Барышни и барыши

Глава 11

Если вдуматься, то кроме меня, пожалуй, и некому заявить о бегстве крепостного. Да и, строго говоря, Иван — не беглый вовсе. У меня ведь в селе есть люди, что по полгода на откупы уезжают. Барщину исправно отрабатывают, я и не дёргаюсь. Паспорт выписать — дело нехитрое, и у Ивана, к слову, он есть, так что формально он и не сбежал вовсе.

Но всё ж странно. У него четверо детей — правда, старший уже жених, невеста сосватана. Хозяйство крепкое, дом ладный, скотина в хлеву. И вдруг — исчез. Куда? Зачем? Ни ссоры, ни долгов, ни причин особых… Разве что тайна какая, да неведомая мне.

Вспомнил тот случай, когда Тимоха мой в каталажку угодил. И сейчас на миг мелькнула та же мысль — вернуться, проверить костромские каталажки, а то и в розыск подать на беглого. Но, рассудив трезво, решил не метаться. До деревни рукой подать, подожду с полчасика, а там уж проведу свои «следственные действия» — сперва с семьёй Ивана потолкую, потом и соседей расспрошу. Да и вообще, не верю я, чтобы он сбежал по доброй воле.

— Ой, неладно у тебя в селе, коли староста убёг! — зудит в карете сестра. — Значит, вор!

— Может, и вор, а может, и пьяный где лежит. Вызнать для начала надобно: когда пропал, при каких обстоятельствах, — возражает обстоятельный Ермолай.

— Да что ты меня, дочку прокурора, поучаешь! — вспыхнула Полина.

— Тихо вы там, — оборвал я их. — Уже подъезжаем. — И, высунувшись наружу, крикнул: — Тимоха! Гляди в оба, на спуске не гони!

Да, тот камень, что тогда под колёса угодил, и ту самую аварию, после которой мы с Тимохой здесь очутились, в деревне ещё долго поминать будут. Как и то, что кобыла моя после охромела. Отдал её крепостным выхаживать, но не работница она уже. Самое разумное, пожалуй, пустить на колбасу, чем зря корм переводить.

Ворота моего имения закрыты, во дворе никого нет. Ну, оно и понятно: не ждали. Стучусь… вернее, Тимоха стучится. Скрипнула калитка, и в воротах показался заспанный Мирон, со всклокоченными волосами и опухшим лицом. Спит, паразит! Дел, что ли, никаких нет?

— Радость-то какая — барин вернулся! — промычал он, крестясь не то от радости, не то от испуга.

— Будет кому тебе розг всыпать, — усмехнулась Полина, поняв, что Мирон с похмелья.

— И вам, Полина Петровна, доброй ночи, — признал мою родственницу слуга, но ошибся со временем суток.

— Лёшенька! — раздался вдруг визг, и прежде чем я успел соскочить с подножки кареты, из сеней, как вихрь, вылетела Матрёна. Юбка развевается, руки в муке, щеки пунцовые, глаза горят.

Не отталкиваю няньку, да и сам, признаться, рад её видеть. От Матрёны пахнет печью, хлебом и домом — всем тем, чего так не хватало в дороге.

Она мельком осматривает меня с ног до головы, будто проверяет, цел ли барин после странствий, потом поспешно кланяется остальным и тащит меня в дом.

— Как знала, что сегодня будешь — пироги завела! — тараторит по дороге Матрёна. — Мало, конечно, но зато с маком, как ты любишь!

— Я, вообще-то, ещё с черёмухой люблю, — напоминаю я, и, не теряя времени, приказываю: — Тимоха! Живо к Иванову дому, зови всех, кто там остался. Буду допрос чинить!

— Знаешь уже? Сбег, ирод! — покачала головой Матрёна, вздохнув. — Детёв сиротами бросил! Ни слова, ни весточки — словно в воду канул.

— Знаю. Гришку Кожемяку по дороге встретили — он и поведал. — говорю я. — Ты вот что, Матрёна: приготовь место в гостевых на втором этаже — сестрице моей. А я пока Анну Пелетину проведаю.

