Глава XXI

ТЕКСТ ПРИСЯГИ. СОБЫТИЯ В СТАВКЕ. РЕШЕНИЕ ГОСУДАРЯ ЕХАТЬ В ЦАРСКОЕ. АЛЕКСЕЕВ. ПОДГОТОВКА ОТПРАВКИ ВОЙСК С ФРОНТОВ В ПЕТРОГРАД. МИССИЯ ИВАНОВА. БУБЛИКОВ. СУХАНОВ. КЕРЕНСКИЙ. ХАРАКТЕРИСТИКА АЛЕКСЕЕВА. ИЗМЕНА КИРИЛЛА ВЛАДИМИРОВИЧА.

В этой главе я хочу привести текст присяги Государю ( Императору.

"Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому, и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять. Его Императорского Величества Государства и земель Его врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водой и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может. Об ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным надо мной начальникам во всем, что к пользе и службе Государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание, и все по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать; от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному (офицеру или солдату) надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий. В заключение же сей моей клятвы, целую слова и крест Спасителя моего. Аминь".

Вот присяга, которую нарушили все предавшие своего Государя. И некоторые, как Николай Николаевич и Алексеев, еще до революции.

"...Об ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся..."

Объявили ли благовременно и всякими мерами отвратили ли Николай Николаевич во время визита к нему Хатисова, а Алексеев в разговорах со Львовым? Они уже тогда предавали Государя, а потом Алексеев предал Венценосца в руки четырех проходимцев, те — другим, и так до Ипатьевского подвала.

Императрица в этот день 28 февраля телеграфировала Государю трижды: в 11 часов 12 минут дня:

"Революция вчера приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известия хуже, чем когда бы то ни было. Алис".

В 1 час 3 минуты:

"Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции. Алис".

В 9 часов 50 минут вечера:

"Лили (Ден — В.К.) провела у нас день и ночь — не было ни колясок, ни моторов. Окружной Суд горит. Алис".

В 10 часов вечера генерал Гротен был вызван Беляевым по телефону. Он советовал увезти Царскую Семью из Царского. Возможно вооруженное нападение из Петрограда. Бенкендорф после этого разговора вызвал Могилев и сообщил Воейкову это известие. Когда Государь узнал о положении в Царском, Он повелел приготовить поезд для отъезда Государыни с детьми, с тем чтобы это не было доложено Императрице. Сам Государь предполагал выехать в Царское, чтобы там быть 1 марта. После этого Бенкендорфа вызвал по телефону Хабалов. Он сообщил, что оставшиеся верными войска голодны, так как в Зимнем Дворце нет пищи. Бенкендорф понял, что это агония и что конец не за горами.

О том, что было в это время в Ставке, пишут несколько человек. Вот что пишет Лукомский:

"Дворцовый комендант сказал мне, что Государь приказал немедленно подать литерные поезда и доложить, когда они будут готовы; что Государь хочет сейчас же, как будут готовы поезда, ехать в Царское Село; причем Он хочет выехать из Могилева не позже 11 часов вечера. Я ответил, что подать поезда к 11 часам вечера можно, но отправить их раньше 6 часов утра невозможно по техническим условиям: надо приготовить свободный пропуск по всему пути и всюду разослать телеграммы.

Затем я сказал генералу Воейкову, что решение Государя ехать в Царское Село может привести к катастрофическим последствиям, что, по моему мнению, Государю необходимо оставаться в Могилеве... Генерал Воейков мне ответил, что принятого решения Государь не отменит, и просил срочно отдать необходимые распоряжения. Я дал по телефону необходимые указания начальнику военных сообщений и пошел к генералу Алексееву, который собирался лечь.

Я опять стал настаивать, чтобы он немедленно пошел к Государю и отговорил его от поездки в Царское Село... Генерал Алексеев пошел к Государю. Пробыв у Государя довольно долго, вернувшись, сказал, что Его Величество страшно безпокоится за Императрицу и за детей и решил ехать в Царское Село".{339}

Бубнов пишет (я об этом писал раньше по другому поводу — В.К.):

"...Зная, какое ненормальное положение было в верховном командовании, где все было в руках Начальника Штаба (выделено мною — В.К.), можно с уверенностью сказать, что останься Государь в Ставке — ход событий от этого бы не изменился".{340}

Воейков пишет следующее:

«Я доложил Государю, что Он может сейчас же ехать ночевать в поезд, что все приготовлено, и что поезд может через несколько часов идти в Царское Село. Затем я прошел к Генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде Его Величества. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении Государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение, и он с ехидной улыбкой слащавым голосом спросил меня: "А как же Он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?"

