министр В.А. Сухомлинов. Государь назначил на этот пост Великого Князя. Начальником Штаба Государь, еще предполагая стать Самому Верховным Главнокомандующим, назначил начальника генерального штаба Н. Янушкевича, а генерал-квартирмейстером — Ю. Данилова ("Черного").

Мне придется очень подробно остановиться на описании характеров некоторых высших чинов Армии, министров, членов Государственной Думы и некоторых общественных и политических деятелей, а также членов Императорской Фамилии и, конечно, их деятельности и поведения во время войны, потому что только таким образом мы поймем те два мира, органически разных, я сказал бы, духовно чуждых друг другу, которые как бы символически воплощали в себе два лица: Государь Император Николай II и его начальник Штаба как Верховного Главнокомандующего, генерал-адъютант Михаил Васильевич Алексеев.

Я, конечно, не буду останавливаться подробно на ходе военных действий, что не является темой настоящего исследования. Буду касаться только вкратце тех военных операций, которые влекли за собой те или другие изменения как в командовании Армии, так и в известных назначениях в управлении Государства.

Уже самое начало войны ознаменовалось нашим ускоренным наступлением в Восточной Пруссии,{132} ввиду того, что германские армии быстро продвигались в Северную Францию и французское правительство настаивало на русском наступлении. Из-за целого ряда неудачных обстоятельств наступление это, вначале успешно развивавшееся, кончилось крупным поражением под Танненбергом, где армия генерала Самсонова была разгромлена, сам Самсонов покончил с собой и несколько десятков тысяч русских было взято в плен. Вскоре после этого Россия, Франция и Англия подписали договор о незаключении сепаратного мира.

На австрийском фронте события протекали благоприятно для русских войск, которые быстро продвигались вперед, заняв большую часть Галиции. Немецкое командование бросило свои войска на помощь Австрии, и после целого ряда переменных успехов фронт к зиме установился от Румынии до Балтийского моря, а на Западе от Швейцарии до Северного моря. Было ясно, что война затягивается и о близком ее конце говорить не приходится.

В начале войны наша армия делилась на два фронта: Юго-Западный с Главнокомандующим генералом Н.И. Ивановым, у которого начальником штаба был М.В. Алексеев, и Северо-Западный с Я.Г. Жилинским, которого вскоре заменил генерал Н.В. Рузский.

Кроме того, был еще Кавказский Фронт, которым командовал наместник Кавказа генерал граф И.И. Воронцов-Дашков, с начальником штаба Н.И. Юденичем.

Когда выяснилось, что война затягивается, в стране стали опять оживать старые оппозиционные настроения. Из кругов, враждебных Верховной Власти, стали потихоньку говорить о лицах, близких Государю, которые, якобы, хотят сепаратного мира. Ничего подобного, конечно, не было, за исключением Витте, который, конечно, не был близок к правительственным кругам, но открыто высказывался за прекращение войны. Вскоре он умер, и слухи эти были связаны только с совершенно вымышленными именами. Затем выяснилось весьма серьезное и тревожное обстоятельство в связи с недостатком военного снабжения. Все предполагали, что война будет короткой, и для такой войны армия казалась снабженной удовлетворительно. Но уже в октябрю выяснилось, что на некоторых участках фронтов оказался такой недостаток снарядов, что пришлось затормозить некоторые весьма важные операции. Начался "снарядный голод". Но были основания опасаться, что этот недостаток окажется еще более грозным в дальнейшей стадии военных действий. Союзники не могли (а может, и не так уж и стремились) помочь России в этом деле, так как для этого нужно было предпринять сравнительно рискованные морские операции союзного флота для подвоза снарядов России. После неудачной попытки союзники отказались от риска, и Россия осталась предоставленной сама себе.

На этом я временно остановлюсь, чтобы перейти к характеристике некоторых высших чинов Армии первой Ставки, начиная с Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича. Должен оговориться, что высказывания всех мемуаристов настолько противоречивы не только в отношении характеристики отдельных лиц, но и почти всех событий, что я должен привести их почти все, а у меня под рукой воспоминания дюжины генералов, полудюжины полковников и нескольких членов Императорской Фамилии и "сановников". Для себя я уже давно разобрался во всем этом материале, но для читателей этой книги я хочу предложить весь обширный материал по двум причинам: во-первых, очень интересно, как люди по-разному воспринимают то, что видят и слышат, и во-вторых, я не хочу, чтобы меня обвинили в каком-либо пристрастии или предпочтении тех или других материалов.

В своем предисловии и уже в самом тексте этой работы я говорил, что мой анализ основан, прежде всего, на нравственном начале. Говорил также, что нравственное начало не мыслится мной как не религиозного характера, т.е. православного, вернее русско-православного. Это значит, что в этой работе нет места релятивизму, нет места тому очень распространенному взгляду, что "подлинной правды" нигде нет, что во всех движениях, во всех событиях можно усмотреть и хорошее, и плохое. Этот своего рода "экуменизм" во взглядах и высказываниях очень многих, вернее, большинства, я отметаю начисто. Это то, о чем говорится в Евангелии, — будь горяч или холоден, но не будь теплым, потому что это от лукавого.{133} Мы достаточно и видели, и видим, как этот компромисс между Добром и Злом ведет к гибели всю вселенную, а нашу чудесную Родину превратил в страну покорных рабов. Но, повторяю, в дальнейшем изложении я постараюсь привести дословно высказывания и тех, к памяти которых я навсегда сохраню глубокое уважение, и тех, которые вызывают во мне брезгливость, а иногда и отвращение.

Вот что пишет Великий Князь Александр Михайлович:

«Из всех членов Императорской Семьи Великий Князь Николай Николаевич, старший сын моего дяди Великого Князя Николая Николаевича-старшего, имел самое большое влияние на наши государственные дела. Два важнейших акта в истории России — манифест 17 октября 1905 года и отречение Императора Николая II 2 марта 1917 года — следует приписать полнейшей аберрации политического предвидения Великого Князя Николая Николаевича. Когда я пишу эти строки, мной руководят отнюдь не горькие чувства. Я далек от мысли умалять его редкую честность и добрые намерения. Людьми типа Великого Князя Николая Николаевича можно было бы пользоваться с большим успехом в любом хорошо организованном государстве при условии, чтобы Монарх сознавал бы ограниченность ума этого рода людей.