— В огороде она, греется на солнышке… — сообщает нянька и, повернувшись к сестре, вежливо интересуется: — А вы, Полина Петровна, надолго ли к нам пожаловали?

— Да покудова терпеть станете, — отвечает та.

— Что, даже чаю не попьёшь? — вырвалось у меня само собой. — Да шучу я, шучу! — поспешно добавил я. — Живи, сколько пожелаешь, коли человек хороший. Места у меня много.

Бросаю самую ценную сумку у себя в комнате — остальное потом разберу — и выхожу во двор. Тимоха, вместо того чтоб исполнять приказание, возится с конями. Ну да, коней прежде всего обиходить надо — допрос подождёт.

Анну нашёл в огороде: опираясь на своего верного Николашу и на табуретку вместо клюки, она уже брела обратно, держа в руке пучок какой-то травы. Сзади семенила рябая Катька — моя служанка. Дурнушка редкостная, но глазастая и улыбчивая. Увидела меня — так вся и расцвела, выставив зубы наружу. Люб я, видно, всем… И Анне тоже.

— Батюшки святы! Живой! Ай, да и красавец совсем стал! — радуется бабка.

Помогаю ей войти в дом, где в воздухе уже вовсю витают разные приятные ароматы готовящейся еды. Рассказываю Анне и про домик, и про деньги, что получил от должников. Пелетина, конечно, руками замахала — мол, не надо, мне ничего! — но я и слушать не стал. Отдал всё, что было, прямо в её узловатые ладони. Ведь нет у неё никого. Понятно, что потребностей больших тоже нет, но и я просто так денег брать не стану. И так, считай, дом подарила.

— А вот, Аннушка, картину тебе показать хочу! — говорю с довольным видом. — Исполнил, стало быть, твоё поручение. Заехал по известному адресу — всё как ты велела!

Глазки у старухи загорелись живым интересом.

Мирон бухой, Тимошки нет, зато Ермолай под рукой — вдвоём с ним и заносим красоту в дом. Торжественно снимаю покровы и вижу, как преобразилась Анна.

— Ешь, расстарался, значит… А как ты довез-то её сюда?

— Да уж потрудиться изрядно пришлось. Дождик, а в карету не лезет… пришлось телегу нанимать.

Вижу что картина Анне понравилась, рассматривает её с улыбкой на лице.

— Ох ты! Лёша, бога не гневи! Я всё равно всё на тебя завещала — возьми деньги-то. Тратишься на старуху! И так обуза я тебе, — опять завелась Анна.

— Да я тебя ещё замуж выдам! За Ефрема пойдешь? Вот и приданое будет, — смеюсь я, но от денег опять отказываюсь.

Хотя, по правде сказать, у самого в остатке рубликов восемьсот всего. Но ничего — скоро подати пойдут: сотни четыре от крепостных наберётся, остальные барщину отработают. Да и свой урожай на полях, сказывают, знатный нынче уродился. Вот только сам я на тех полях ни разу не был — может, и врут подхалимы? А ну как там вместо хлеба бурьян да репей?

Прежде чем стол был готов и мы уселись за него, пришлось принять жену — надеюсь, всё же не вдову — нашего старосты.

Пришла она не одна: с ней дочка, лет двенадцати, худенькая, белокурая, и сынок лет семи — глядит настороженно, но не прячется. Старший, видно, в полях трудится, а вот с кем младшенькая?

— Так у соседей оставила. Что её нести, она всё равно ничего не расскажет, — объяснила крестьянка. Оказывается, спросил я про их младшую вслух.

Параша, жена Ивана Митрофановича, — из старородящих. Женщина ладная, хоть и измученная заботами. Ей, пожалуй, чуть за сорок, но выглядит старше лет на десять: солнце, труд и беды не щадят. А вон ведь — родила недавно ещё дочку! Сильная баба, видно, и терпеливая.

— Рассказывай всё по порядку, — велю я.

— Сбёг он, — вздохнула Параша, не глядя на меня. — Бросил нас, как есть, и сбёг.

— Так… Давно ли? И отчего, не знаешь?

