Барышни и барыши

Глава 28

Глава 28

ПапА и МамА, похоже, и впрямь были не в курсе. Удивление на их лицах читалось явственное, но пока ещё без ноток праведного гнева. Однако быстро оправившись, каждый задал свой вопрос.

— Это какой такой корнет? Не барон ли Рушвиц? — настороженно спросила маман.

— А не позволил ли барон себе чего… лишнего? — строго спросил полковник, отчего я, мысленно не раз позволявший себе «лишнего» в отношении их дочки, сразу припух.

— Что вы! Что ты!.. Лёша!.. Ваня!.. — заметалась, Аня, готовая обвинять всех подряд, поняв что проговорилась.

— Так я жду ответа на свой вопрос! — грозно, чуть повысив голос, повторил папа.

— И я, — заметно тише, но куда опаснее, пропела матушка, одарив дочь такой натянутой елейной улыбкой, что сразу стало ясно: на её вопрос благоразумнее ответить первым.

Пытка дочки продолжилась уже в карете. Про нерадивых кучеров все моментально позабыли — теперь всё родительское внимание сосредоточилось на Анюте. Девицу без сантиментов перетащили в родительское транспортное средство, выгнав оттуда служанку Агафью.

Жаль, что меня не пригласили — я бы с живейшим интересом послушал. Всё-таки полезно знать, насколько глубоко девица, так сказать, морально пала. А вдруг, глядишь, и мне что подобное обломится, как тому счастливчику корнету?

Хотя… помня гнев Платона Ивановича, уже не сильно-то и хочется!

И в Нижнем Ландехе, и позже — в трактире, где наш караван столовался, — Аня вела себя тише воды, ниже травы: ни тебе милых шуток, ни игривых взглядов, ни невинных намёков. И поездка сразу утратила для меня всю свою прелесть.

Впрочем, уже на следующий день барышня, видать, отошла от родительского допроса… а может, и от лёгкой экзекуции. Щёчки вновь порозовели, голосок стал звонким, как прежде. Она снова принялась щебетать — и со мной, и с братом, — но, увы, без прежней беспечной лёгкости и кокетства.

— Обязательно, Лёшенька, вы должны нас навестить! И маменька будет рада, — говорила Анюта, переводя взгляд то на меня, то на маманю.

Родительница при этом едва заметно кивала и снисходительно улыбалась — так, что сразу становилось ясно: слова дочери одобрены, утверждены и допущены к употреблению.

— Непременно, — согласился я. — А быть может, и прогуляемся вместе. В Москве, к слову, есть парк с весьма приятственными местами…

— Ну, это не сразу, — всё с той же улыбкой, но твёрдо перебила меня Татьяна Павловна. — Для начала познакомьтесь поближе, бывайте у нас почаще. У благородных людей так принято.

Сказано это было, как мне показалось, вовсе не для меня, а для дочки. Тем не менее, я почтительно кивнул, будто бы соглашаясь с краткой инструкцией по обращению с благородной девицей.

Знаем-знаем… В здешние времена, если имеешь виды на такую барышню, действовать нужно строго по методичке.

Пункт первый — снискать расположение родителей: отвечать вежливо, смотреть прямо, шутить умеренно и ни в коем случае не проявлять излишней живости.

Пункт второй — стать в доме частым, но не назойливым гостем: появляться кстати, исчезать вовремя и неизменно вызывать одобрение хозяйки.

Пункт третий — держать дистанцию: без взглядов через край и всяких вольностей, которые могут быть истолкованы превратно.

Пункт четвёртый — при случае выразить уважение к учебному заведению, где барышня получает образование. Главное — не спрашивать, что именно она там получает.

Пункт пятый — регулярно показывать, что вы человек обстоятельный: интересуйтесь вопросами хлебопашества, духовенства и приходского попечительства.

Пункт шестой — ни при каких условиях не называть барышню «душкой». Это дурной тон, и позволяют себе такое лишь молодые офицеры.

Малейшее отступление от правил — и никакие «приятственные прогулки» тебе уже не светят.

Шуя, Иваново, Владимир… Города летели один за другим, и двадцать третьего августа — по старому, разумеется, стилю (а какой ещё тут может быть? революции-то не случилось!) — мы въехали в Москву и простились с семейством Барановых довольно душевно.

