Барышни и барыши

Глава 4

Вид у Полины сделался елейный, будто она только что торт с безе умяла или ночь любви провела. А может, словила какую-то душевную благодать. Но довольная мордочка мигом перестала быть таковой, как только мы вышли от архимандрита и остались наедине, сразу стала хмурой и колючей. Видно было: крепко зла сестрица на Алексея Алексеевича.

— Ну что, Полина Петровна, в гости поедешь? — продолжаю изображать брата Колю. — Карета у меня, хоть и не новая, да неплохая, кони лихие — домчим с ветерком!.. Или тебе отлучение от причастия милее? Дело в том, что я в селе надолго не задержусь: скоро в Москву на учёбу поеду. Так что если хочешь погостить — самое время. Потом уж не до тебя будет.

— Ты мне, Лёшка, не указ, — процедила женщина сквозь зубы. — Самой решать изволю: коли поеду, то по доброй воле, а коли нет — то и силой не затащишь.

— Да ладно тебе, — усмехнулся я. — Словно я за косу тебя тащить к себе собрался…

— Ишь ты, барином себя прозвал! — глаза у неё сузились и уставились на меня, будто два буравчика. — А в делах — сопляк да выскочка.

— А всё ж карета у сопляка есть, а у некоторых — только ножки пешие, — парирую я, не удержавшись от шпильки.

— Так ведь ножками до рая дойти можно, а на карете — и в пропасть въехать не мудрено, — философски изрекла Полина, скрестив руки на груди.

И тут я понял: сестрица моя — отнюдь не простушка, хоть и старается казаться смиренной, да видом неказиста. С такой ухо востро держать надо.

— Да хоть бы и отлучение с позором! Но дело не только в этом, — продолжила Полина. — Отец Афанасий человек очень уважаемый, и его просьба, Лёшка, для меня всё едино что приказ. Придётся ехать в твою глушь… Ох, как не вовремя! Ты все мои планы порушил.

Она бросила на меня недовольный взгляд и заторопилась к выходу из лавры.

— Я-то чем порушил? Спятила, что ли? — возмутился я ей вслед. И не столько обвинениям — известно, бабы дуры: волос длинный, ум короткий, — сколько тому, что меня «Лёшкой» окрестили. Чё за панибратство? Ну ладно, родня, куда денешься… Тогда и я буду её Полькой звать!

— Ой помолчи уже! И так голову ломаю как быть. Дела у меня, понимаешь. Придётся тебе подождать дня три как тут управлюсь, тогда и поедем. Где ты остановился, чтоб не заблудиться? Я в трактире Ивана Дрочилы живу — сыщешь!

Зашибись! Три дня тут жить? Да с какого перепугу?

— Ты, Полька, умом слаба? Не буду я тебя ждать. Через час выезжаю. У меня там поля не убраны, недели три дома не был. Может, уже и усадебки-то нет… Не на кого оставить её было по-серьёзному.

— Что? Какая я тебе «Полька»? Полина Петровна! Только так! Сказала ждать, будешь ждать! Перечить вздумал⁈ Ишь я тебя быстро…

Сейчас от той смиренной послушницы, что я только что видел в келье архиерея ничего не осталось — передо мной стояла властная тётка. Но не на того напала: я ведь тоже могу рыкнуть, коли надо.

— Значит так. Через час заеду к твоему Дрочиле. Поедешь ты со мной или своим ходом добираться будешь — мне дела нет. Но коли приедешь — не выгоню, и даже комнатку выделю. Живи, раз уважаемый человек просил приютить нахлёбницу. Но не будет тебя или не готова… вот те крест, уеду один! — и я с размахом перекрестился.

— Вот смотри, Михалушка, как дядя крестится, — донёсся из-за спины тоненький голосок какой-то бабы в цветастом платке, державшей за руку мальчонку лет пяти. — Сразу видно — верующий человек, а ты всё отлыниваешь.

Пока мы так препирались, незаметно вышли во двор, а тут — куполов этих с крестами!.. Ну, я уже говорил. И вокруг все, конечно, крестятся. Правда, так рьяно, пожалуй, я один.

Полина от моего напора притихла, и, помедлив с минуту, прошипела почти неслышно, но со злобой:

— Смотри, пожалеешь! У меня тут друзья имеются. А ну как намнут тебе бока?

— Дуэль?.. Отчего нет? Я вчера только одного застрелил, — равнодушно произнес я, напоминая наглой бабе, что я, между прочим, дворянин, и намять мне бока не так-то просто.