Мой двоюродный брат Великий Князь Николай Николаевич был превосходным строевым офицером. Не было равного ему в искусстве поддерживать строевую дисциплину, обучать солдат и готовить военные смотры. Если бы Великий Князь Николай Николаевич оставался бы на посту Командующего войсками гвардии и Петроградского Военного Округа до февраля 1917 года, он всецело оправдал бы все ожидания и сумел бы предупредить февральский солдатский бунт...

Если бы Великий Князь посоветовал бы Государю 2 марта 1917 года остаться на фронте и принять вызов революции, товарищ Сталин не принимал бы в 1931 году в Кремле мистера Бернарда Шоу! Всю истинную трагедию создавшегося положения Николай Николаевич понял только спустя неделю, когда, приехав в Ставку в Могилев, чтобы занять свой высокий пост, он узнал, что Петроградский Совдеп запретил г. Керенскому пользоваться его услугами. Можно только удивляться простодушию этого человека, который проезжает по России, охваченной восстанием, от Кавказа до Могилева, и не замечает ни толп народа, ни демонстраций, ни мятежей и остается непоколебимым в своей вере, что "новые командиры" оценят его безупречный патриотизм и военный опыт!»{134}

Далее приведу воспоминания адмирала Бубнова (в то время капитана 1-го ранга):

"По своим личным качествам Великий Князь Николай Николаевич был выдающимся человеком, а среди членов Императорской Фамилии представлял собой отрадное исключение. По природе своей честный, прямой и благородный, он соединял в себе все свойства волевой личности, т.е. решительность, требовательность и настойчивость. Причем, эти свойства проявлялись в нем иногда в чрезмерной форме, создавшей ему репутацию подчас суровой строгости... При господствовавшем в царствование Императора Николая II во всем государственном аппарате безволии и непотизме, наличие на посту Верховного Главнокомандующего такой волевой личности, как Великий Князь Николай Николаевич, было одним из главных залогов благополучного исхода войны, и потому-то вся Россия встретила с таким единодушным восторгом назначение его на этот пост.{135}

И дальше:

"Император Николай II при своих высоких нравственных качествах не обладал, к сожалению, свойствами, необходимыми, чтобы править государством. Ему, прежде всего, недоставало твердости воли и решительности, этих основных свойств настоящего правителя и вождя. Обладая средними умственными способностями, затемненными большим религиозным мистицизмом и устарелыми политическими взглядами, Он просто не в состоянии был разумом "объять" грандиозную задачу управления Российской Империей, которая легла на Него тяжелым бременем и к которой Он не готовился".{136}

Скажу наскоро, что писать так через несколько десятков лет после революции — значит обладать такими умственными способностями, которые приписываются автором Государю. При Государе Императоре Николае II Российская Империя перед войной достигла такого расцвета во всех областях управления, что даже весьма неблагосклонно относящиеся к России иностранцы это признавали. В своих воспоминаниях автор десятки раз говорит о "пагубной политике трона". Какой клад такие писания для всяких издательств и людей, стремящихся по сей день показать прошлое России в совершенно извращенном виде! К этим мемуарам мы еще вернемся. Скажу только, что адмирал Русин, начальник Бубнова, был как раз противоположных взглядов и, умирая глубоким стариком, этот умный и благородный человек, занимавший самые ответственные посты в морском ведомстве, с благоговением говорил о покойном Государе.

Теперь о воспоминаниях протопресвитера Георгия Шавельского. Во многом они сходны с воспоминаниями Бубнова, все же они производят более благоприятное впечатление, так как несмотря на то, что он, как и Бубнов, позволяет относиться к Государю с совершенно неприличной развязностью, все же попадаются страницы, где можно узнать многое для уяснения событий военного времени. Начнем с того, что Шавельский заявляет, что ранг протопресвитера приравнивается в военном мире к генерал-лейтенанту. Вот и будем считать эти воспоминания ‘‘генеральскими", благо, что тон этих воспоминаний никак не похож на тон священнослужителя.

Вот описания Великого Князя Николая Николаевича:

"За последнее царствование в России не было человека, имя которого было бы окружено таким ореолом и который во всей стране, особенно в низших народных слоях, пользовался бы большей известностью и популярностью, чем этот Великий Князь. Его популярность была легендарна... Рассказы близких к Великому Князю лиц, его бывших сослуживцев и подчиненных, согласно свидетельствуют, что в годы молодости и до женитьбы Великий Князь Николай Николаевич отличался большой невыдержанностью, безудержностью, по временам — грубостью и даже жестокостью. По этому поводу в армии, и особенно в гвардии, с которой была связана вся его служба, ходило множество рассказов, наводивших страх на не знавших близко Великого Князя. После же женитьбы Великий Князь резко изменился в другую сторону. Было ли это результатом доброго и сильного влияния на него его жены, как думали некоторые, или годы взяли свое, но факт тот, что от прежнего стремительного или, как многие говорили, бешеного характера Великого Князя остались лишь быстрота и смелость в принятии самых решительных мер, раз они признавались им нужными для дела...

Однако я не могу не заметить некоторых дефектов его духовного склада. При множестве высоких порывов ему все же как будто недоставало сердечной широты и героической жертвенности.

Великий Князь должен был хорошо знать деревню с ее нуждами и горем. Он ежегодно отдыхал в своем Першине. И, однако, я ни разу не слышал от него речи о простом народе, о необходимых правительственных мероприятиях для улучшения народного благосостояния, для облегчения возможности лучшим силам простого народа выходить на широкую дорогу. В Першине образцовая псарня поглощала до 60 тысяч рублей в год, а в это самое время из великокняжеской казны не тратилось ни копейки на Першинские просветительные и иные неотложные народные нужды... У Великого Князя как-то уживались: с одной стороны, восторженная любовь к Родине, чувство национальной гордости и жажда еще большего возвеличивания великого Российского государства, а с другой — теплопрохладное отношение к требовавшему самых серьезных попечений и коренных реформ положению низших классов и простого народа... Великого Князя Николая Николаевича все считали решительным. Действительно, он смелее всех других говорил Царю правду; смелее других он карал и миловал; смелее других принимал ответственность на себя. Всего этого отрицать нельзя, хотя нельзя и не признать, что ему, как старейшему и выше всех поставленному Великому Князю, легче всего было быть решительным.

