Барышни и барыши

Глава 19

Глава 19

Что за детский сад? Фрося мне не «любовь всей жизни», а простая пейзанка. Да, в моём вкусе. Да, настырная, старательная и смышлёная — этим, пожалуй, и берёт. Но не более.

Однако спрашиваю:

— Кто таков этот Федот? Первый дом от дороги, где вдова да трое сынов?

— Не тот, — мотает головой Матрёна. — Вообще не наш.

— Федот — да не тот? — бурчу. — Не с нашей деревни… а с какой тогда? И главное, на кой нам чёрт этот в женихах?

— Анны то крепостной — сообщает нянька.

— Тю, там одни лодыри! — презрительно кривлюсь я.

— Не лодырь он, работящий. Земля у них худа, вот и бедствуют. А за Фросей отец телушку годовалую даёт, — спорит Матрена. — Анна уже и дозволение своё дала.

— Анна дала! А я не дал ещё! И потом, что мне девку Анне отписывать?

— Разрешение твоё, Лешенька, надобно непременно, иначе не повенчают их в церкви. А жить они могут и у нас. Анна согласна отписать его тебе, а отец Фроси примет примаком. Федот же младшенький…

— А те как без работника?

— Да он всё больше на отходы ходит. Земли мало у них своей… Да я сказывала.

В неком всё-таки раздражении иду к Анне выяснить детали, а то Матрена уже всё без меня решила.

— Да лучше примаком, чем рекрутом, — здраво рассуждает Анна. — Забирай, Лёша, Федота, отпишу его тебе, все равно толку мне от него — семь рублей оброка в год. Я лучше тебе за двести продам!

— Ну раз так… — чешу затылок. — Деньги только не возвращать! Хватит меня перед людьми срамить. Я сам заработок найду… Погоди, раз примаком идёт, то какое приданое тогда?

Анна вздыхает и смотрит на меня с улыбкой.

— Ох, Лёшенька, неопытен ты, — говорит она. — Какое приданое? Обычный договор и будет. Лет двенадцать, положим, отработает примаком, а там и своё хозяйство заведёт. Ты ж ему дом сразу не дашь?

— Не дам, — подтверждаю я. — Вообще нет хороших домов в селе. Да и земли свободной нет.

Утром зову к себе молодых — Федота да Фросю. И сразу становится понятно, что же такого нашла моя дворовая в этом соседском парне. Красив, силён, плечищи широкие… да ещё и голос у него такой, что хоть арии пой. Стоит, в пол уставился, глаз не подымает — понимает, что я сейчас его судьбу решаю. И Фрося рядом тоже хороша. Чего уж скрывать — пара и правда ладная.

В самом деле, без дозволения хозяев — то есть меня и Анны — поп их венчать не станет. Сейчас, конечно, не до свадеб: дела, работа, уборка… А вот после жатвы — самое оно. Так что даю добро. Куда мне против Анны с Матрёной идти? Раздавят морально, даже спорить смысла нет.

В отместку сажу обоих влюбленных за работу — папиросы крутить. Для начала показываю, что к чему, стою прям над душой, контролируя процесс, и вижу: у Федота оно ловчее выходит. И бумагу режет уверенно, ровненько, и табак в кучки сбивает споро, да и саму папиросу крутит плотнее, аккуратнее, чем его невеста. Фрося у меня на довольствии, а вот Федоту я посулил копейку за сотню штук — тот и рад стараться.

Вообще я запланировал пять тысяч накрутить за вечер, а в реальности они пятьсот с трудом осилили. Но ничего, руку набьют со временем. Главное — стараются, не ленятся.

Заодно выяснил, что на пятьсот папирос больше фунта табака уходит. То есть если прикинуть, у меня его всего на пять тысяч папиросок и есть. Грамотно я всё рассчитал: и сырья ровно по верхнему краю, и коробки под них в нужном количестве заказал. Послезавтра, говорят, пришлют.

От скуки вызываю к себе Ермолая — хоть он сейчас занят, пожалуй, больше всех остальных.