Что порадовало в дороге, так это то, что полковник в полной мере оценил мои папиросы. В карете ему дымить было нельзя, а останавливаться да набивать трубку — долго и хлопотно. А тут — раз-два, вытащил «Дымок», чиркнул, и пока дамы до ветру бегают, сам спокойно отошёл в лесок и покурил. Красота!

Оценил — ещё как оценил! Даже попросил с пяток коробок выкупить. Я, разумеется, не продал — подарил два десятка. Пусть знакомцам раздаёт да рассказывает, что в дороге лучше моего «Дымка» ничего не придумать. Из уст столь уважаемого человека такая реклама может дорогого стоить.

С нетерпением ждал, когда вновь увижу свой московский домик на Никольской — стал им почему-то дорожить. И вот наконец, мы въехали на знакомую улицу, и показался он: стоит, родимый, целёхонький, а из трубы тянется едва заметный дымок.

Постучались. Калитка отворилась, и я увидел сонного Владимира, которого, видимо, разбудил. Но он мог вернуться со смены и, несмотря на день, вполне имел право отдыхать.

— Алексей Алексеевич! Ну наконец-то! — обрадовался он, причём куда сильнее, чем, пожалуй, следовало бы.

— Отворяй ворота, — велю я. — Карету загоним. Всё ли у нас в порядке? Лизавета да Аксинья здесь? Хозяйство цело?

— Всё хорошо, — отозвался Владимир. — Дома эти две курицы: зря только жалованье получают. Дел у них никаких, разве что огород заставил в порядок привести…

— Батюшки, радость-то какая!

Ко мне навстречу бежит Лизавета.

Ну, слава Богу — будет хоть кого за зад ущипнуть, а то я, признаться, по женской ласке изголодал. Организм-то молодой, требует своего, чего уж там.

Правда, я ей вроде как обещал не приставать, да и она сама говорила, что девушка порядочная… Но ведь как радуется моему возвращению! И в лице просветлела, и кланяется чуть ли не до земли, а в голосе — сплошная милая нежность.

А может, это она просто… в чём провинилась, пока меня не было?

— Идём в дом. Тимоха, вещи сначала отнеси, да потом лошадьми займешься, — отдаю я распоряжения.

— Нет у нас ничего, окромя щей вчерашних, — засуетилась Лизавета. — А, может, пирожков по-быстрому? Мне бы на рынок только сбегать…

— Да беги, чего уж… — машу рукой. — Баньку только потом затопи!

— С этим делом и я могу управиться. Сам хотел, да дров жалко стало, — предложил Владимир. И тут же, без перехода запричитал:

— Ох, тут такое случилось…

— Ну? — насторожился я.

— Из Императорского университета гонец приходил, — мнётся Владимир. — Просили, чтоб, как только прибудете, так сразу к ним пожаловали… как же ж… в обчество… тьфу ты, вылетело из головы…

— Русской словесности, что ли? — подсказал я.

— Оно самое, — обрадованно кивнул он. — Сказывали, дело-де особой важности! Прямо не терпит отлагательства, говорят!

Чё им надо-то? Стих, что ли, опять сочинить? Верноподданический, к примеру… К коронации.

Мы, в принципе, с Тимохой припомнили всякого — штук тридцать наберётся, разной степени гениальности. Но чтоб прямо вот подходящий — торжественный, цареугодный — такого, признаться, нет.

Ну почти. Тимоха выдал тут одно четверостишие…

В доме — чистота и порядок. Даже в моей комнате, куда, по идее, и заходить было не велено. В маленькой каморке, по всему видно, обитает Владимир — всё по-солдатски аккуратно. А наверху, куда я не поленился подняться, уже видны следы работ: утепляют второй этаж. Войлоком стены ещё не обшивали, зато трубу умельцы уже проложили. Жаровника на втором этаже не будет, но ничего — в кухоньке можно топить сразу на два этажа.

— Надо будет добавить полтора серебром, мастер сказывал… — сообщила Аксинья, выглядевшая неважно. Видать, прихварывает, бедняга. А ведь и не стара ещё — лет сорок ей всего.