При внимательном же наблюдении за ним нельзя было не заметить, что его решительность пропадала там, где ему начинала угрожать серьезная опасность. Это сказывалось и в мелочах, и в крупном: Великий Князь до крайности оберегал свои покой и здоровье; на автомобиле он не делал более 25 верст в час, опасаясь несчастья; он ни разу не выехал на фронт дальше ставок Главнокомандующих, боясь шальной пули; он ни за что не принял бы участия ни в каком перевороте или противодействии, если бы предприятие угрожало его жизни и не имело абсолютных шансов на успех; при больших несчастьях он или впадал в панику, или бросался плыть по течению, как это не раз случалось во время войны и в начале революции.

У Великого Князя было много патриотического восторга, но ему недоставало патриотической жертвенности. Поэтому он не оправдал и своих собственных надежд, что ему удастся привести к славе Родину, и надежд народа, желавшего видеть в нем действительного вождя".{137}

О. Г. Шавельский описывает в своих воспоминаниях чрезвычайно интересную сцену:

"...Ко мне в купе быстро вошел Великий Князь Петр Николаевич.

— Брат вас зовет, — тревожно сказал он... Я тотчас пошел за ним. Мы вошли в спальню Великого Князя Николая Николаевича. Великий Князь полулежал на кровати, спустивши ноги на пол, а голову уткнувши в подушки, и весь вздрагивал. Услышавши мои слова:

— Ваше Высочество, что с вами? — он поднял голову. По лицу его текли слезы.

Батюшка, ужас! — воскликнул он. — Ковно отдано без бою... Комендант бросил крепость и куда-то уехал... крепостные войска бежали... армия отступает... При таком положении что можно дальше сделать?! Ужас, ужас!..

И слезы еще сильнее полились у него. У меня самого закружилось в голове и задрожали нога, но, собрав все силы и стараясь казаться спокойным, я почти крикнул на Великого Князя:

— Ваше Высочество, вы не смеете так держать себя! Если вы, Верховный, упадете духом, что же будет с прочими? Потеря Ковны еще не проигрыш всего. Надо крепиться, мужаться и верить... в Бога верить, а не падать духом.

Великий Князь вскочил с постели, быстро отер слезы".{138}

И еще одна сцена:

"...Увидев меня, когда я возвращался от князя Орлова, Великий Князь постучал в окно. Я вошел в его вагон. Там сидел и Великий Князь Петр Николаевич.

— Ну что? — обратился ко мне Николай Николаевич.

— Самарин назначен, — ответил я.

— Верно?

— Да. Я только что беседовал с ним и с князем Орловым. Последний, кроме того, сообщил мне, что граф Фредерикс сегодня решительно говорил о Распутине, и Государь согласился, будто бы, удалить Распутина от Двора.

— Нет, это верно? — воскликнул Великий Князь.

— Так точно. Я передаю слышанное мной от самого князя Орлова, — подтвердил я.

Великий Князь быстро вскочил с места, подбежал к висевшей в углу вагона иконе Божией Матери и, перекрестившись, поцеловал ее. А потом так же быстро лег неожиданно на пол и высоко поднял ноги.

— Хочется перекувырнуться от радости! — сказал он, смеясь.{139}

Не правда ли, какой крупный "государственный человек"? Если бы только эти сцены, которые вряд ли говорят об уравновешенности и мудрости Великого Князя. Позже мы увидим, что Великий Князь Николай Николаевич был способен на более серьезные... промахи, если только не на поступки, которые квалифицируются совершенно точно в соответствующих статьях законов. Все это мы увидим в дальнейшем изложении, причем, самое интересное, что я буду основываться главным образом на показаниях сторонников Великого Князя.

Сейчас я коснусь воспоминаний генерала Ю.Н. Данилова, то есть одного из тех четырех генералов, которые непосредственно участвовали в той поворотной странице Русской Истории, которая имела место 2 марта 1917 года. Он занимал, конечно, последнее место в этой четверке после М.В. Алексеева, В. Рузского и А. Лукомского. Но сейчас я приведу выдержки из его книги "Великий Князь Николай Николаевич", касающиеся Великого Князя и Государя. В его описании Великого Князя много, я бы сказал, лирического элемента и какой-то восторженной экзальтированности. Если бы он знал, что Великий Князь хотел от него избавиться, то думаю, что не было бы и этой лирики, да, наверно, и книги. Данилов пишет:

"Великий Князь Николай Николаевич! Кто не слышал об этом имени? Кто не: судил о его деятельности, иногда вкривь и вкось! Первый русский Верховный Главнокомандующий в период участия России в мировой войне. Лицо, стоявшее во главе огромной пятимиллионной армии; человек, имевший на своей ответственности задачу защиты огромного государства, составлявшего 1/6 часть всей суши земного шара. Через ряды этой армии за время командования ее Великим Князем прошли, по крайней мере, еще столько же миллионов людей, собранных со всех концов России. Подчиненную ему армию он умел вести к великим победам; ее достоинство он сумел сохранить и в период тяжких неудач. Великий Князь Николай Николаевич поражал всех, впервые его видевших, прежде всего своей выдающейся царственной внешностью, которая производила незабываемое впечатление. Чрезвычайно высокого роста, стройный и гибкий, как стебель, с длинными конечностями и горделиво поставленной головой, он резко выделялся над окружавшей его толпой, как бы значительна она ни была. Тонкие, точно выгравированные, черты его открытого и благородного лица, обрамленного небольшой седеющей бородкой-клином, с остро-пронизывающим взглядом его глаз, дополняли его характерную фигуру. Порывистые же движения и нервная, но всегда глубоко-искренняя речь зачаровывали собеседника, который легко подпадал под влияние его слов".{140} Чем не лирическое произведение? И затем дальше:

«К тому же, в период войны, войдя в более близкое соприкосновение с действительностью и испытывая все возраставшую тревогу за самую возможность при создавшихся условиях довести войну до благополучного конца, Великий Князь Николай Николаевич имел основание еще более утвердиться в мысли о необходимости принятия мер к возбуждению во всем русском народе необходимого "пафоса" путем закрепления за ним дарованных ему политических прав и сближения власти с общественными силами... Желая сделать попытку спасения положения, Великий Князь Николай Николаевич открыто высказался в пользу течения, уже давно возникшего в пределах Совета Министров и находившего необходимым коренным образом изменить взятую политику путем привлечения к власти общественных сил и духовного сближения с народом. Движение это, как известно, возглавлялось Главноуправляющим Земледелием А.В. Кривошеиным и поддерживалось Министром Иностранных дел С.Д. Сазоновым».{141}

Несколько позже мы увидим, что значило "возбуждение во всем русском народе необходимого "пафоса" и "закрепление дарованных политических прав", а сейчас только скажу, что в переводе на ясный язык это означало — государственный переворот.

