Барышни и барыши

Глава 26

Исповедь прошла как по маслу. Отец Герман исповедовал без лишнего энтузиазма и провокационных вопросов не задавал.

— Читаешь ли Евангелие и иные духовные книги? Носишь ли нательный крест и не стыдишься ли его? Не используешь ли крестик в качестве украшения, что есть грех? Не гадал ли, не ворожил?

Будто заранее знал, что именно в этих пунктах я перед Господом чист, как младенец. И всё бы так гладко и закончилось, кабы под самый занавес батюшка не поинтересовался:

— Было ли сребролюбие?

Отвечаю, как на исповеди… Тьфу ты, так я ж на ней и стою!.. Было, мол. Каюсь.

— То грех малый, — успокоил поп. — Прочтёшь то-то и то-то, да сто поклонов отобьёшь.

В общем, легко отделался. Даже как-то подозрительно легко.

— Зайдёшь ко мне после службы. Разговор есть, — совершенно по-деловому попросил, а может, и приказал, отец Герман напоследок.

Надо — так надо. Я выбросил это из головы и остаток службы пытался уловить в себе хоть какие-нибудь отголоски веры. Вроде бы даже полегчало на душе: всё сделал как положено — исповедался, стою на службе, благодать жду.

— Вижу, Алексей, за ум ты взялся: семью выкупил, которой беда грозила, да ещё и греховный соблазн поборол, — хвалит меня поп в беседе тет-а-тет, уже когда все разошлись.

Стукнули ему, значит, про меня. Явно информация из исповеди Любы! И ведь не уличишь в этом отца Германа: исповедь, поди ж ты, тайна великая.

— Взрослею, батюшка. Да о чём речь-то хотел вести? Не томи уже — дел и у тебя хватает, и у меня…

— Деньги… — начал он несколько неуверенно. — Деньги нужны срочно. Тысяча рублей… Сможешь занять до зимы?

Вот те на! Деньги у меня немного, но есть. Да и те арендные, что Аннушка мне всё норовит всучить, я тоже в уме держу. Опять же овёс скоро продавать буду… Блин, да ещё и от старосты выкуп получу!

И поп про это, похоже, в курсе — Иван-то тоже на исповеди был!

Вот же спрут эта религия нынче — ничего не утаишь. А я всё гадал, с чего это мне за сребролюбие так мягко прилетело? А оно, выходит, авансом: я, мол, тебе грехи отпускаю, а ты мне — косарь. Теперь по понятиям не занять нельзя. Некрасиво. Вот разве только под расписку?

— Займу, батюшка, — кивнул я. — И зачем не спрошу. Дело, поди, важное. Но расписка бы не помешала. А ну как призовёт тебя Господь к себе? Ведь всякий человек, как известно, смертен… — пояснил я свою просьбу и, не удержавшись, закончил мысль цитатой классика из будущего: — «И это ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен».

Вижу, Герман немного растерялся. Думал, пацан растает от похвалы да просто так деньги даст? Может, с Лёшкой такое и прокатывало. Да уверен — прокатывало! Уж сколько бывший владелец моего бренного тела грешил — тут легенды ходят, — и ничего, отпускал-таки ему грехи батюшка.

Но Герман Карлович счет деньгам знает!

— Будь по-твоему… — быстро взял себя в руки священнослужитель. — А зачем деньги — не секрет. Колокольню буду ставить. Приход, сам знаешь, бедный… Но к зиме, даст Бог, как урожай продадут — рассчитаемся…

— Стоп! — перебил я. — У нас же колокол уже есть. Зачем ещё? Али не звонит?

— Что ты! — искренне возмутился батюшка, как будто я святотатство какое сказал. — Разве ж это колокол?

И тут меня накрыл поток аргументов. Оказалось, что:

— колокола надо поднимать выше — и тогда звон разносится на три–пять вёрсты;

— колокольня должна давать «чистый» звук, без глухоты, и к тому же иметь разные виды звона: благовест, трезвон, набат;

— если же вешать колокол на кровле или в притворе, звук будет глохнуть и в полях да окрестных деревнях почти не будет слышен.

А главное — тяжёлый железный колокол в нашем деревянном храме просто опасно подвешивать: кровля может не выдержать.

— Так это тебе ещё и звонарь надобен будет? — уточнил я.

— Это если бы колоколов пять было, — пояснил батюшка. — А у нас три будет: благовест да два малых… А так ты прав — пономарь нужен. Он и звонить станет.

— Бля… — чуть вырвалось у меня, но вовремя прикусил язык. — Это ещё и жильё ему предоставлять нужно? Платить-то, надеюсь, из своих будешь?