— Это я сам с ними поговорю… Ишь, добавить им! А за что? Когда договаривались, сразу не видели, что и сколько будет стоить? — проворчал я. — Лизок, ты лучше скажи: деньги я тебе когда отдать должен? Месяц-то, поди, уже прошёл?

— Нет ещё. Да перед коронацией ежели дадите — то и ладно будет, — ответила девушка.

— Ну и славно. Ступай, хозяйничай, — сказал я и по-хозяйски хлопнул Елизавету по крепкому заду.

Ну а что? Пусть привыкает к барской ласке. Насиловать, разумеется, не собираюсь — воспитание не позволит. А вот ежели девица будет не против… случая упускать не стану.

Банька, ужин без вина — так как в доме его не оказалось — потом сон. Тимоха, как верный оруженосец, разместился со мной в комнате — на полу, на тюфяке. Ничего, терпимо.

Завтра Владимир уходит на смену, а послезавтра и вовсе съедет от нас, так что Тимоха переберётся в свою каморку. Там, конечно, тесновато — вполовину моей комнаты, — зато печка рядом и койка своя, личная.

Утром собираюсь в университет. На этот раз без Тимохи. Коням отдых нужен, я лучше возьму какого-нибудь лихача… а впрочем, и он мне не нужен. Дождик, гляжу, уже прошёл, так что прогуляюсь до места учёбы пешком — и полезно, и экономия.

А хорошо в Москве! Иду по нарядной Никольской — после дождя мостовая блестит, тротуар чист, воздух на удивление свеж. Печное отопление тут, конечно, есть, но это же не деревня: не избы стоят, а господские дома. Трубы высоко, сажа вверх уходит, да и участки большие — не натыканы домишки один к одному, как у нас в Костроме. Для меня, костромича из будущего, так и вовсе благодать: ни тебе гари, ни копоти, ни запаха бензина.

Вот разве что кони гадят… Но я иду по тротуару, так что риск попасть в яблоко минимальный.

А вот толкучка уже начинает ощущаться: часто навстречу попадаются военные — не иначе, за порядком перед торжеством присматривают. И немало их: пока шёл, чуть ли не роту насчитал. А вот студентов что-то не видать.

Чем ближе к Университету, тем свободнее становился мой шаг: Кремль уже не давил своим величием. А вон и здание моей будущей альма-матер, куда на кафедру словесности мне назначено явиться в любое время.

Иду по коридору, ищу нужную дверь… и вдруг слышу голоса. Мужские, степенные, и вроде как обсуждают что-то важное.

Дверь в кабинет кафедры приоткрыта, и мне всё прекрасно слышно. Грех не воспользоваться моментом, поэтому останавливаюсь и прислушиваюсь.

Один голос принадлежит Мерзлякову — декану словесности. Второй, похоже, Давыдову — декану кафедры истории, статистики и географии Российского государства.

— Из поэтов, пожалуй, кроме Василия Жуковского, на коронацию и звать-то некого, — задумчиво протянул Мерзляков.

— Ну уж воспитатель наследника и камергер двора там быть обязан, — согласился с ним Давыдов.

— А вот Пушкина не пригласили, хоть и вызвали из Михайловского. Политически он неблагонадёжен, да и чина не имеет, — продолжил Мерзляков с оттенком сожаления. — Впрочем, слыхал, император после коронации его всё же примет.

— Батюшкову, говорят, уже получше, да всё же болен… А ну как худо станет на коронации?

— Петя Вяземский, пожалуй, и при дворе, но приглашения нет!

— Денис Давыдов разве что. На службе, фигура известная. Но как поэт, увы, слабоват, — вздохнул историк. — А от нас, как на грех, требуют новое имя!

— Так что только и остаётся наше молодое дарование из Костромы… Да вот беда — нет его в Москве! А государю, говорят, и про Бородино, и про чувства слог понравился…

В этот момент меня прошиб пот. С какого перепугу я должен идти на коронацию? Нет там, конечно, будут и люди незнатные — купечество там или городские представители… Но я зачем?

Решительно стучусь и захожу с самой радостной миной, которую только смог изобразить.