А вот что пишет В.А. Сухомлинов, которого Николай Николаевич не переносил и всеми силами старался его очернить и в конце концов повлиял на Государя, чтобы Государь не только его уволил с поста военного министра, но и отдал бы его под суд.

"Отношения мои с Великим Князем Николаем Николаевичем были всегда весьма холодные, инстинктивно я не выносил его черствого, злобного, безчеловечного отношения ко всему его окружавшему. А когда его матушка, Великая Княгиня Александра Петровна, по болезни поселилась в Киеве, где стала во главе лазарета в Покровском монастыре, я как командующий тогда войсками Киевского военного округа навещал ее, конечно. Великий Князь Петр Николаевич относился к ней трогательно сердечно и ласково, что она очень ценила и, высказывая это мне, присоединяла:

— А Николаша совсем другой, черствый и не добрый...

Когда доктор Соломко после сделанной Великой Княгине операции заявил, что дни ее сочтены, дано было знать об этом ее сыновьям. Петр Николаевич немедленно приехал и своей любовью и ласковым обращением по отношению к больной, умирающей матери всеми силами старался облегчить, хотя нравственно, последние минуты ее жизни. Приехал и Николай Николаевич младший, а Великой Княгине стало временно легче, и Его Императорскому Высочеству надоело ждать похоронного обряда! Доктор Соломко с возмущением передавал мне, что Великий Князь Николай Николаевич со злобой спросил его:

— Когда же у вас, наконец, все это кончится?"{142}

Дальше Сухомлинов пишет о деятельности Николая Николаевича как председателя Совета Государственной Обороны:

"Как председатель изобретенного им же самим Совета Государственной Обороны, деятельность последнего он направлял так преступно безтолково, что сидевший однажды рядом со мной в одном из заседаний этого совета председатель совета министров Столыпин сказал мне:

— Да ведь это же настоящий бэдлам!

Что там происходило, это действительно похоже было на сумасшедший дом. Достаточно было одного подобного заседания, чтобы убедиться в том, что у Великого Князя Николая Николаевича не было решительно никаких данных, чтобы выполнять столь громадной важности обязанности и деятельность по государственной обороне, от которой зависело благополучие и защита страны от врагов внешних... Взялся затем Великий Князь за роль полководца в 1914 году и с таким же успехом повел операции наших войск, с каким он до войны вел заседания Совета Государственной Обороны".{143}

А Поливанов, который был большим недоброжелателем Сухомлинова, пишет:

«Николай Николаевич настолько не был готов для занятия своего ответственного поста, что "долго плакал", не зная, "за что ему взяться, чтобы разобраться с этим делом».{144}

Осложнили положение и личные свойства довольно самовластного Великого Князя — свойства, которые Великий Князь Николай Михайлович в дневнике определил словами: "ordre, contre-ordre et desordre".(лат. — порядок, контр-порядок и безпорядок- (ред).

"Настроен я пессимистически, — записал в сентябре 1914 г. бывший на фронте автор дневника, — так как трения и колебания в действиях верховного стали чересчур наглядными. Все делается под впечатлением минуты: твердой воли ни на грош, определенного плана, очевидно, тоже не имеется".

"При такой чудовищной войне нашли кому поручить судьбу русских воинов!" — восклицает в конце концов Николай Михайлович. Пристрастность мемуарных суждений титулованного историка выступает на каждой странице дневника.{145}

Но вот итог, который подвел в заседании Совета Министров 16 июля тогдашний глава военного ведомства достаточно дипломатичный генерал Поливанов, открыто сказавший, что считает "своим гражданским и военным долгом заявить Совету Министров, что Отечество в опасности"...

"В Ставке наблюдается растущая растерянность. Она охвачена убийственной психологией отступления... В действиях и распоряжениях не видно никакой системы, никакого плана... И вместе с тем Ставка продолжает ревниво охранять свою власть и прерогативы".{146}

Теперь несколько выдержек, касающихся Янушкевича и Данилова (начальника штаба и генерал-квартирмейстера Ставки).

«По своей служебной подготовке Н. Янушкевич был отнюдь не стратег, а администратор. Умный и скромный человек Н. Янушкевич прекрасно понимал это. Вот почему с самого начала он сам предоставил главную роль во всей стратегии Генерал-Квартирмейстеру, известному в армии под именем Данилова "Черного". Он последние годы занимал должность Генерал-Квартирмейстера Генерального Штаба... Таким образом, Генерал-Квартирмейстер сразу занял в нашем Штабе более возвышенное положение, чем ему полагалось. Этому в значительной степени способствовали и свойства характера Ю.Н. Данилова, человека крайне властного, самолюбивого, с очень большим о себе мнением. Я считал его, безусловно, умным человеком, но иногда в дни успехов на фронте он изображал из себя чуть ли не гения, великого полководца, и это было уже слишком... Когда я пришел к Янушкевичу, мы поговорили, что называется, по душе, и он рассказал мне, что Великий Князь, так же как и он, тяготился присутствием Данилова и не любил его, но они не считали возможным его сменить, ввиду того, что Данилов в течение нескольких лет был Генерал-Квартирмейстером Главного Управления Генерального Штаба... Тем не менее, оказывается, смена Данилова была недавно решена, и заместителем ему был выбран Н.Н. Головин... На несчастье, с этим вопросом о необходимости смены Генерал-Квартирмейстера сунулся председатель Государственной Думы М. Родзянко; этого было довольно, чтобы Янушкевич, рассердившись, что вторгаются в его права, уперся, и уход Данилова задержался. Тем не менее это должно было случиться в самом скором времени. Но теперь уже поздно».{147}

О тех же лицах говорит о. Г. Шавельский:

