Барышни и барыши

Глава 17

Глава 17

Костромская губернская, или, как её тут зовут, приказная больница имела, кроме мужского и женского отделений, ещё и повивальный корпус. Неимущих горожан принимали там бесплатно, но я решил заплатить. Почему? Да просто — если уж начал доброе дело, доводи до конца. К тому же неблагополучные роды меня бы сильно огорчили — во-первых, дитя жалко, а во-вторых — своих усилий, вложенных в эту благотворительность.

Одно радовало — прибыли мы в Кострому намного раньше, чем планировали. Значит, есть время пройтись по лавкам да рынкам, не спеша прицениться, поторговаться и купить, что надо.

На Богоявленской улице лавок немного, но нужные попадаются. Вот, к примеру, табачная лавка купца Петрянина.

— Чего изволите, барин? — подскочил услужливый приказчик с лицом, щедро усыпанным оспинами.

— Табак! Самый лучший, — прошу я.

К табаку я уже приценивался и теперь чувствовал себя почти экспертом. Знаю, например, что американский табак — «виргинского» или «мэрилендского» типа — сладковатый, мягкий на вкус. Его особенно любят дамы. Да-да, дамы сейчас тоже дымят вовсю!

Среди офицеров же особым почётом пользуется немецкий табак, хоть в Германии он и не растёт. Так называемый гамбургский «ваштаф» — крепкий, копчёный, тёмных сортов, даёт густой дым и обладает тяжёлым, слегка пряным вкусом.

Есть и турецкий табак — модный нынче, и, как уверял меня один продавец, даже «весьма полезный для здоровья». Мол, дым его лёгок, душист и не сушит горло. И впрямь, аромат такой, что поневоле начинаешь сомневаться, есть ли там вообще табак. Его бы в храмах вместо ладана использовать.

В Российской империи есть и свои табачные фабрики — скажем, Жукова или Фалера, но их продукцию я брать не планирую.

В лавке выбор, надо признать, богатый: табак тут и крошеный — то есть, мелкая стружка, уже готовая к раскуриванию, и брикетами спрессованный, или «чубуки», как их тут называют, и даже связками скрученных листьев — «рули». Глаза разбегаются от такого изобилия. Сейчас с табаком что только не делают: сырьё выдерживают, сушат, потом вымачивают — и всё ради того, чтобы убрать лишнюю горечь и придать мягкости. В некоторые сорта, например, виргинский, добавляют древесную золу и спиртовые настои для аромата — почти как в нюхательном табаке. А иной раз и вовсе замешают эфирные масла или фруктовые экстракты.

Наибольшей же ценностью считается табак ароматный, мягкий, без резкой кислинки и приторной горечи. Но всё это, разумеется, для импортного табака характерно. Наш же, отечественный, куда проще: крепкий и без каких-либо изысков.

В итоге купил за 25 рублей серебром четверть пуда двух сортов: виргинского и немецкого. А вот Жуковский, который стоит 3 рубля фунт — самый дорогой, — я брать не стал, разница в цене небольшая.

Облегчив кошелёк, иду продавать перстень. Ни сорок, как уверял Тимоха, ни даже двадцать за него не давали — приценщики крутили носом, предлагали пятнадцать или сдать на комиссию. Так и сделал. Правда, цену со психу загнул — полста рублей серебром! Пусть теперь сами ломают голову, как его сбыть.

Собственно, уже пора было на ночлег устраиваться — только вот где? Та гостиница, где я останавливался в прошлый раз, хоть и неплоха, но нынче денег у меня в кошельке побольше. Может, поискать что посолиднее?

— Господин офицер, не просветите провинциала? — смело обратился я к усатому капитану в форме кирасира, который вышел на променад… судя по всему, с женой и двумя уже взрослыми дочками, готовыми смутить своим видом любого мужчину, если тот не успеет вовремя отвести взгляд.

— Лёшка, ты что ли? Ай, не узнал! Вырос-то как! Не помнишь дядю Серёжу? Ах, малец ведь был… Я ж знакомый твоего батюшки — Сергей Семёнович Суслов, — представился он, расплываясь в довольной улыбке. — А это супруга моя… да вот и дочери.

И тут память выдала картинку: мне лет десять, и к нам в имение приезжает этот самый дядя Серёжа из Ярославля. И двух девчонок с собой тогда привёз — маленькие они были, лет по пять-шесть, не больше. Помню смутно, но гость был шумный, весёлый, словоохотливый.

Перед глазами всплывает, как сидят они с отцом на террасе, хохочут над какой-то байкой, звеня рюмками, а дочери его, в белых платьицах, босиком носятся по саду. Визжат, смеются — играют со мной в салочки. Весело было. Гостил… пардон, бухал он с батюшкой дня три, а потом семейство укатило по своим делам — оставив после себя беспорядок, запах табака и смутное ощущение праздника.