Хотя я никогда и не считал генерала Алексеева образцом преданности Царю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного им в такую минуту ответа. На мои слова: "Если вы считаете опасным ехать, ваш прямой долг мне об этом заявить", генерал Алексеев ответил: "Нет, я ничего не знаю, это я так говорю". Я его вторично спросил: "После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете вы опасным Государю ехать или нет?", на что генерал Алексеев дал поразивший меня ответ: "Отчего же? Пускай Государь едет... ничего". После этих слов я сказал Генералу Алексееву, что он должен немедленно сам лично пойти и выяснить Государю положение дел: я думал, что, если Алексеев кривит душой передо мной, у него проснется совесть и не хватит сил слукавить перед лицом самого Царя, от которого он видел так много добра.

От генерала Алексеева я прямо пошел к Государю, чистосердечно передал Ему весь загадочный разговор с Алексеевым и старался разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах; но встретил со стороны Государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село. При первых словах моего рассказа лицо Его Величества выразило удивление, а затем сделалось безконечно грустным. Через несколько минут к Государю явился генерал Алексеев и был принят в кабинете. По окончании разговора с Алексеевым Его Величество сказал мне, что он не изменил своего решения ехать».{341}

Флигель-адъютант Мордвинов пишет:

«На мой вопрос, не наступило ли улучшение в Петрограде, Алексеев только безнадежно махнул рукой: "Какое там, еще хуже. Теперь и моряки начинают и в Царском уже началась стрельба".

"Что же теперь Делать?" — спросил я, волнуясь.

"Я только что говорил Государю, — отвечал Алексеев, — теперь остается лишь одно: собрать порядочный отряд где-нибудь примерно около Царского и наступать на бунтующий Петроград. Все распоряжения мной уже сделаны, но, конечно, нужно время... пройдет не менее пяти-шести дней, пока все части смогут собраться. До этого с малыми силами ничего не стоит и предпринимать".

Генерал Алексеев говорил все это таким утомленным голосом, что мне показалось, что он лично сам не особенно верит в успешность и надежность предложенной меры».{342}

А в Царском началось то, что всегда бывает.

"...Понемногу все нас покидали. Одни из боязни за себя, других арестовывали. Уехал граф Апраксин, генерал Ресин, ушли флигель-адъютанты, слуги, офицеры и, наконец, полки. После каждого прощания Государыня возвращалась, обливаясь слезами. Ушли от меня сестра милосердия, санитар Жук, доктор лазарета, спасались все, кто мог. Императрица не теряла голову, всех успокаивала, за всеми ходила, всех ободряла, будучи уверена, что Господь все делает к лучшему. Так учила Она — не словами, а примером глубочайшего смирения и покорности воли Божией во всех грядущих событиях. Никто не слышал от нее слова ропота... На следующий день (1-го марта — В.К.) полки с музыкой и знаменами ушли в Думу. Гвардейский Экипаж под командой Великого Князя Кирилла Владимировича... По дворцу бродили кучки революционных солдат, которые с интересом все рассматривали, спрашивали у оставшихся слуг объяснение. Особенно их интересовал Алексей Николаевич. Они ворвались к нему в игральную, прося, чтобы им Его показали. Императрица продолжала оставаться спокойной и говорила, что опасается только одного: чтобы не произошло кровопролития из-за Их Величеств".{343}

В Адмиралтействе была агония. Беляев, не зная, что Родзянко уже открыто изменил Государю, говорит с ним по телефону. Родзянко советует прекратить сопротивление и распустить войска. Беляев получает сообщение, что Петропавловская крепость перешла на сторону мятежников, что преображенцы готовятся атаковать Адмиралтейство. Откуда-то начали стрелять, ранили несколько лошадей. Занкевич опять собирает офицеров и опять... только говорит. В 8 часов 25 минут Хабалов послал Алексееву телеграмму:

"Число оставшихся верных долгу уменьшилось до 600 человек пехоты и до 500 чел. всадников при 13 пулеметах и 12 орудиях с 80 патронами всего. Положение до чрезвычайности трудное".