«Я имею достаточно оснований утверждать, что Н.Н. Янушкевич, как честный и умный человек, сознавал свое несоответствие посту, на который его ставили, пытался отказаться от назначения, но по настойчивому требованию свыше принял назначение со страхом и проходил новую службу с трепетом и немалыми страданиями... Генерал Данилов до войны был генерал-квартирмейстером Генерального Штаба. Честный, усидчивый, чрезвычайно трудолюбивый, он, однако, — думается мне, — был лишен того "огонька", который знаменует печать особого Божьего избрания. Это был весьма серьезный работник, но могущий быть полезным и, может быть, даже трудно заменимым на вторых ролях, где требуется собирание подготовленного материала, разработка уже готовой, данной идеи. Но вести огромную армию он не мог, идти за ним всей армии было не безопасно. Я любил генерала Данилова за многие хорошие качества его души, но он всегда представлялся мне тяжкодумом, без "орлиного" полета мысли, в известном отношении — узким, иногда наивным».{148}

На фронте, между тем, дела ухудшались из-за недостатка снарядов. Русский фронт между Вислой и Карпатами был прорван. Русские войска поспешно отступали. Много частей попало в плен, в том числе и генерал Л. Корнилов. Постепенно оставлялись — Перемышль, затем Львов. На севере положение было не лучше. Недостаток снарядов вызвал всеобщие толки об измене. Говорили, что изменники — генералы, что изменники — министры. Русское общество, в корне своем всегда бывшее оппозиционным, стало во всем обвинять власть. В Москве в конце мая разразились безпорядки, в которых патриотические настроения опасно сочетались с революционными. Стали уничтожать имущество германских подданных. Все это перешло в массовый грабеж. Этими настроениями, конечно, воспользовалась наша общественность. Промышленные круги требовали перемен во власти. Тут же был учрежден Военно-промышленный комитет, который заявил, что будет ведать добровольной "мобилизацией промышленности". Во главе комитета стал Гучков, который, не скрывая, заявил, что основная задача комитета — политические перемены.

Состоявшаяся вскоре конференция конституционных демократов выдвинула требование "министерства общественного доверия", причем, лидер партии Милюков заявил, что "министры, заслуживающие доверия Думы, могут оставаться, а остальные должны уйти". Понятно, что такое правительство было бы для левых кругов еще удобнее, чем "ответственное", которое еще "не созрело", а между тем правительство "общественного доверия" всецело зависело бы от партий и "общественности".

Вокруг этого лозунга стала развиваться пропаганда по всей стране. Пока эта самая "общественность" решила действовать "тихой сапой", имея в дальнейшем, конечно, "ответственное министерство", что являлось не чем иным, как государственным переворотом, ломкой существующего строя и превращения Верховной Власти, то есть Государя Императора, в послушную марионетку "представителей народа", как это уже имело место на Западе, где монархи играют жалкую роль "статистов от политики". Думаю, что говорить о том, что эти "представители народа" ничего общего с народом не имели, не приходится. Это были послушные исполнители Международного Заговора, люди, которые, говоря в Думе, комитетах, на банкетах, съездах и всевозможных собраниях красивые слова о патриотизме, благе страны и народа и обличая "темные силы" у Трона, на самом деле как раз и были теми темными силами, которые медленно, но верно уничтожали все устои нашей государственности и в конце концов дружными усилиями погубили нашу Родину.

Но я забежал вперед. Вернемся к последовательному изложению событий. Государь, поручив командование армией Великому Князю Николаю Николаевичу, не вмешивался в ход военных действий, ограничиваясь поездками в Ставку для ознакомления на месте. Посещал и фронт. Но все управление боевыми операциями оставалось в руках Великого Князя. И несмотря на неудачи на фронте, популярность Николая Николаевича росла именно в оппозиционных кругах, которые видели в двоевластии Ставки и Правительства умаление прерогатив Верховной Власти, что являлось главной и неизменной целью этой "общественности". Великий же Князь, ободренный таким успехом, стал принимать тон, приличествующий только монарху. В частности, на совести Николая Николаевича несмываемым пятном останется так называемое "дело Мясоедова". Как было уже сказано раньше, неуспехи на фронте вызвали повсеместно разговоры об "измене" и шпионах. Ставке нужно было во что бы то ни стало найти объяснение этих неудач на фронте. И вот появилась эта возможность. Генерал Спиридович пишет об этом "деле".

"На второй день Пасхи, 21 марта, появилось в газетах официальное сообщение о раскрытом предательстве подполковника запаса армии Мясоедова и его казни. Снова заговорили об измене повсюду. Все военные неудачи сваливались теперь на предательство. Неясно, подло намекали на причастность к измене военного министра Сухомлинова. У него были общие знакомые с Мясоедовым. Кто знал интриги Петрограда, понимали, что Мясоедовым валят Сухомлинова, а Сухомлиновым бьют по трону...

История с Мясоедовым, во всем ее развитии и разветвлении во время войны была, пожалуй, главным фактором, (после Распутина), подготовившим атмосферу для революции. Испытанный на политической интриге, Гучков не ошибся, раздувая грязную легенду с целью внести яд в ряды офицерства. Время уже и теперь рассеяло много клеветы, возведенной на представителей царского времени, и чем больше будет время работать, тем рельефнее будет выступать вся моральная грязь величайшего из политических интриганов, господина Гучкова. Совершилась одна из ужасных судебных ошибок, объясняющаяся отчасти обстоятельствами военного времени, а, главным образом, политической интригой. Никаких данных, уличающих Мясоедова в измене, кроме вздорного оговора подпоручиком Колаковским, поступившим к немцам на службу по шпионажу, не было. С Мясоедовым расправились в угоду общественному мнению. Он явился искупительной жертвой за военные неудачи Ставки в Восточной Пруссии. Об его невиновности говорили уже тогда. Но те, кто создали дело Мясоедова, и, главным образом Гучков, те были довольны. В революционной игре против Самодержавия они выиграли первую и очень большую карту. На трупе повешенного они создали большой процесс со многими невинно наказанными и, главное, процесс генерала Сухомлинова, сыгравший в его подготовительной стадии едва ли не самую главную роль по разложению тыла и по возбуждению ненависти к Государю.

Но что же делала Ставка, раздувая дело Мясоедова? Ставка, слабая по особам, ее представлявшим, шла навстречу общественному мнению. Слепая толпа требовала жертв. Слабая Ставка Великого Князя их выбрасывала, не думая о том, какой вред она наносит Родине".{149}

Великий Князь Николай Николаевич, этот человек с "открытым и благородным лицом" (Данилов) несет ответственность не только за смерть совершенно невиновного человека, но и за многие тяжкие грехи, совершенные им. Все это мы увидим в дальнейшем изложении.