— Прошка всё признал: и долг, и будущие выплаты, — докладывает староста. — С сим проблем нет. А ещё на живой источник опять ездил — отвёз продукты, как вы изволили велеть.

— Живой? — поднимаю брови. — Это когда он успел «живым» стать?

— Так батюшка Герман со мной лично ездил, — поясняет Ермолай. — Вчерась. Очень ему помогло от костей да суставов, хворь отпускать стала. Он ещё и попадье грязи той набрал — на женские недуги.

Я крякаю от удивления: вот ведь дела… Ещё недавно о родничке этом никто слыхом не слыхивал, а сегодня он уже «живой источник». Поп его что, освятил, что ли? И главное — как добрался-то в своей рясе? Туда и дороги-то нормальной нет, одна трясина.

— Он что, верхом может? — спрашиваю с сомнением.

— А чего ж не мочь? — удивляется Ермолай. — В деревне ведь вырос. Да и новый конь у нас — чудо как хорош! Я на Мальчике ехал, а он на Клопе.

— Вот и Тимоха его хвалит… — бурчу себе под нос.

— Тимоху бы того высечь! — мгновенно отреагировал Ермолай на имя моего конюха, как бык на красную тряпку. — Знаю я, Лексей Лексееич, полюбился он вам… А ещё весной люди говаривали, что вы его на дух не переносили.

— Пил я тогда не в меру… — оправдываюсь. — Никто мне не был мил. Сейчас вот как отшептало — тяги к спиртному вообще нет.

Так себе отмазка, конечно… но другой у меня нет. И чтобы Ермолай не лез дальше в рассуждения, отчего это барин с холопом так сблизился, сворачиваю разговор в другую сторону:

— Ладно, скажи лучше: что у нас по овсу? Каков урожай вышел?

— Тридцать пудов с десятины! — охотно отвечает довольный староста. — Думаю, и боле кое-где выйдет. Земля нынче благоволит.

Отлично! Я помню мамины записи: до двадцать четвёртого года у нас урожай по овсу держался в районе двадцати пяти пудов с десятины. И это считалось нормой. А в двадцать четвёртом и вовсе беда была — овёс не уродился, приходилось завозить из других губерний.

Из моих тысячи ста десятин пахоты треть стоит под паром, немного ржи, немного гречихи… Но овса больше всего, и если продавать по тридцать копеек серебром за пуд — а это как раз цена, по которой закупают корма для армейских и извозных лошадей, — или по рублю ассигнациями, как берут частники… Так я ведь тысяч шесть серебром, а то и поболе, выручу! Не восемь, как при маме в лучший год, но и не жалкие четыре, как в прошлый. Жить в Москве будет на что! И не как нищему барину, а как вполне состоятельному помещику.

Конечно… подати, повинности, да прочие расходы… Но всё равно деньжищи получаются хорошие. Хотя — стоп. Это ж и на посев оставить надо, то есть продам я не двадцать тысяч пудов, а тысяч пятнадцать только. А то и меньше.

— И на подати деньги надобны, — вывел меня из раздумий голос Ермолая.

— Ну… сколько там выходит? — вздыхаю, готовясь к неприятному.

Ермолай начинает загибать пальцы:

— Подушная у нас ноне — рубль двадцать с души по губернии. Да то вы не платите. Земские сборы — на дороги да мосты — сей год по восемьдесят копеек с десятины. Ямская повинность — сорок копеек за подводу. Рекрутчина, слава богу, ноне нас минует. Ну и дворянские сборы, как без того? Двадцать рублёв в год нынче положено.

Не так уж и много налогов получается. А староста мой новый — молодец! Толковый мужик оказался. На такого и хозяйство оставлять не страшно.

От этой мысли настроение моё улучшилось, и я иду искать сестрицу.

— Лёша, глядела я твоё село, — встречает она меня. — Да ничего особо не переменилось. Как семь лет назад была тут, так и ныне… даже хуже стало. Дома у крестьян ветшают, людей поубавилось.

— Не знаю… мне вот Ермолай сказал, что урожай лучше будет, — не удержался и похвастался я.