Через полчаса Хабалова по телефону вызвал из Могилева Иванов, сообщил о своем назначении и поставил десять вопросов.

На все вопросы Хабалов ответил весьма неутешительно. В них давалось верное изображение тогдашней обстановки. Из отряда стали уходить офицеры. Первый ушел по... болезни. Генералы стали колебаться.

В 12 часов к генералу Хабалову явился офицер от Морского министра Григоровича (правительства уже не существовало — В.К.) с требованием... очистить здание от войск.

Беляев разрешил всем разойтись. Через четверть часа войска стали покидать Адмиралтейство. В 1 час 30 минут Беляев телеграфировал Алексееву:

"Около 12 часов дня 28 февраля остатки оставшихся еще верными частей в числе 4 рот, 1 сотни, 2 батарей и пулеметной роты по требованию Морского Министра были выведены из Адмиралтейства, чтобы не подвергнуть разгрому здание. Перевод всех этих войск в другое место не признан соответственным ввиду неполной их надежности. Части разведены по казармам, причем, во избежание отнятия оружия по пути следования, ружья и пулеметы, а также замки орудий сданы Морскому министерству. 9157. Беляев".

Это был конец. В 4 часа дня вооруженная толпа арестовала в Адмиралтействе Хабалова, Беляева, Балка и др.

Хорош же был морской министр Григорович! Недаром он был так популярен в Думе и многие "советовали" Государю назначить его Председателем Совета Министров. Теперь многое становилось ясным.

В Думе Родзянко приказал вынуть в главном зале из рамы портрет Государя. Солдаты сорвали его штыками. А революционеры разжигают солдат против офицеров. Демагогия растет. Но появляется вокруг Энгельгардта кучка офицеров генерального штаба, которая восторженно приветствует революцию. Это — Туган-Барановский, Якубович, кн. Туманов и... Половцев, начальник штаба "дикой" дивизии, который после Корнилова будет назначен Командующим Петроградским Военным Округом. Они делают распоряжения, чтобы "не пустить" Иванова с его отрядом в Петроград. В Думу стали приводить и привозить видных деятелей царского режима. Вечером сам явился жалкий Протопопов. А на улице толпа зверски расправляется с городовыми.

Но все же все нервничают и боятся. Боятся прихода войск с фронта, боятся возвращения Государя. Во что бы то ни стало стремятся помешать продвижению поездов. Это поручили Бубликову, который стал распоряжаться с большим рвением. Бубликов, как и подавляющее большинство "героев февраля", был масоном. Он выпустил воззвание, полное демагогии, которое начиналось:

"Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась безсильной. Комитет Государственной Думы, взяв в свои руки оборудование новой власти, обращается к вам от имени отечества: от вас зависит спасение родины..."

Я не буду продолжать это демагогическое, насквозь лживое заявление. Разруху создала не власть, а революционная рвань, к которой принадлежали как и сам Бубликов, так и его покровитель Родзянко, Прогрессивный блок, социалистические партии, "Земгор" и прочие оппозиционные очаги. Комитет Государственной Думы никакой властью не обладал и, как мы увидим позже, сам Родзянко не имел права сообщаться по телеграфу без разрешения всех этих Сухановых, Стекловых, Соколовых, Чхеидзе и прочих новых владык взбунтовавшегося Петрограда. Но Бубликов отдавал приказания, и все его слушались. Чувствовалось, что та преступная пропаганда, которая велась все эти годы, давала себя знать. Да и братьев "свободных каменщиков" было повсюду больше, чем достаточно, а они должны были исполнить, что им было приказано. Помните:

"Убью, если будет велено".