Теперь необходимо рассмотреть вопрос, который был одним из важнейших и который ускорил события, приведшие к "февралю" 1917 года. Я говорю о Распутине. Я уже говорил, как Распутин попал в милость Государыни и отчасти Государя. После того, как только один Распутин мог помогать Наследнику Цесаревичу в периоды его мучительных кризисов ужасной болезни, Государыня, которая страдала из-за сознания, что виновницей страданий сына является Она сама, уверовала раз и навсегда в святость Распутина. Кто же был этот Распутин? Распутин был крестьянином из села Покровского, находящегося между Тюменью и Тобольском. Он был женат, имел трех детей и был зажиточным крестьянином. Ничем в то время он не отличался от своих соседей. Говорили, что в детстве он был несколько склонен к мистицизму, слышал какие-то "голоса" в соседнем лесу, но потом все это прошло, и он зажил, как обыкновенно живут сибирские крестьяне: в достатке, любил выпить, прилежно работал в поле и не помышлял, очевидно, о каких-либо переменах в своей жизни. Так продолжалось до 34 лет его жизни.

В 1905 году крестьянин Дмитрий Печеркин, который уже много лет странствовал по всей России, посещая монастыри, убедил Распутина сделаться странником. Григорий Распутин внял его убеждениям и отправился с ним по святым местам. Они были на Афоне, в Иерусалиме, Киеве, а затем появились в Петербурге. Встретившийся с Распутиным в то время епископ Феофан говорит о нем, как о благочестивом страннике.{150} Этот же епископ Феофан ввел Распутина в некоторые дома Петербургского "света", где он произвел очень благоприятное впечатление. Распутину пришлась эта новая для него жизнь весьма по вкусу, и когда Печеркин звал его в дальнейшие странствования, Распутин наотрез отказался.

Надо сказать, что в то время (примерно в 1907 году) многие представители высшего света увлекались и оккультизмом, и спиритизмом, и всякими другими "исканиями", что, конечно, не выходило за пределы поверхностного влечения или моды скучающих от безделья снобов. Таким же образом Распутин попал в дом Великого Князя Петра Николаевича, а затем и к Николаю Николаевичу. Их жены, сестры Анастасия и Милица Николаевны, тоже увлекались "духовными" вопросами, и "духовность" Распутина им была по душе. В то время обе черногорки были еще в дружбе с Государыней Александрой Феодоровной, и они и ввели в Царскую Семью Григория Распутина.

Говоря о Распутине, нужно сказать, что от природы он был не глуп, хитер и он сразу сообразил, что для него выгоднее всего сохранить все свои повадки, носить крестьянскую одежду и говорить на каком-то крестьянском наречии, внося в него какие-то, вряд ли для него самого понятные, отрывки из "писания" (как он объяснял), непонятные выражения, часто без сказуемого или подлежащего, что многим казалось "пророчеством", а для людей, более трезво относящихся к нему, плутовством хитрого мужичонки. Я уже писал, что помощь, которую он оказывал несчастному Алексею Николаевичу, дала ему возможность прослыть "чудотворцем" в некоторых кругах столичного общества. У него появилось много почитателей и почитательниц. Распутин в кругу этих людей часто, как настоящий мужик, напивался, хвастался близостью ко Двору и, что, к сожалению, свойственно не только русским мужикам, безобразничал — пускался в пляс, не стеснялся в "выражениях" и не вел себя, конечно, аскетом. К тому времени он опять предпринял поездки по святым местам, но уже в обществе своих "почитательниц". Излишне говорить, что эти "почитательницы" были искательницами приключений или свято верящими в "благодатность Григория Ефимовича", как верила в него Анна Вырубова. И тут-то и началась свистопляска вокруг Распутина. Очень многие непорядочные и недобросовестные люди, желавшие легко и быстро сделать карьеру, пытались использовать его, другие, наоборот, стараясь всячески дискредитировать Царскую Чету, вовлекали Распутина в кутежи в известных ресторанах и потом рассказывали об этом Urbi et Orbi ((лат.) — Граду и Миру. Название еженедельных обращений папы Римского к своей пастве (ред.)) А для "передовой и прогрессивной" общественности это было манной с небес. Именем Распутина эти подлинные темные силы воспользовались так умело, что даже весьма солидные и вполне порядочные люди стали верить, что Распутин "при помощи Царицы смещает и назначает министров, митрополитов и генералов, установил связь с немецкими шпионами и является подлинным правителем России, игнорируя слабовольного и неумного Царя". Ведь могла же записать в свой дневник 3. Гиппиус (жена Д. Мережковского), у которой был общественно-политический салон (как и перед "великой" французской революцией, эти салоны сыграли самую гадкую роль в распространении всяких злостных сплетен и клеветы), "в перерывах безпробудного пьянства и разврата, Гришка правит Россией".{151}

Все эти мерзкие слухи распространялись и в Петербурге, и Москве, причем Императорская Фамилия, за исключением очень немногих, как, например, благородного и гуманного Великого Князя Константина Константиновича, его брата Дмитрия Константиновича и еще нескольких, принимала в этом живейшее участие.

Даже Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна и сестра Государыни Великая Княгиня Елизавета Феодоровна не составляли, к сожалению, исключения. В особенности же старались в этом "черногорки" (black women ((анг.) — черные женщины (ред.)), как называла их Государыня) и Великая Княгиня Мария Павловна Старшая.

Салон княгини 3. Юсуповой, матери Феликса, который убил Распутина, не отставал от великокняжеских салонов. Одной из модных тем всех этих салонов было глупейшее утверждение, что Государыня, как немка, хочет сепаратного мира. Об этом говорили не стесняясь, забыв все приличия и элементарную порядочность. Французский посол Морис Палеолог пишет в своей книге по этому поводу:

"В течение 10 месяцев, что я бывал в русском обществе, больше всего меня поразила свобода, или, лучше сказать, безцеремонность, с какой говорилось об Императоре и Императрице... Несчастная женщина не заслуживает ни в коем случае этого обвинения, о котором Она знает и которое приводит Ее в отчаяние. Александра Федоровна никогда не была немкой ни душой, ни сердцем. Основа Ее натуры стала совершенно русской, и я никак не сомневаюсь в Ее патриотизме. Она любит Россию горячей любовью. У нее личное отвращение к Императору Вильгельму".{152} А Князь В. Шаховской пишет в своих воспоминаниях: "Заветной мечтой Великой Княгини Марии Павловны являлось видеть одного из своих сыновей на Российском Престоле".{153}

О всех этих сплетнях хорошо говорит наш поэт Александр Навроцкий:

«Царицы близкое кто знает окруженье?