— Ты себе это, Лёша, в заслугу не ставь, — сразу остудила меня Полина. — Погодка хороша нынче — оттого и урожай. А народ ленится, это тоже правда. И потом, что ты там за школу выдумал для детишек? К чему она тут?

— Герман уже рассказал, значит? — фыркаю. — Вот, кстати: церкви не было, а сейчас есть! Что же тут хуже стало?

— Опять то не твоя заслуга, братец, — ответила Полина и не удержалась от укола в мой адрес: — У сироты деньги отняты, сам знаешь.

— Это ж кто отнял? — вскидываюсь. — Не я ли? Сам твой батюшка так распорядился. Не приплетай того, чего не было!

— Сам-сам… Видел, что на тебя, остолопа, надёжи нет, вот сам и распорядился, — ехидничает сестрица. — Да не об том речь. Деньги хоть и у меня отняты, но признаю — на благое дело пошли. А вот думал ли ты, Лёша, о своей жизни дальнейшей? Я, как сестра старшая…

— Думал. А чего не думать? — бурчу, уже слегка остывая. — В Москве буду учиться, дело своё открою…

— Какое такое дело⁈ — всплеснула руками Полина. — Тебе жениться надобно и род Голозадовых продолжить!

— О как! — меня аж переклинило. — И что, есть уже варианты?

— Да какие варианты? — тут же заюлила она, отводя взгляд в сторону. — Как сам решишь, так и будет.

— Ну, давай, колись, кого сватаешь? — от возмущения я даже свою речь перестал контролировать.

— Чудно говоришь, братец, — холодно замечает Полина. — Но есть две невесты на примете…

— Две⁈ — перебиваю. — Я тебе что, басурманин какой на двух сразу жениться?

— Не шути, Алексей, — осадила меня родственница. — Всё ты понял. Выберешь одну. Сам.

Слово «сам» она подчеркнула так, будто великую милость мне оказала.

— Да на что мне жениться-то? — вяло продолжаю возражать я. — Выучиться сперва надо. Дело своё поставить…

— А имение не жалко? Дома ветшают, люд мрёт, а то школы какие-то… — приводит доводы сестра и тут же опять заводит своим елейным голоском: — Я ведь не корысти ради, за родного человека душа болит.

Всё ясно, раз «не корысти ради», то с невесты возьмёт долю, и немалую. Сводница доморощенная! Может, подругу какую свою сунет, может должницу. Но у меня желания пускать здесь корни пока нет. Я только в эту эпоху вписываться начинаю — дайте оглядеться, побарствовать вволю, воздухом девятнадцатого века подышать!

— Школа зимой только, — зачем-то оправдываюсь я. — Детишкам в морозы всё одно делать нечего, снег да холод. Пусть хоть учатся. Расходы там смешные.

— Да бог с твоей блажью, — вздохнула Полина, как будто смиряясь с неизлечимой болезнью. — Только женись — мой тебе сестринский совет. А там уж, коли надобно, и в Москве живите.

Вот даже неинтересно, кого она мне там подсунуть собралась. Знакомиться — время терять зря. Всё равно я пока к семейной жизни не то что не готов — не настроен категорически.

Пара следующих дней прошла спокойно, а потом привезли заказанные коробки. Точнее… то, что должно было стать коробками. Блин, это же просто листы плотной бумаги, даже не разрезанные! Ну хоть сделали аккуратно: и печать не смазана, и шрифт ровно такой, как мы договаривались.

На коробочных листах аккуратным трафаретом с лёгким бронзовым оттенком — не позолота, конечно, но смесь охры и сурика, которые давали почти металлический блеск — было выведено:

«Костромская удаль» — душу веселит, голову яснит.

«Дымок» — легки, чисты, для барышни хороши.

Красота!

Накануне визита к Велесову Полина осторожно, но с той самой сестринской настойчивостью, от которой никуда не денешься, начала меня уговаривать:

— Лёш, поедем на день раньше, а? Шляпка у меня старая, перчатки и вовсе не по моде. Я там блистать не собираюсь, но приличия соблюдать должна. Всё же мы Голозадовы!