Преследуя "темные силы" "реакции и царизма", эти "лучезарные силы" масонов сидели и во Временном Комитете Государственной Думы и в далеко не временном Совете рабочих и солдатских депутатов, находились среди высшего командования Императорской Армии, гвардейских офицеров, дипломатов, профессоров, журналистов, банкиров и прочих "прогрессивных и передовых" изменников нашей Родины. Вместе с Бубликовым активное участие в подлинной разрухе принял участие его родственник инженер Ломоносов. Это они повинны в том, что ни Государь, ни Иванов не смогли пробраться в Петроград. Суханов пишет о реальном положении, создавшемся к тому времени:

«Формально власть принадлежала думскому комитету, который проявлял немалую деятельность, который быстро распределил ведомства и функции между депутатами "Прогрессивного блока"... но, в частности, он не имел никакой реальной силы для очередной "технической" задачи — водворения порядка и нормальной жизни в городе. Если кто-либо располагал для этого средствами, то это был Совет Рабочих Депутатов, который начинал овладевать и располагать рабочими и солдатскими массами. Всем было ясно, что в распоряжении Совета находятся все наличные (какие ни на есть) рабочие организации, что от него зависит пустить в ход стоявшие трамваи, заводы, газеты и даже водворить порядок, избавить обывателя там и сям от эксцессов при помощи формировавшихся дружин.

Несомненно, если "сознательные" буржуазно-интеллигентские группы были всецело на стороне единовластия думского комитета, то нейтральная интеллигентская обывательщина и весь третий элемент тяготел тогда к Совету Депутатов. И представители их, не разбирая никаких прав и норм представительства, ломились в залу заседании...»{344}

Но, несмотря на хвастливые замечания Суханова, все они, и временные, и не временные, трусили отчаянно, и когда случайно около здания Думы послышались выстрелы, то:

«...Керенский бросился к окну, вскочил на него и, высунув голову в форточку, прокричал осипшим, прерывающимся голосом: "Все по местам!.. Защищайте Государственную Думу! Слышите: это я вам говорю, Керенский... Керенский вам говорит... Защищайте вашу свободу, революцию, защищайте Государственную Думу! Все по местам!.." Но на дворе также была паника, все были заняты выстрелами. Никто, кажется, не слушал Керенского, или слышали очень немногие. Во всяком случае, никто не шел "по местам" и никто не знал их. А неприятель не показывался, никто не нападал, никто никого не пугал, кроме самых испугавшихся».{345}

Всю эту революционную рвань с Сухановыми, Стекловыми, Керенскими, думскую рвань с Родзянко, Милюковым, Гучковым, Шульгиным и просто уличную рвань можно было уничтожить в два счета. Бубликов, "герой февраля", пишет:

"Достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание было подавлено".{346}

И только подавление бунта могло остановить развал, который тщательно подготовлялся всеми "прогрессивными’' и "лучезарными" силами. Были ли верные войска, которые могли это сделать? Несомненно. И 3-й конный корпус графа Келлера, и Гвардейская кавалерия, и Лейб-гвардии Преображенский полк (настоящий, а не запасной батальон) под командой полковника Ознобишина, и 1-ая гвардейская дивизия, которой было вначале приказано идти на усмирение в Петроград — все они исполнили бы свой долг. Но победить анархию мог только Государь во главе верных Ему войск, а не "ответственный кабинет" из думских деятелей, находившихся во власти Совета Рабочих и Солдатских Депутатов".{347}

Почему же армия не подавила бунта? Почему приказ Государя подавить безпорядки не был исполнен? Кто мог это сделать, кто должен был это сделать? Руководство Армией и, в первую очередь, Алексеев как фактический руководитель Армии, как с гордостью об этом пишут все эти генералы, протопресвитеры, адмиралы, полковники, подполковники. Все эти господа выставляют какие-то чисто формальные стороны "невозможности" для Алексеева это сделать, приводят подробнейшие часы и минуты "циркулярных", "нециркулярных" и просто телеграмм и упускают из виду одну кардинальную сторону всего этого гнусного времени. Нравственную.

Я хочу сейчас коротко остановиться на Алексееве. В моем труде (Сергеевский и другие поставят его в кавычки. Пусть; Якобий, Позднышев реагировали на все статьи неизменных оппонентов, включая и почтенных, но совсем некомпетентных дам. Мне это все равно.) я уже приводил и биографию Алексеева и его деятельность, но сейчас, перед описанием самого трагического события последних пятидесяти лет, т.е. отречения Государя Императора (его смерть, как и всей Царской Семьи была неизбежным последствием этого акта), я хочу дать духовный облик генерал-адъютанта Михаила Васильевича Алексеева.