— Сейчас припомнил… мы ещё с Софьей и Анной щенков наших кормили, — говорю я, радуясь, что Лёшкина память услужливо подсказала мне имена дочерей.

— Точно! Было! Ай да память! — похлопал меня по плечу Суслов. — Мы проездом, в Казань завтра поплывём. А ты какими тут судьбами?

— За покупками приехал, — отвечаю, — да вот не всё сделал: завтра коня купить надо, да по мелочи… Сейчас ищу, где остановиться, — добавил я, с надеждой посмотрев на капитана — вдруг он намекнёт, где постоялые дворы приличные есть.

Уже через час я сижу в отдельном зале вместе с давним другом нашей семьи, его дочерьми и супругой. Постоялый двор небольшой, называется «У купца Алексеева». Ничего особенного — разве что трактир на первом этаже отменный. И наверху — шесть или восемь комнат, довольно богато обставленных: с коврами, шторами и латунными подсвечниками.

В одной из них сейчас коротает вечер за самоваром Тимоха — не брать же его с собой на посиделки с малознакомыми людьми? Пусть отдыхает. К тому же я собираюсь хвалиться: уж больно редкий случай, когда есть перед кем.

— Учиться в Москве буду, уже принят в словесное общество, — рассказываю я о себе. — Правда, учёба ещё не началась…

Чего я так распинаюсь? Уж явно не из желания поразить дядю Серёжу, и тем более его супругу с рыбьими глазами и труднопроизносимым именем — Иулиания. Просто хотелось произвести впечатление на Софью и Анну, которые уже живут отдельно от родителей. И, похоже, мне это удалось: пока отец где-то задержался, а мать замешкалась, Софа — та самая, что зашла в нумер одновременно со мной, — склонилась ко мне и шепнула на ухо, что тоже собирается жить в Москве, и было бы очень мило, если бы я показал ей город.

Обе погодки хороши, глаз не отвести, но Анна уже засватана. Собственно, для того они в Казань и едут — свадьба предстоит. Жених, говорят, хоть и не из знатных, зато при деньгах, а нынче это, чего уж там, поважнее титула.

Младшая же, Софья, окончила в Ярославле пансион некой мадам Годе — или Годе-де-Марсель, за сто пятьдесят рублей в год с проживанием, как с важностью уточнила матушка, и теперь готовится поступать в Екатерининский институт благородных девиц.

Правда, в прошлом году у неё не вышло: для поступления требовалось прошение от губернского дворянского собрания и личная рекомендация губернатора. Но и этого оказалось мало — от Ярославской губернии ежегодно принимают всего одну-две воспитанницы. К слову, моя родная Кострома может отправить не больше одной девицы, да и то через год.

Но и это ещё не всё. Моей новой-старой знакомой, Софье, шестнадцать, а в институт приём до двенадцати. Однако у них, оказывается, имеются старшие классы, и её, как обещано, примут в виде исключения на два-три года обучения.

В Москве, конечно, есть заведения попроще — вроде Патриотического института для девиц, — но там в основном сироты учатся. Разные частные пансионы семья даже не рассматривала: несолидно. Екатерининский же, после Смольного, — нынче самый престижный. И… внимание! Из Екатерининского в Смольный попасть можно переводом, а это, например, карьера фрейлины! Треть выпускниц Смольного первого разряда такую вакансию получают. Так что, выходит, барышня Софья целится не просто в институт, а в высшее общество.

— А что не сразу Смольный? — тупанул я.

— Чинами не вышел, — вздохнул дядя Серёжа. — Туда таким, как мы, только сложным путём. Там ведь изначально дети генералов, сенаторов, министров… Увы и ах, — развёл он руками.

Мне понравилось честолюбие Суслова — редкое качество для уездного дворянина, и понравились горящие глаза Софьи. А ещё то, как она ими на меня смотрела: прямо, с интересом, без жеманства. Перспективная девица в плане отношений. Понятно, никаких чувств тут быть не может — любовь с первого взгляда только в женских романах бывает, а вот то, что я ей глянулся, видно было сразу.

Сусловы — люди небедные, порядочные, к тому же со связями, что нынче дорогого стоит. Чего ж такую барышню не поиметь в знакомых? А там, глядишь… может, и до женитьбы дело дойдёт. Почему бы и нет?

Прощаемся друзьями. Софье я незаметно сунул записку с адресом в Москве — специально бегал писать к себе в номер. Девица приняла её, не выказав никакого смущения. Уже неплохо!

Завтра надо будет заехать за коробками для папирос. Была мысль сделать что-то вроде шкатулок, типа той, что получил в подарок, да не успеваю: никто не взялся за срочный заказ. Но вот коробки заказал: бежевая бумага, на ней трафаретом будет название и картинка. Скромно, но со вкусом.

