Барышни и барыши

Глава 7

— Давай познакомимся? — азартно предложил ара.

— А давай! — согласился я и, протянув ему руку, шутливо представился: — Я Алексей Алексеевич, а ты кто?

— Пф-ф-ф… Тоже мне, Петросян, — блеснул знанием советского юмора Адам, из чего сразу стало ясно: лет ему никак не меньше, чем мне самому.

— И охота тебе на баб время тратить? — спросил я, поморщившись. — Если честно, меня ломает: свистнуть чужие стихи, а теперь ещё и козырять ими? Зачем мне несправедливые похвалы?

— А ты честный, да? — возбудился ара. — Нас любой вариант устроит, лишь бы жить получше! А стихи здесь, я смотрю, любят, не то что у нас, в будущем. Хочешь жить в дерьме, но честно? Или всё же получим хотя бы небольшой бонус от своих знаний?

Он замолк, выдержал паузу и пафосно выдал козырный, как ему, наверное, казалось, аргумент:

— Вот зачем мироздание нас сюда засунуло? Может, это испытание — высший смысл, предназначение, и всё такое прочее?

Потом сплюнул в сторону и процедил сквозь зубы:

— А то что я в теле крепостного, по-твоему, справедливо? У меня там все зубы свои были — а тут двух уже нет! Да напишет Пушкин ещё. Чё ему, трудно, что ли?..

С позицией товарища я в целом согласен: надо пользоваться тем, что умеем и знаем. Но любопытно, что Адам, рассуждая о мироздании и справедливости, ухитрился всё опошлить стоматологическим вопросом. Хотя, чего уж, я тут и сам берегусь: совсем не хочется к местным эскулапам в руки попасть. Здесь, поди, зубы не лечат, а зубилом выбивают. И без всякой анестезии. Бр-р-р…

Снисходительно глянув на барышень-любительниц поэзии, я тормознул товарища:

— А ты ещё что-нибудь припомнил? Ну, из изящного слога?

— А как же! — Тимоха почесал затылок и гордо зачитал: — «О сколько нам открытий трудных…» Хз кто это написал и когда. Опубликуешь — а потом раз, и опозоришься.

— Запиши! — деловито распорядился я. — Я до конца тоже не помню, сверим варианты. А насчёт позора… есть идея. Опубликую стихи под псевдонимом, и если никто не признает их — то откроюсь.

— Угу, сделаю. А что там с папиросами надумал? Бумаги и клея купил? Так ведь и табак надо, — не унимался ара.

— Думал об этом, — отозвался я. — Пока запустить дело можно как рекламную акцию, не на продажу. Сделаем портсигары и будем дарить их на разных мероприятиях в той же Москве. Странно, что их нет сейчас. Да и сигар практически нет. А ведь народ дымит вовсю… Завез Пётр заразу иноземную.

Беседуя таким образом, мы добрались до конечной точки нашего пути — небольшого домика, со всех сторон утопающего в зелени. Во дворе заходился злобным лаем пёс, поэтому калитку мы открыть не решились. Вдруг не на цепи? Бегай потом от него по всей округе.

— Кто тама? Чего надобно? — донёсся мужской, старческий, чуть шипящий голос. Ни вражды, ни особой дружелюбности в нём не слышалось — только усталость.

— Алексей Алексеевич, — представился я, — сосед по имению Анны Пелетиной. Имею к вам письмо…

— Ох ты ж батюшки святы! — оживился голос за забором. — Неужто жива Аннушка?

Калитка тут же скрипнула и отворилась, обнажив внутренность дворика. В воротах показался старик — сутулый, в потёртом кафтане, с бородой, что была седая, но неравномерно, клочками. Глаза выцвели, но в них теплилось что-то живое, детское.

— А и впрямь письмо… — протянул он, подступая к нам ближе и подслеповато щурясь. — И от Аннушки ли?

Я кивнул и протянул конверт.

Две вещи я отметил сразу: старик, несмотря на возраст, был высок и до сих пор силён. А вторая… псина хоть и старая, но размерами тоже не маленькая, и, как я и чуял, не на привязи.

— Ав! — почти ласково гавкнула животина, разглядывая нас с видом гурмана, которому подали сразу два горячих блюда.

— Пушок, фу! Подь к себе, собака! — рявкнул дед и развернулся так резко, что я невольно попятился назад. Быстр, чертяка!

Анна сказывала, ему сейчас где-то шестьдесят пять, чуть постарше её. Для здешних времён — вполне почтенный возраст.

Пушок посмотрел на нас на этот раз разочарованно и полез куда-то под дом — видно там у него место. Вильнув напоследок мощной мохнатой задницей с хвостом, щедро увешанным репьями, он ещё раз обиженно гавкнул.