Так-то, конечно, совсем не на дуэли дело было, и не я даже, а Тимоха, но покерфейс держу.

— Ты смотри, какой бойкий стал! А мне сказывали только пьёшь, да деньги мои тратишь!

— Твои? Опять навет? — возмутился я. — А вернусь-ка я к отцу Афанасию, наверное. Раз ехать не хочешь…

— Да постой же! — всполошилась Полина. — Пошутила я лишь, испытать тебя хотела! Ты на карете, да? Ой, молодец! И парень, гляжу, видный стал, удалой! Неужели сестрице не уступишь? Тоже ведь сиротка. Одни мы с тобой на свете горемычные, так и будем куковать вдвоём. Нам держаться друг дружки надобно…

— Опять чушь сказала! — отрезал я. — У меня всё впереди: женюсь, детишек наделаю, а ты кукуй дальше одна, без меня. Жила же как-то!

Полина мне окончательно перестала нравиться, но и за дуру я её больше не держу. Вон как быстро личину сменила: только что была властной госпожой, распоряжающейся деревенским забитым селюком-алкоголиком, а теперь — заботливая и ласковая сестричка. Такая… такая может быть и вправду опасна.

— Ах, как больно стало! — театрально взвыла Полина. — Нет в тебе сострадания! Ну, не дал бог мне деток, мужа на дуэли убили, а ты ещё и напомнил… Не по-христиански это.

— Цирк тут не устраивай, — холодно ответил я. — Мне на твои слёзы после твоих же злых слов и угроз плевать. Я подброшу тебя до Дрочилы и дам ещё часик. В полдень выезжаю.

— А может, я к концу августа приеду? — предложила Полина. — Хотя… наместник заявил, что отлучит меня от причастия. То есть, если я не поеду, позор терпеть придётся. Так зачем тогда ехать? Да и сказано было — погостить! О, черт…

Действительно растерялась, или мастерски изображает растерянность? Я уже ни в чем не уверен. Хитрая, расчетливая баба!

— Сударь, пошто, жену свою худо воспитываешь⁈ — пробасил дед, здоровенный и седой, как лунь, важный, будто сам митрополит, и притом разряженный с показной роскошью. — В святом месте да чертей поминать⁈ За сие по устам бить надобно.

— Какую ещё жену⁈ — в один голос возмутились мы ему вслед, но старик уже потерял к нам всякий интерес и величаво удалился.

— Полька, ей богу — никак не могу! Еду-то всего на три недели, а потом назад, в Москву, дом мой без присмотра останется.

— Дом? В Москве? — прищурилась она. — Да откуда ему быть? Деревня у тебя бедная, да и сам ты гол как сокол… Я справлялась, — пропустила мимо ушей моё неуважительное «Полька», но видно было: оно ей не по нраву.

Ха! Думает, я стану перед ней душу выворачивать? Зря. У дураков и здесь век короток, а в девяностые грядущего столетия — и вовсе ни один из них не выжил бы.

— Ой, хороша карета, — притворно-восхищённо протянула сестра, окинув мой транспорт оценивающим взглядом.

— Знакомься: моя двоюродная сестра, Полина Петровна, а это — мой кучер и конюх… — представил я их друг другу.

— А мне-то зачем с челядью знаться? — с холодком перебила Полина.

Тимоха на миг ошалел. Но он парень опытный — усмехнувшись уголком рта, открыл дверцу кареты и угодливо процедил:

— Пожалуйте в карету, барышня. Да не туда — вперёд спиной садись! Мой барин спиной назад ездить не любит!

Последние слова он почти прокричал, изрядно напугав девицу. Хотя, раз замужем была, то уже и не девица она вовсе.

— Да ты, смерд, хам, как я посмотрю? — вспыхнула Полина, и маска любящей родни наконец треснула. — Розгами бы тебя!

«Ну а как ты хотела? Ара на такие штуки мастак — любого из себя вывести сумеет. Думаешь, я с ним мёды хлебаю?» — усмехнулся я про себя, но вслух невозмутимо сказал:

— Свои крепостные будут — их и пори! А тебе, Тимоха, — пятак за заботу о барине.

Конюх пятак взял, и, поняв, что разъяснений сейчас не будет, залез на козлы и хлестнул коней.

— Давай, матушки! Притопи! — оглушил он нас криком.

Опять «матушки»! Да что ж такое? Мужики у меня кони! Самцы!

— Так что за домик-то? В добром ли месте? Земелька вокруг имеется? Откуда он у тебя? — вилась вокруг меня дорогой Полина, будто лиса вокруг курятника.