Утром собираемся за конём для Ермолая на Сенную площадь — тут основная ярмарка сейчас.

Лошадей здесь немного, но есть. А если хочешь и выбор побогаче, и цену поскромнее — советуют Макарьевскую ярмарку в Нижнем Новгороде. Так дядя Серёжа вчера подсказал. Но нам это, по понятным причинам, не подходит.

Здесь, на Сенной, тоже выбор приличный: и крестьянские лошадки, и для повозок, покрепче, — но такие нам не надобны, свои уже есть. Ермолаю нужна верховая, чтоб и в поле доскакать, и по делам в уездный центр смотаться. Такие, конечно, подороже — рублей четыреста ассигнациями. Но зато и конь будет не просто скотина, а товарищ по службе.

Ходим по рядам и Тимоха бойко тараторит:

— Если больше ездить верхом, как нам для Ермолая и «показаться в люди», — искать надобно жильную, верховую, лет четырёх-семи, чтоб ноги сухие, спина не просевшая, зуб по возрасту. А для телеги али экипажа — покороче на ногу, грудь пошире.

Порода, происхождение? Да здешние, северные — ярославские да вологодские помеси, — все вполне годны для службы. Породистость — это, по мне, роскошь, переплата.

— Вон ту, может? — показывая я на статного жеребца.

— Стар! Возраст нам бы до 7–8 лет, а тут все десять! — отметает Тимоха.

— Жаль, красив конь! — вздыхаю я.

— Масть что? Дело вкуса. «Рыжики» часто дешевле «вороных красавцев», — рассуждает опытный Тимоха.

Вдруг он всматривается, кивает куда-то в сторону и шепчет:

— Вот, кстати, хороший вариант. Только ты, Лёш, помалкивай, а я сам с продавцом потолкую.

Направляемся к мужику, что продаёт единственную лошадку. Конь, скажу честно, меня не впечатлил: голова тяжеловата, шея короткая и мясистая, уши длинноваты — прямо как у почтовой кобылы, хвост редкий, а на лбу вихор-«плевок». Короче, страхолюдина непонятной масти.

— Почём? — деловито начинает торг Тимоха.

— Пятьсот! — выдает мужик лет сорока, явно не из благородных. Слуга чей-то, не иначе. Но, раз доверили продавать коня за такие деньги, значит, не дилетант.

— Чаво? — выпалил я, хотя меня просили помалкивать. — Какой же масти это чудо?

— Известно какой. Мышастая, — недоуменно и с неким снисхождением глянул на меня продавец.

— Так, не будем эту дрянь покупать, не люба она мне! И дорого! Я сказал, дешевле ищем! — возмутился я.

Меня взбесило всё сразу: и этот взгляд, будто я последний дурак, и порода «мышастая» — известна всем и каждому. Да и позорная она какая-то, засмеют ведь. К тому же цена… конская в прямом смысле.

— Лёш, давай вернёмся, — шепчет Тимоха, когда мы отдаляемся от торговца. — То, что нам надо. Лучше не найти!

— Да на кой нам такая порода-то? — бурчу я. — Первый раз слышу, чтоб лошадь называлась «мышастая»!

— Лёш, — вздыхает Тимоха, закатывая глаза, — порода и масть — это разные вещи. Мышастая — это цвет, типа окраска, понял? Ты именно это и спросил, будто сам слепой. А порода у ней обычная — вятского корня, но, чую, и от башкир что-то намешано. Шаг у неё бережливый, под седлом удобная, и хоть красоты — как у телеги, зато работящая, непривередливая.

— А, так это масть?.. Во я идиот! Ну, тогда вернёмся!

Я обернулся на хмурого продавца и собрался идти к нему опять. Не извиняться, конечно, а поторговаться.

— За четыреста, барин, отдам! — крикнул дядька, заметив, что я остановился и гляжу на него. Впрочем, без особой надежды в голосе.

— Лёха, ты всё по красоте сделал! — шепчет довольный Тимоха. — Сразу цену сбил! Типа не шаришь в конях, денег немного, но самодур — сыграл как по нотам! Хрен бы нам столько сразу уступили, если б не твоя «глупость». Ты ведь ткнул прямо в больное — конь неказист, и хозяин это знает. А таких, как я, знатоков с деньгами ещё поискать, — добавил он, хваля меня, а заодно и себя.

— Упряжь в цену входит? — сквозь зубы проговорил я, ещё раз осматривая лошадь. — Звать как?

— Не входит, барин… А звать Клоп, — отвечает продавец.

— Как⁈ — громко изумился я.

— Эх, бери с упряжью! — торопливо соглашается мужик, мгновенно прочитав всё на моей не слишком хитрой физиономии.

— Дай попробую, как ходит, — Тимоха мягко оттирает меня и собирается сделать тест-драйв для Клопа.