Известно каждому ее происхожденье.

Толкуют многое, широкая молва,

Не все пустые в ней, наверное, слова.

"Корона царская, возможно, лишь завеса,

За коей прячется немецкая принцесса."

И ложь бесстыдная — союзница врагов -

Пошла гулять в стране от хижин до дворцов»

Страдал безмерно Ты общественным паденьем,

Державный Мученик! Ты ведал имена,

Царю всесильному грозившие гоненьем,

Но чистых чувств в Тебе душа была полна,

И клике лживых душ ответил Ты презреньем».{154}

Между тем наши неудачи на фронте и толки об измене так усилились, что Государь отдал распоряжение образовать совещание под председательством военного министра и с участием председателя Государственной Думы Родзянко и нескольких членов Думы с действительным положением вещей. Но кампания, поднятая Николаем Николаевичем против военного ведомства, так обострилась, что Государь, не веря в те обвинения, совершенно вздорные и пущенные с умыслом, конечно, против военного министра, решился расстаться с Сухомлиновым. Сделал это Государь, желая внести успокоение. Увольняя В. Сухомлинова, Государь написал ему ласковое прощальное письмо. Об этом пишет сам В.А. Сухомлинов:

«Увольняя меня 11 июня 1915 года, Государь писал из Ставки Великого Князя Николая Николаевича:

"Столько лет поработали мы вместе, и никогда недоразумений у нас не было. Благодарю вас сердечно за всю вашу работу и за те силы, которые вы положили на пользу и устройство родной армии. Безпристрастная история вынесет свой приговор, более снисходительный, нежели осуждение современников".

А что Он сам меня не осуждал, доказательством для меня был следующий эпизод: когда я сидел в Петропавловской крепости — бедный мой Государь находился в Тобольске — тоже в заточении. На одной из прогулок внутри Трубецкого бастиона, которая сопровождалась часовым, этот последний поспешно сунул мне в руку какую-то бумажку, в которой оказался небольшой металлический, круглый образок. На одной стороне его находилось изображение Богородицы с подписью:

"Обр. Тобольск. Бож. М.", а на другой — митрополит и надпись: "Св. Иоанн Митр. Тобол.".

Когда я уже был за границей, лицо, имевшее сношение с Тобольском во время нахождения там Царской Семьи, меня спросило, — получил ли я благословение Государя, которое послано было мне из Сибири? ...Для меня же это было драгоценным доказательством, что Царь убедился уже тогда в правильности своего утверждения, что безпристрастная история вынесет свой приговор ‘‘безпристрастный’’ и осудит, конечно, вместе с тем того преступного "Высочайшего", по росту только, к сожалению, "Дядю", предавшего последнего русского Царя и загубившего Россию..,»{155}

Вскоре после увольнения Сухомлинова началась так называемая "министерская чехарда", за которую так порицали Государя. При внимательном изучении этого вопроса мы увидим, что эта "чехарда" была вызвана тем же Николаем Николаевичем. Эта смена министров произошла, когда Государь был в Ставке, где на Него сильное влияние оказывал Николай Николаевич. Сознавая непоправимость положения в Галиции, высшие представители Ставки решили искать опоры в "общественности". Уступая не столько влиянию, сколько давлению Николая Николаевича, Государь заменил Сухомлинова Поливановым, которого не любил, которому не доверял, зная его интриги против Сухомлинова, заигрывание с Думой и про его дружбу с Гучковым. Но Николай Николаевич заигрывал сам с Думой и "общественностью", которая, как мы увидим значительно позже, состояла из очень большого количества "вольных каменщиков". В частности, дружба Поливанова с Гучковым была основана на том, что оба были "братьями" масонами. Я хочу сейчас провести параллель между тождественными событиями во Франции перед "великой" революцией и в России летом 1915 года.

«Все предвещало бурю, которая должна была нанести удар по монархии, — говорил герцог Монмораиси-Люксембург, основатель и генеральный секретарь Великого Востока Франции и французского масонства. — Я прекрасно знал руку, которая направляла народ... Неосторожность помогала видам новой религии и доктрины, которая вырабатывала инструкции и частные общества. Она также восстала против католической, традиционной и иерархической Франции. Во Франции герцог Орлеанский, Великий мастер французского масонства, направлял это движение. Он пользовался этой мощной организацией, чтобы заменить на троне Людовика XVI — "простачка"».{156}

И дальше совсем, как у нас:

"Королева боялась этой опасности. Она не осмеливалась больше появляться в Париже. Ей говорили, что герцог Орлеанский и англичане раздавали золото, чтобы восстановить народ против нее"{157}

О. Г. Шавельский описывает такую же картину. В обоих случаях "дяди": в первом случае Герцог Орлеанский, дядя короля Людовика XVI, во втором — Великий Князь Николай Николаевич, дядя Императора Николая II.

"...Великий Князь теперь ненавидел и Императрицу.

— В Ней все ало. Посадить бы Ее в монастырь, и все пошло бы по-иному, и Государь стал бы иным. А так приведет Она всех к гибели.

Это не я один слышал от Великого Князя. В своих чувствах и к Императрице, и к Распутину князь Орлов был солидарен с Великим Князем... Временами и Великий Князь, и князь Орлов в беседах со мной проговаривались, что они так именно понимают создавшуюся обстановку и что единственный способ поправить дело — это заточить Царицу в монастырь".{158}

А сплетни и клевета, возводимая на Государыню в петербургских салонах, о которых говорил французский посол Морис Палеолог, имели место и в Париже накануне 1789 года.