— Ба! На ловца и зверь бежит! — радуется мне Алексей Федорович Мерзляков, не погнушавшийся протянуть руку первым. Давыдов тоже приветствует рукопожатием, и оно у него крепкое, в отличие от рыхлого Мерзлякова.

Усаживают за стол, участливо предлагают чаю, но я отказываюсь, решая сразу обсудить тему коронации.

Но оказалось, меня на неё вовсе не ждут, а просто хотели бы пустячок… от Московского императорского университета — виршу в подарок. Прочтёт ли её император Николай — ещё вопрос. Может, и не взглянет вовсе.

Варианты у них, разумеется, имелись разные. Однако на меня смотрят с интересом и надеждой.

Готовясь к сегодняшней встрече, мы с Тимохой вчера весь вечер вспоминали что-нибудь подходящее к случаю. Ко мне в голову, как назло, лезла какая-то чушь из «Дня выборов»:

'И вот настал великий день —

Мне дали в руки бюллетень'.

Не то чтобы совсем не по теме… но, боюсь, для этого времени про выборы ещё рановато.

Тимоха же выдал куда более уместное. Из Тютчева, вроде.

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

Строки, конечно, хорошие — слов нет. Только вот про царя ни слова, а без этого, боюсь, не обойдётся…

Хотя — что мешает мне самому что-нибудь добавить? Поэт я или… Ладно, во всяком случае, человек образованный и начитанный. Неужели пару подходящих строк не придумаю?

Наморщив лоб, под насмешливым взглядом Тимохи, я выдал, как мне показалось, вполне подходящее продолжение:

А царь в её святой судьбе —

И власть земная, и опора.

Так пусть же Бог хранит престол

Рукой невидимого взора.

М-да… Корявенько, конечно. Особенно про «руку невидимого взора». Я даже попытался представить себе эту конструкцию — и не смог. Ну да ничего: первое четверостишие всё равно хорошее, а остальное, авось, простят.

Зачитываю учёным мужам наше с Тимохой… тьфу, с Тютчевым, творение.

— Ну что я говорил! — обрадовался Иван Иванович Давыдов. — Уже кое-что! А ещё, Лёша?

— Увы, по заказу творить трудно, — развожу руками. — Больше ничего достойного не выходит.

— Да и эти строки весьма недурны, — почти в унисон хвалят меня они.

— Последнюю, разве что, подправить… — с сомнением заметил Мерзляков.

— Что вы! — тут же возразил Давыдов. — Отличная метафора! Вспомните хотя бы, как у Василия Андреевича Жуковского… «И тень его незрима, но велика», помните?

И, перебивая друг друга, они принялись горячо спорить — с цитатами и возгласами вроде: «Позвольте!», «Смысл теряется без соседних строф» и даже резким, почти обвинительным: «Вы смешиваете грамматику с поэтикой!»

Я же тем временем сидел, благоговейно кивал и делал вид, что тоже в теме.

Чуть погодя осторожно интересуюсь, с какого числа начинаются занятия. Оказалось — с восьмого сентября: немного подвинули из-за коронационных торжеств.

Слегка выбитый из колеи тем, что мои стихи, возможно, окажутся на каком-то там подарке для Императора (!), иду домой. По пути решаю заглянуть в табачную лавку — присмотреться к местному ассортименту.

«Дымка» я с собой привёз изрядно, но всё же может и не хватить. Впрочем, Москва — не глушь: найду тут умельцев, которые папироски крутят не хуже моих дворовых. Главное — прикинуть цены на сырьё.

Толчея в лавке приличная, но благородных, вижу, немного — лавка не из тех, где закупаются состоятельные господа. Может, потому и пускают меня к прилавку без задержки. Не успел я войти, как приказчик уже спешит навстречу, почуяв возможные барыши.

— Мне бы табаку хорошего… английского, может, или немецкого, — говорю рассеянно, оглядывая прилавок.

И тут вижу… папиросы!

Нет, не просто папиросы, а мои папиросы! И коробки — мои, название на них, какое я придумал — «Дымок», и шрифт — мой. Всё моё. Но вот сами папироски… Скручены из какой-то толстой, желтоватой бумаги. Да и размером другие: не мои изящные, а какие-то пухлые, неровные. Уродцы, да и только.

Что это ещё за хрень? Контрафакт, что ли?