Происходя из скромной семьи, живя в провинции, Алексеев не воспитывался в тех консервативных традициях старых военных семей, где имя и правящего Императора, и всех, бывших до Него, считалось священным. Необыкновенно трудолюбивый и усидчивый, он добросовестно учил все, что ему полагалось. В академии прилежно зубрил тактику, стратегию, знал назубок Клаузевица, все походы Наполеона и все, что полагалось прилежному и добросовестному курсанту. Прекрасно знал все уставы с их многочисленными параграфами. Всегда старался делать все сам, вплоть до мелочей. Был аккуратен до педантизма. Человеком был религиозным — часто ходил в церковь. Женился на "левой", как об этом пишут. Когда Алексеев был уже начальником штаба Государя, Анна Николаевна (жена Алексеева) приезжала к мужу только тогда, когда Государь уезжал из Ставки. Государь об этом даже спрашивал самого Алексеева. Скромность? Может быть, а может быть и нет. Дружил с Борисовым, человеком определенно левых убеждений. Борисов не раз говорил о "кухаркиных сынах", имея в виду Алексеева (Кондзеровский), а затем, после отречения Государя, о том, что Государь не сумел привязать к себе Алексеева, его выделить среди других. Сделай Он это, было бы все по-другому (Мордвинов). Алексеев переписывался с заведомым врагом Государя Гучковым, входил в "неофициальные" отношения со Львовым, знал о готовящемся заговоре против Государя, был в секретной переписке с Брусиловым{348}, неохотно и "вяло" говорил о подавлении бунта в Петрограде (Мордвинов), знал о состоянии Петроградского Гарнизона и не заменил их надежными частями, верил всяким сплетням и клевете о Государыне, говорил об этом с чинами Ставки (Шавельский, Кондзеровский), вместо того, чтобы в корне пресечь все эти преступные разговоры, сам осмелился говорить об этом со своим Державным Вождем; Государя называл ребенком (Шавельский), во время приездов в Ставку Государыни "заболевал" и не являлся к столу, отказывался от генерал-адъютантства (скромность?) и старался не носить аксельбантов, в трагический момент приготовления к отъезду Государя в Царское осмелился задавать вопросы явно оскорбительные для Государя (Воейков).

По своей должности начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, Алексеев обязан был знать и о пропаганде социалистов в частях Петроградского Гарнизона, и о том, что члены Думы, "Земгора", Военно-промышленного комитета и других организаций безпрепятственно разъезжают по фронту, развозят антиправительственную литературу и ведут революционную пропаганду. Алексеев обязан был знать, что представляет из себя социалистическая пропаганда, обязан был знать, что марксизм готовит социальную революцию. Алексеев обязан был знать, что подготовляемое им решительное весеннее наступление может быть успешным только при спокойствии внутри страны. Алексеев обязан был знать, что Государственная Дума ведет клеветническую кампанию против Государыни и Государя, Алексеев обязан был знать, что все это не соответствует действительности. Алексеев оставил своим заместителем, вопреки всем правилам старшинства, генерала Гурко, от которого ожидали "решительных действий" против Государя (Бубнов). Наконец, Алексеев был обязан всеми имеющимися в его распоряжении средствами (текст присяги) всецело поддерживать Государя в той злостной, злобной, клеветнической кампании, которая все интенсивнее велась определенными кругами против , Священной Особы Государя Императора и Державного Вождя Русской Армии.

Сделал ли Алексеев все, что он обязан был сделать и как второй человек после Государя в управлении Армией, и как простой верноподданный? Нет.

Алексеев по своей натуре не был ни человеком широкого кругозора, ни подлинно образованным человеком (кроме того, что он усердно и добросовестно вызубрил в Академии), ни человеком сильной воли, не обладал присутствием духа (вспомним его паническое настроение, когда он еще был Главнокомандующим Северо-Западным фронтом), ни человеком с героическим характером. Скромность? С одной скромностью человек не может выполнить свой долг, как бы тяжел он ни был. Нужна еще решительность, глубочайшая вера и убеждение в правоте своих взглядов. Алексеев не понимал, что только Монархия подлинная, а не декоративная построила нашу Империю, что только Православное Русское Царство может расти и процветать. Он должен был знать, что из себя представляет вся злобная свора на Западе, которая десятилетиями готовила падение Русского Царства.