— Да уж дней десять минуло, как нет его… Все деньги забрал, не пустой ушёл. А жили, ить, душа в душу… не бранила я его, не била, детишек ему родила… — тут голос её дрогнул, и она закрыв лицо платком, заплакала.

— Ну, а может для какого дела взял? — вступил в разговор Ермолай, которого я попросил присутствовать на допросе.

— Для дела? — переспросила Параша, разом перестав рыдать. — А ить мог… Мог! А я, дура, на него… Хотя нет… чего ж тайком-то? Он всегда прямо говорил, и ныне бы сказал, кабы худого не задумал. — и снова уткнула лицо в платок.

— И много денег? — окончательно взял допрос в свои руки Ермолай.

— Ой, да какое там! — глаз вдовы вильнул.

— Ну, откуда много, бедные оне, — к беседе подключилась Полина, которая, наконец, спустилась из гостевой комнаты, что на втором этаже. — Видно же — нищета!

Сказано это было с заметным городским презрением к крестьянской жизни.

— Неправда то! — вдруг выпалил пацанёнок. — Там тысяча рублёв была! Я летом папке считать помогал.

— Что болтаешь! — оборвала его мать и хлёстко ударила мальчонка по губам. — Брешет он, дитё, — торопливо добавила, глядя на меня. — Рублей двести, может, чуть поболе, откудать у нас много? На свадьбу копили — Прошка дочку за моего старшего отдаёт… Да теперь уж не знаю, отдаст ли.

Прошка, Прошка… Это мой пасечник, что ли? Тот самый, от которого я оброка ещё не видал, хоть и на оброке он числится. Точно он!

— Двести — тоже неплохо. Да и отдаст дочь пасечник, я добро дал. А тот жемчуг принял, — вспомнил я случай, что произошел в Костроме, когда моего старосту чуть не ограбили тати.

— Это да… — вздохнула Параша, успокаиваясь. — Должно сладиться. После уборки, как водится, свадебку и сыграем — авось всё по уму обернётся.

Отпускаю семейство, и наконец садимся обедать. А на столе уже разносолы всякие! Не просто свежий урожай с огорода, а целый пир на весь мир.

Уха стерляжья — наваристая, с укропом и лавровым листом. Телячья котлета натуральная — ха, будто нынче бывает иная! Соус к ней — грибной, густой, лесом пахнет. Дальше — баранина, тушёная с репой да морковью, а рядом пироги всякие: с капустой, с яйцом, с рыбой. И соления — на любой вкус, от огурца до груздя.

Матрёна подала к столу наливочку — такую даже в Москве днём с огнём не сыщешь! Да и сам стол — попробуй найди такой.

Эх, Матрёна… Вот кого, пожалуй, будет не хватать в Москве.

— А где Фрося-то? — спрашиваю я, откинувшись на спинку стула и оглядывая стол, прикидывая, чем бы ещё полирнуть такой пир. А ведь пирожки с яйцом да зелёным луком мною ещё не пробованы!

— Дома она, — отвечает Матрёна. — Уж третий день. Мать её дюже хвора. Да ить все под Богом ходим, — перекрестилась она, глядя в окно.

— То дело житейское, — соглашаюсь я.

Лежу после обеда — сытый, довольный и слегка разморённый наливкой — у себя в комнате и размышляю. Ведь со старостой, как ни крути, надо что-то делать.

Решаю: подам в розыск. Не дело, коли не просто человек пропал, а вместе с ним ещё и деньги. Да и сумма, чую, не те двести рублей, о которых вдовица лепетала, и не тысяча, как мальчишка сболтнул, а куда больше. Ведь не все деньги они считали вместе.

Хозяйство у них, конечно, крепкое, да земли, по бумагам, — кот наплакал. Не с неё кормятся, выходит. Значит, где-то ещё доход идёт. Не у меня ли, часом, ворует? Тогда тем более надо искать — и деньги, и самого беглеца. Пусть ответ даст, куда добро подевал.

Кряхтя от обжорства, собираюсь в церковь к отцу Герману. Может он владеет какой информацией? Да передать ему подарки надо… Итить-колотить, а про подарки-то я забыл!