"В позолоченных салонах Парижа дамы с острым языком это обсуждали. Маркиза де Куаньи была самой неистовой в своей ненависти к Марии-Антуанетте; графиня де Симиан стояла больше всех за свободу, графиня Богарнэ была самой запальчивой. Во всех клубах, кафе, лавках и общественных местах занимались поношением Королевы".{159}

Когда я читаю об обеих революциях, временами мне кажется, что это просто перевод с французского на русский с изменением только имен. Да, братья вольные каменщики действовали всегда по одному и тому же рецепту! А когда я приведу список русских масонов (частично, конечно) в моем послесловии, то тогда картина будет совсем уже ясная. С горечью только приходится констатировать, как легко люди дают себя одурачить этим подлинно темным силам и как тяжело приходится за это расплачиваться не только современникам этих исторических катастроф, но и последующим поколениям. Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть вояки хищные (Мф. 7, 15).

В связи с созданием Особого совещания по снабжению армии Государь, находясь в Ставке, решил пойти навстречу обществу и под сильнейшим давлением Николая Николаевича уволил четырех министров, которые пришлись не ко двору "прогрессивной" Думе. Обиднее всего, что среди них был и И.Г. Щегловитов, министр юстиции, человек сильной воли, большой эрудит и верный Государю без всяких оговорок. Левые его ненавидели безконечно. Увольнение Щегловитова было большой ошибкой Государя: будь он во главе правительства (как это одно время предполагалось), никакой революции не произошло бы. Щегловитов умер такой же мученической кончиной, как и Государь. Посаженный в заключение сразу после начала "безкровной" революции, он из него уже не вышел. Он был расстрелян большевиками.

О. Г. Шавельский в своих воспоминаниях рассказывает, как были уволены верные Государю министры и как были заменены "общественниками" и креатурами Николая Николаевича.

"Не успел я переступить порога вагона, как Великий Князь, быстро подошедши ко мне, воскликнул:

— Поздравьте с большой победой!.. Сухомлинов уволен!

Вместо поздравления у меня как-то невольно вырвалось:

— Ваше Высочество! А Саблер?

— Постоите, постойте, будет и Саблер, — сказал Великий Князь.

Почти одновременно с увольнением Сухомлинова последовало увольнение министра юстиции И.Г. Щегловитова и министра Внутренних дел Н.А. Маклакова. Не подлежит никакому сомнению, что все три министра падали под натиском на Государя со стороны Великого Князя и при большом содействии князя Орлова.

Сухомлинова мне было жаль как человека, от которого я, кроме хорошего, ничего не видел. Но я понимал, что дальнейшее его пребывание у власти стало невозможным; прошлое — наша неподготовленность к войне — было против него; настоящее — организация производства необходимых боевых материалов — не удавалось ему. Общественное мнение, под влиянием чего бы оно ни слагалось, все более и более складывалось не в его пользу... Щегловитова и Маклакова я знал больше по слухам. По указанным выше причинам Ставка к ним не благоволила, и увольнение их восторженно приветствовалось... После смены под давлением, более того — можно сказать — по требованию Верховного, целого ряда министров, усилились разговоры о все растущем влиянии Великого Князя. Враги по-своему комментировали эти слухи. Императрица все более настораживалась... Ей казалось, что намеренно убирали самых верных Ее слуг..."{160}

И как была права Императрица! Оставь Государь Николая Николаевича на его посту, наверно, и переворот произошел бы раньше, да и немцы были бы в Москве и Петербурге. Но все, конечно, было уже давно предусмотрено. Даже если бы не было ни Распутина, ни Государыни, ни Протопопова, ни Штюрмера, ни всего того, о чем кричали все наши "прогрессивные" деятели и просто одураченные обыватели в великокняжеских хоромах и дешевых "меблирашках", все равно ничего бы не изменилось. Могли изменить всю подготовляющуюся ситуацию, вернее, не допустить до этого, только высшие военачальники, но... они или сами были участниками заговора, или были слишком ничтожны по своим качествам, чтобы противостоять силам Зла.

Прежде чем перейти к описанию следующего этапа событий, то есть смены Верховного Главнокомандующего, я хочу остановиться на характеристике трех генералов, которым впоследствии пришлось сыграть роковую роль в событиях февраля 1917 года. Я говорю о генерал-адъютанте Н И. Иванове, его начальнике штаба генерале М.В. Алексееве, который впоследствии стал Главнокомандующим Северо-Западным фронтом, заменив бального Рузского, и о генерал-адъютанте В.Н. Рузском, который после того, как оправился от болезни, был назначен на вновь сформированный Северный Фронт как его Главнокомандующий.

Главнокомандующим Юго-Западным фронтом был назначен генерал-адъютант Н.И. Иванов. Он не имел образования Генерального штаба (как и заменивший его впоследствии Брусилов). Был известен усмирением солдатских безпорядков при возвращении войск после Японской войны. Одно время он был командующим Киевским военным округом. Особыми дарованиями он не отличался. Его начальниками штаба были сперва Алексеев, а потом Драгомиров. После неудач на его фронте, когда уже Государь стал Верховным Главнокомандующим, он был заменен Брусиловым. Не желая обижать старика, который был очень предан Ему, Государь зачислил Иванова в Государственный Совет с тем, чтобы он "состоял" при нем в Ставке, что сводилось к участию его в обедах и завтраках.

Сейчас я перейду к характеристике Рузского, чтобы затем перейти уже к подробнейшему описанию всего, что касается Алексеева, так как сопоставление Государя и генерала Алексеева и является основной темой моего исследования.

В Японскую войну генерал В. Рузский был начальником штаба 2-ой армии (Гриппенберга). Заболев, он уже не возвращался в армию. В начале войны он был назначен командующим III-ей армией и участвовал во взятии Львова. Уже в сентябре 1914 года Государь пожаловал его званием генерал-адъютанта, а после отставки Жилинского был назначен Главнокомандующим Северо-Западным фронтом. Он считался очень способным генералом, его ценил к первый Верховный, и Государь. Не обладая крепким здоровьем, он вынужден был оставить командование этим фронтом и только после своего выздоровления был назначен Главнокомандующим сформированным Северным фронтом. Его роль в событиях февраля 1917 года огромна, и я долго недоумевал, чем было вызвано его ужасное поведение в эти дни. И только прочитав одну книгу, я понял все. Об этом я поделюсь с читателями несколько позже.

Конец его был ужасен: в ноябре 1918 года он был зарублен озверевшей солдатней и полуживым закопан вместе с другими несчастными вблизи Пятигорска. Суд Божий состоялся над ним уже на земле. Не прикасайтеся к помазанным Моим (1 Пар. 16,22), -сказал Господь.

Загрузка...