«Очень выразительно псина общается, — отметил я про себя. — Всё понятно без слов!»

— Слышь, Пушок, жива, говорят, Анна-то! — крикнул ему вслед старик и, уже обращаясь к нам, добавил: — Лет десять назад она мне его щенком и подарила. Я уж три года как не охочусь — сидит без дела, тоскует он.

— Большой какой! Такой и человека задавить может, — уважительно сказал я. — А что за порода?

— Меделян это, — встрял неугомонный Тимоха, устроившийся на стратегически верной позиции: за моей спиной, у открытой калитки. Если что — его эта псина сожрёт последним.

— Чаво? — переспросил старик, пряча письмо от Пелетиной в нагрудный карман. — Мордаш он! Таких деньжищ стоил! Да и ныне дорог. А насчёт человека… Ха! Да я с ним на медведя не раз хаживал… Ну, чего стоите, гости дорогие? Проходите в дом.

Он распахнул калитку шире и представился:

— Я — отставной майор Ефрем Иванович Казарин, дворянин. Тебя, коли память не изменяет, ещё малым, у Анны в гостях видел. Родителей твоих тоже знавал. Правда, сама Анна соседей не жаловала… странно даже, что весточку с тобой прислала.

— Так она у нас в имении нынче живёт, — опять встрял Тимоха. — По старости её без пригляда оставлять неудобно, а ещё… уй!.. — и осёкся, получив от меня локтем в бок.

Ефрем кивнул на это с явным одобрением: мол, верно, нечего черни в разговор благородных людей лезть.

Соответственно, за столом в его тесноватой и не слишком убранной кухне мы сидели уже без Тимохи — того загнали в сени и налили лишь кружку квасу. Не по чину ему с дворянами за один стол садиться, Ефрем Иваныч этого бы не понял.

Меня же угощали вишневой наливкой из личных запасов. К слову сказать, так себе напиток, но я много и не пил — больше слушал хозяина. А послушать было что: мировой дядя оказался! Воевал храбро под началом самого Суворова! Через Альпы ходил!

— Я так скажу, — тяжело вздохнул Ефрем Иваныч, — Альпы те… горы злые, богом проклятые. Снег, ветер, а мы всё одно прошли. Сам диву даюсь, как жив остался.

— Ну, так не зря же потом швейцарцы памятник вам поставили, — не удержался я и брякнул то, что помнил ещё из школьной программы по истории. — Прямо там, в тех горах, где вы проходили.

— Ну, мне питерских новостей взять негде, — кивнул Ефрем, — но тебе верю: раз сказал, значит, так и есть!

Тьфу, я ж ему про будущее… Ну ладно, не поправлять же старика.

Перед моим отъездом в Москву Анна просила, если будет оказия, проведать её старого возлюбленного и передать письмо. И вот теперь Ефрем вынул его из внутреннего кармана сюртука и стал читать прямо при мне. Я краем глаза заметил: написано оно на французском, к тому же немаленькое — целая простыня, да ещё и со стихами.

Конечно, через плечо я читать не стал — воспитание, как-никак. Но было видно: письмо старику пришлось по душе. Он аккуратно вложил его обратно в конверт и бережно засунул под иконку, что стояла на кухоньке.

Кроме кухни, которая была также и столовой, в доме имелась лишь одна комната. Пенсия у отставника, похоже, скромная, и других источников дохода нет. Может, потому у них с Анной и не сложилось — оба были небогаты.

В комнату меня не позвали — подозреваю, бардак там не меньший, чем на кухне. Но старик, нырнув внутрь, вернулся с писчими принадлежностями и уселся строчить ответ.

— Вы если хотите, можете навестить моё имение… — радушно предложил я.

— Да я читал, что простила она меня, — пробормотал он, не отрывая пера. — За тот случай с дворовой девкой… чёрт меня дёрнул…

Ага, значит, не из-за бедности они расстались. Ну тут я баб понимаю: Ефрем Иванович и вправду мужчина видный.

— Но не поеду, — решительно добавил он. — И Пушка деть некуда, и не хочу, чтоб она меня таким старым видела. И не проси!

Он что, решил, будто я его прямо сейчас с собой зову? В карете и так тесно, а если ещё здоровенный дядя, да, не дай бог, Пушок, в котором весу больше, чем во мне… Хотя дорога недолгая, всего несколько «дён» — и мы на месте.

— Подарок захватишь? — спросил старик.

— Конечно, и ответ на письмо, и подарок, — уверенно согласился я.