— А что за дела у тебя? На какие доходы живёшь? И кто мне шкуру собрался продырявить? — отвечал я вопросами на вопросы.

— Ну вот, так ничего и не рассказал мне, — с обидой протянула сестрица, когда мы подъехали к её трактиру.

— Так и ты мне тоже! — парировал я. — Ничего, заплачу кому надобно, сам всё выясню.

— И что это было? — недоумённо спросил Тимоха, когда Полина скрылась за воротами.

— Да и наместник узнал меня — дружен он был с моим дядей. И надо же такому совпадению быть: сестра моя, двоюродная, сюда, на богомолье явилась. Якобы дела у неё… — ответил я и тут же предостерег: — Осторожней с ней — не дура, знает много и даже угрожала… Дальше вместе поедем. Не спрашивай, зачем. Архимандрит просил восстановить семейные связи. Так что змея эта будет у нас гостить. Надеюсь, ненадолго.

— А кто главнее: архимандрит или епископ? — зачем-то поинтересовался любопытный Тимоха.

— Так-то епископ, конечно, — ответил я, подумав. — Но тут Афанасий — царь да бог. Человек он всем известный, и нам пригодиться может. Потерпим уж эту вздорную бабёнку.

— Баба она злая, себе на уме, — буркнул Тимоха. — Присмотрю-ка я за ней в деревне.

— Зачем тебе это? Она ж страшная, как чёрт, и ни во что тебя не ставит, — правильно понял кобелиный интерес слуги я.

— Думаешь, баба не захочет всё про тебя вызнать? — здраво рассудил конюх. — Тут мой шанс: навру ей с три короба и полапаю заодно. Вон какой у неё сочный зад!

С кем я живу? Ни стыда, ни совести! Да я по сравнению с ним святой! Потрогав свои волосы, и не обнаружив нимба, я вздохнул и пошёл собираться.

Разумеется, в полдень мы не выехали. Полина Петровна, умильно улыбаясь да корча рожицы, собиралась долго — вещей у неё оказалось с избытком. Сколько же она в трактире том просидела? При этом всё пыталась меня обаять. Даже до Тимохи добралась: щёку ему потрепала, назвала сперва «букой», потом «песиком», а после опять обругала, но уже с хитрецой — мол, плут ты изрядный, небось не одно бабье сердце разбил. Тот аж остолбенел от таких речей и задумался. Сдаётся, если и были до этого у конюха мысли о блуде, то после такого настойчивого интереса, они могут и пропасть.

Выехали мы лишь в час, и в карету еле втиснули сундук, два саквояжа, корзину, картонку и маленькую собачонку. Шучу: собачки не было, но остальное наличествовало.

— Так и будешь дуться? — ласково спросила Полина, пристроившись напротив меня. — Ну, бывает, норов свой покажу: привыкла я одна жить, некому и по устам стукнуть, как тот дед советовал… Надо же — «жена»! Ох и насмешил! — фыркнула она, прикрывая улыбку ладошкой. — Давай уж, Лёшенька, по-людски: мы ж родня. Гляди, вот тебе от сердца подарок — наша Голозадовская реликвия.

С этими словами Полина протянула мне нательный крестик из золота, по виду старинный. Весу в нём немного, но раз фамильный… чего ж не взять⁈ Мне всё, что дарят, в радость — ни от чего не откажусь.

— Давай расцелуемся, что ли! — обрадовалась она. — Рада я тебе, право рада!

И потянулась ко мне, наклоняясь так, что Тимоха, заглянувший в это время в окошко кареты, чуть не выронил вожжи: зад у сестрицы был и правда внушительный.

А я в тот миг и вправду задумался: так ли уж хороша мысль угодить архимандриту? Сестричка моя, чую, ни перед чем не остановится.

— Так что за домишко у тебя, братец? — вновь невинно осведомилась Полина сладким голоском, да таким, что впору в церковном хоре петь.

— А у тебя, сестрица, что за дела в Сергиевом Посаде? С кем таким водишься, что мне, дворянину, дерзнула угрожать? — не уступил я, решив: пусть сперва сама расколется, а уж после, пожалуй, расскажу и про дом. Всё равно узнает.

— Ладно, поведаю, — смягчилась она, — токмо меж нами да чтоб никому. — И, косясь в сторону Тимохи, добавила: — Сейчас окошко прикрою. Ты, гляжу, своему слуге доверяешь, а я — нет. Так вот, слушай…