Ну ладно, Мирону — тому, пожалуй, выпишу поменьше розог за пьянство на службе. Чем не подарок? Матрёне и вовсе дары ни к чему: как в песенке пелось — «Лучший мой подарочек — это ты!» — то есть я сам; она и без того довольна. Катьке — платочек да бусы: красоты и ума от того не прибавится, но, глядишь, усерднее служить станет.

Фросе я привёз кое-что особенное — ей отдам лично, не при людях. А отцу Герману — иконок разных накупил, да ещё пару нужных вещиц прихватил.

Иду вместе с Ермолаем — пора их с батюшкой познакомить. Пусть расскажет новому работнику, что я хозяин незлой и справедливый.

У церкви народу немного — пара бабок-нищенок, стоят у крыльца, кланяясь каждому входящему. Смотрю — Ермолай, отставник мой, во все глаза пялится на храм. Видно, не ожидал такого увидеть. Здание и впрямь красивое, хоть и деревянное. Купола свежие, золочёные, крест на главке сверкает, высокие узкие окна с резными наличниками — диво! Жаль, каменную поставить не вышло — денег, что оставил покойный дядька мой, не хватило.

Внутри пахнет благовониями и свежеструганными досками, но — ни души. Кричать в храме как-то неприлично, придётся самому искать батюшку. А может, дома он вообще? У него ж и попадья наверняка имеется… авось у них всё по расписанию — и молитвы, и зачатие.

А где псаломщик? В каждой порядочной церкви хоть старушка какая у свечного ящика сидит, да торговлю ведёт. А тут — никого. Хотя постой-ка… Ба! Да вот же он, отец Герман! Вижу в окошко — тащит во дворе бочку, литров, эдак, на двадцать. Весь в поту, ряса задралась, но сам доволен — видно, доброе дело делает.

— Дозволь помочь, батюшка, — кланяюсь я, выходя во двор. — Что там у тебя?

— Вернулся? Молодец, молодец, — отозвался отец Герман, ставя бочку на землю и переводя дух. — Да сам я, сам, кагор церковный унесу. Подальше поставишь — поближе возьмёшь, — философски изрёк он, вновь подхватывая свою ношу.

Мешать служителю церкви прятать алкоголь мы, разумеется, не стали. Батюшка крепкий, плечистый — что ему те двадцать кило? Справится и без мирской помощи.

— Уважил ты меня, ох уважил… — протянул отец Герман, разглядывая подарок с видом знатока. — Икона-то московского письма, добротно сделана, не стыдно и в приходскую опись внести, и на видное место в храме поставить.

Он осторожно провёл рукой по резной раме, кивнул одобрительно и добавил:

— И покровцы с воздухом хороши! Шитьё тонкое, нить ровная. У московских белошвеек заказывал, али сам через купца достал?

Немного про подарок, за который я отдал белошвейкам аж тридцать рублей ассигнациями. Покровцы — это два небольших квадратных платка, которыми во время литургии покрывают потир — то есть чашу с вином, и дискос — блюдо, на котором лежат частицы просфор, приготовленные к причащению. Символизируют они пелены Христовы.

Кресты на покровцах вышиты золотом, ткань — бархат да парча, галун широкий — всё как положено. Подарить храму такие — дело благочестивое. Так мне «продаваны» этих изделий в уши напели, и, вижу теперь, не соврали.

А воздух, или «покров великий», — это большой покров, которым во время службы накрывают и потир, и дискос вместе, поверх покровцов. Его раскладывают во время Великого входа, потом покрывают им святыни до причащения. Символизирует Божию благодать и тот камень, которым был закрыт гроб Господень.

У нас, конечно, всё это есть, но не столь нарядное, как-то, что я теперь батюшке преподношу.

— А ты ведь про Ивана уж слыхал? — спросил батюшка, разглядывая прочие подарки, что я вытаскивал из сумки.

Потратился, думаю, не зря. Отец Герман — человек полезный: и советом поможет, и связи нужные имеет, и не только с духовенством. А сейчас, что ни говори, такие знакомства дороже золота.