И тут мне выносят… портрет высотой под два метра! Вот это я дал маху: как его везти-то? На картине двое — ещё не старые, красивые, глядят прямо в глаза с радушием и приязнью: Анна и Ефрем. Он — в форме, с орденами и саблей на боку, она — нарядная, с той самой улыбкой, которая, поди, когда-то и свела его с ума. Картина искусно написана, видна рука мастера. Небось стоила в своё время — мама не горюй.

— Очень похоже, — сказал я, разглядывая. — И взгляд у вас такой… пронзающий, будто прямо в душу смотрите.

— А то! — оживился старик. — Тут надобно зрачки по центру положить — и тогда кажется, будто прямо на тебя глядят. Я сам писал, перед зеркалом и по памяти… два года трудился, уж после того как расстались мы с Аннушкой. Имею такую слабость: кисть уважаю. Даже бывало, покупали мои картины.

Он расплылся в улыбке, довольный похвалой, и вдруг махнул рукой в сторону занавески, за которой, как оказалось, скрывалась ещё одна комнатка:

— Вот, приглашаю тебя поглядеть, что после меня останется.

Заглянув туда, я понял, что ошибся с размерами домика. Комната была неширока — метра три в поперечнике, но тянулась в длину метров на восемь, не меньше.

Помещение словно делилось на три части. У самого входа стояла кровать, рядом шкаф и небольшой столик, на котором в беспорядке громоздились книги — в основном всё о военном деле.

В центре, напоминая о военном прошлом хозяина висела офицерская форма, поблескивая в полумраке орденами. На стенах — оружие, причём не только русское, но и заморское, а значит, трофейное. На некоторых предметах я даже заметил драгоценные вставки.

«А старик-то не так уж и беден, — пришла мысль. — Воры могли бы соблазниться… Хотя о чём я? Пушок будет рад, если кто-то рискнёт сюда залезть. С таким охранником опасаться нечего.»

А в дальней части помещения, на полу перед небольшим окошком, теснились картины разного размера и разной степени готовности. Там же стоял мольберт, или как его тут называют, и старенькое деревянное кресло, покрытое шкурой — явно медвежьей. Догадаться об этом было несложно: в военной части комнаты я уже видел несколько медвежьих голов — трофеи заядлого охотника, коим бравый вояка был.

— Садись, Алексей, — непререкаемым тоном распорядился он, указывая на кресло.

Пришлось подчиниться и сесть. «Надеюсь, блох не нацепляю, — мелькнуло в голове, — у старика тут бардак натуральный».

А дальше передо мной разыгрался целый театральный спектакль. Сначала старик показал свои детские рисунки времён Екатерины Великой — говорил, будто сама государыня хвалила его работы и даже одну картину приняла в подарок от родителей будущего художника. Потом пошли полотна с военной службы, в том числе портрет Суворова. На мой вкус — слишком пафосно и не особо похоже, но, может, он, видевший полководца лично, лучше меня понимал, как передать его образ. Да и вообще, кто я такой, чтобы критиковать? А старик сразу вызывал уважение: глыба, матёрый человечище!

Дальше — война с Наполеоном. На картинах было много батальных сцен: дым, пушки, кавалерия. Ефрем рассказал, что ушёл в отставку после битвы при Бородино, где был тяжело ранен и долго лечился. Тут я, конечно, не удержался и прочёл «свои» стихи — и, надо сказать, был обласкан и одарён.

Расчувствовавшись, старик подарил мне саблю. Якобы французского генерала, которого он сам уложил. Хм… на клинке, правда, какие-то иероглифы или знаки, гарда позолоченная, с изогнутым хвостом и косичками из тряпичных шнурков. Я в военном деле не спец, но, похоже, это оружие явно не французское.

Вещь дорогая, но отказаться было невозможно — видно сразу, подарок от души. «Отдарюсь!» — решил я про себя.

Потом пошёл мирный период: охота, женщины, балы… Никакой зауми, как у будущего Сальвадора Дали: всё просто и понятно для русского глаза. Берёза — так это берёза, медведь — он и есть медведь, а если баба нарисована (пардон, барышня), то всё при ней: и грудь, и декольте, и задница.

Много было картин природы, местных пейзажей: берёзовые рощи, речушки, поляны… Глядя на них, я почему-то припомнил советский фильм, где Невинный пытался втюхать Крачковской какой-то унылый пейзаж: «Отличная берёзовая роща! В ней, может, одних берёзовых дров кубометров сорок…»

Как мне показалось, художник показал далеко не всё. Кто знает — может, и в стиле «ню» у него рисунки имеются…

— Вот тебе, друг мой, ещё подарок, — под конец произнес Ефрем и протянул мне ещё одну картину. К счастью, небольшую, а то как бы Тимоха всё это добро на себе тащил?

На картине оказалось… моё семейство. Я — ещё маленький, отец — молодой и подтянутый, и мама… красивая, улыбается.