Алексеев никогда не был за границей, не владел языками, ни в коем случае не был тем, что называется по-немецки Weltmann, т.е. человеком всесторонне образованным, живым, энергичным. Подлинным талантом он тоже не обладал. Об этом пишут многие. Все бралось усидчивостью. Солдата он тоже не знал, не знал психологии масс. Всю жизнь провел в канцеляриях. Генерал от канцелярии. Генерал в калошах. Но все это пустяки. Алексеев был генералом, не имевшим твердых убеждений. Отсюда только один шаг до открытой измены. Он на нее пошел. Он потушил тот светоч, который освещал всю нашу Родину в ее державной поступи вперед. И маленький огонек, который он пытался зажечь в кромешной тьме, объявшей нашу Родину, несмотря на геройство наших мальчиков (где были "испытанные" зрелые люди?) юнкеров, гимназистов, молодых офицеров и горсточки старших командиров, потух. "И будет там тьма и скрежет зубовный".{349}

В Думу приходили новые и новые части. Михайловское Артиллерийское Училище, представители каких-то полков. Около 4 часов пришел Гвардейский Экипаж с Великим Князем Кириллом Владимировичем. Он отрапортовал Родзянке: "Имею честь явиться Вашему Высокопревосходительству. Я нахожусь в вашем распоряжении, как и весь народ. Я желаю блага России", причем заявил, что Гвардейский Экипаж — в полном распоряжении Государственной Думы.{350} Великий Князь был принят очень любезно, его угощали чаем. Это объяснялось тем, что в Думе узнали, что еще до прибытия его в Думу им были разосланы записки начальникам частей Царскосельского гарнизона следующего содержания.

"Я и вверенный мне Гвардейский Экипаж вполне присоединились к новому правительству. Уверен, что и вы, и вся вверенная вам часть также присоединитесь к нам.

Командир гвардейского Экипажа Свиты Его Величества Контр-Адмирал Кирилл".

Так понимал свою присягу Государю его двоюродный брат. Династия хоронила себя заживо...

В своих воспоминаниях даже Родзянко, приложивший столько усилий к совершению переворота в России, писал:

"Прибытие члена Императорского Дома с красным бантом на груди во главе вверенной его командованию части войск знаменовало собой явное нарушение присяги Государю Императору и означало полное разложение идеи существующего государственного строя не только в умах общества, но даже среди членов Царствующего Дома".

В Совете рабочих депутатов не спали. Там было вынесено постановление переименовать Совет в Совет рабочих и солдатских депутатов. Там шло науськивание солдат на офицеров, там готовилась социальная революция. Особенно старались Суханов, Соколов и Стеклов. Злобные и торжествующие, они поняли, что пришел их час разрушения ненавистной им России при помощи ими же распропагандированных подонков, числившихся в запасных батальонах Петроградского Гарнизона. Шульгин описывает Суханова (Гиммера):

"Гиммер — худой, тщедушный, бритый с холодной жестокостью в лице до того злобном... У дьявола мог бы быть такой секретарь".

Но эти "секретари дьявола" понимали, что Петроградский гарнизон — это капля в море. Им надо было растлить всю Армию. И ими выпускается знаменитый приказ № 1. Самые интересные это пункты 4 и 5.

"4. Приказы Военной комиссии Государственной Думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.

5. Всякого рода оружие, как-то, винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованию".

Временный Комитет стал лакеем (как и Временное Правительство) всех этих Сухановых, Стекловых, Чхеидзе и Соколовых. Октябрь становился логической неизбежностью, логическим следствием Февраля-Марта.

Но несмотря на это, Родзянко, понуждаемый Милюковым и другими членами Временного Комитета, продолжает свою преступную роль в деле свержения Царского режима, лжет и убеждает (как легко это было) генералов предать Государя.

Загрузка...