И ведь в самом деле гордится этой нашей… нищебродной, пардон, фамилией. Смешно и мило одновременно.

— Ладно, чего уж, — соглашаюсь я и отдаю распоряжение старосте: — Ермолай! Ты с нами поедешь!

Конь у него есть, а лишняя охрана в дороге, я знаю, не помешает. Впрочем, мы с Полиной и так едем не вдвоём — у нас появился ещё один попутчик. Мой гость, тот самый, что в грязи сидел, вдруг решил, что уже выздоровел, выбрался из лесу и явился ко мне, бросив там и свои пожитки, и, между прочим, кое-что из моего добра.

— Сергей Юрьевич, да конечно, подвезу вас! О чём речь? — говорю я, любезно. — А вещи, что там остались, Ермолай сегодня же привезёт. Пока же прошу отобедать со мной. Заодно познакомлю вас с соседкой моей — помещицей Анной Пелетиной.

Ясное дело, отказать мне он не мог — деваться бедолаге некуда. Так что, его ждёт банька, услуги Николаши как парикмахера и нормальная еда. А главное — вовремя он уехал от «живого источника». Название мне, признаться, зашло. Так что пусть будет живой — мой болезный гость: и сам не помер, и легенду мне подкинул.

Дождик разошёлся — нехороший такой, нудный. Некстати он, конечно, урожаю помешает… но чего горевать — что есть, то есть. И вот мы уже вчетвером сидим за столом, который стараниями Матрёны ломится от блюд. Выпиваем и чинно беседуем.

— А вы, значит, в нашем уезде архивариусом служили? — интересуется у моего гостя Анна. — В суде ли, казначействе, али при уездном правлении?

— В суде, в суде… И вас я помню, сударыня. Обращались ко мне, — вежливо отвечает Сергей Юрьевич. — Только давно это было…

— Да, было дело, — кивает Анна. — Нужно было мне найти по моему имению закладную. Ох, как годы-то летят… — вздыхает она. — А судилась я тогда с соседом. Вздумал он, окаянный, рощу мою рубить!

Она помолчала, очевидно, вспоминая былые обиды, а потом гордо вскинув подбородок, произнесла:

— Ну ничего — присудили ему сорок рублёв за двадцать дубов!

— Пелетино, Пелетино… — пробормотал Сергей Юрьевич, явно перебирая архивы у себя в голове. — А ведь есть у меня для вас новость! Дело… хм… само не помню, но…

— Сосед мой, помещик Станислав Олегович Яхно, живущий в деревне Прилуки, произвёл без моего ведома вырубку дубов в рощице, стоящей на границе наших имений, по речке Черне, что против поля моего «Мохового». Межа та, по прежним межевым планам, всегда признавалась принадлежащей к моему владению… — занудно перебила архивариуса Анна. Очевидно, наболело раз детали помнит.

— Это да, я про другое… Уездный землемер, Трофим Кузьмин, что ездил к вам… Я тогда молод был, не в авторитете, как он. Так вот, шельмец этот… взятки брал.

— Ну, брал и брал, — фыркнула заскучавшая от разговоров Полина. — Редкость, что ли?

— Суд-то я выиграла! — напомнила Анна с гордостью.

— Выиграли, факт… Но рощица по планам 1803 года осталась за вами только по очертанию. А вот межевую линию он… хм… я уж точно не помню, но хитро провёл — от того самого дуба в речке. И нынче десятин десять вашей земли могут оказаться… не вашими.

— Как это⁈ — хором спросили мы.

— Он хвастался, — объясняет архивариус, — что провёл межу по старому руслу. А река там когда-то уходила левее. Сейчас уверен…

— Так и есть! — всплеснула руками Анна. — Старица заросла, русло новое, а кусок земли вместе с межой — к Яхно ушёл! Там, конечно, неудобица… круча, заболочено… но выходит, потеряла я свою землю!

— Хорошо ещё, что не садите там ничего, — заметил Сергей Юрьевич. — А то он в любой момент землемера вызвать может, да в суд подать. И мало того, что деньги вернёт за рощицу, так ещё и землицы у вас отрежет.