— Из своих, Лёша, из своих, — подтвердил батюшка. — Псаломщик мой летом горел, так сейчас мужики ему дом на два хозяина ставят, и участок большой. А пономарь — он обязательно надобен. Как без него? Есть у меня человек на примете… А уж как поёт, шельмец! И грамоте обучен. С бумагами мне помогать станет.

— Ладно, давай так: колокольню сами ставите, а колокола — с меня, — предложил я, сам удивляясь своей щедрости. — Что они стоят-то?

— Ой, не зря я в тебя, Алексей, столько сил вложил! — обрадовался Герман. — Радуешь ты меня, право слово! Только дорог благовестный колокол нынче… Может и тридцать рублей стоить. Серебром. А малые, те, конечно, дешевле.

Он замолк, прикидывая что-то в уме, а потом выдал точный расчёт:

— Тогда и занять мне меньше придётся. На колокольню надобно рублей семьсот — если с каменным фундаментом, и пятьсот — если без… Ассигнациями, конечно.

По итогу развёл меня ушлый отец Герман на расходы весьма прилично. Постройка колокольни, вестимо, после уборки урожая начнётся — по осени, а вот колокола заказывать надо заранее. Так что пришлось отслюнявить полторы сотни серебром за три колокола. Грабёж!

Зато пономарь у нас свой будет, ещё и поёт, говорят, чисто ангельски. По всему видать, душа у человека светлая. Лишь бы у нас, в глуши, не спился. А то ведь знаю я, как здесь бывает… Впрочем, можно ведь его и женить — чтоб не запил да не сбёг.

Ещё поп, под шумок, выпросил себе покосы в аренду — сказал, мол, под сено для нужд храма. Я махнул рукой, послав его к новому старосте — с ним такие дела решаются.

Вот же меня торкнуло на службе — сам кошель свой растряс! Опасная это штука — религия. Действует тонко на душу, а потом — бац! — и полторы сотни серебром как не бывало… Спору нет, чистая душа — это хорошо. Но и про бренное тело забывать не стоит. Особенно, если оно с ограниченным бюджетом.

На следующий день пришёл Ермолай. Весь такой деловой, подтянутый — видать, вошёл в курс дел и, кажется, даже кайф поймал от своей новой должности.

В общем, с управлением моим хозяйством новый староста справляется на ура, так что мне можно смело отчаливать в Москву. Коронация — двадцать девятого, сегодня — шестнадцатое, а значит, время есть. Даже с запасом.

Ехать решено на своей карете. Хотя, если по уму, варианты были. Например, как многие делают, до Ярославля — по Волге, а дальше уже почтовыми тройками. Вот только как по самой Москве без своей лошадиной тяги передвигаться?

Да и потом — зря, что ли, я конюшню в своём московском домике утеплял? Я, как только заказал утепление второго этажа, сразу решил заодно и конюшню довести до ума — чтоб гнедые мои Росинанты в тепле зимовали. Условия у них теперь получше даже, чем у многих моих сельчан.

Впрочем, карету, если что, можно сбыть и взять пролетку, как советовал практичный Тимоха. Мол, она и легче, и манёвреннее, ну и, конечно, дешевле.

Спрашивается, зачем мне именно к коронации поспеть? Шут его знает. Просто ещё в Москве так решил. А менять свои решения я не люблю.

Так что семнадцатого, после обеда, мы и выдвинулись. В составе: я, Полина, Тимоха — он же кучер, он же камердинер, он же главный собеседник. Ещё Ермолай вызвался ехать с нами — смог выделить денёк из своего плотного графика. Проводит нас до Костромы, а потом обратно — к делам.

Долго думал, брать с собой Любу или нет… В итоге решил — не стоит. Пусть остаётся тут, папироски крутит. Работы для моих трёх дворовых девок хватит.

Матрёна нам с собой припасов заготовила от души — и пирогов напекла, и узелков навязала, и квасу в бочонок отлила. Стоит у ворот, шмыгает носом, глаза на мокром месте. Всё-таки надолго расстаемся. А вот Аннушка провожать не вышла — слаба в последнее время.

— Барин, ты уж проведай маго! — теребит косу красавица Люба.

— Проведаю, — кивнул я. — Если хорош будет, Ермолай его с собой назад и привезёт. Ну, вернее — не Ермолай, а Иван.

Бывший мой староста Иван уже выехал вчера на телеге в Кострому. Будем оформлять ему вольную! Надеюсь, губер моё прошение подпишет. Если смотреть по срокам… ну нотариус — пара дней, губернский суд — максимум три. А вот губернатор может и на месяц-полтора дело затянуть.

Что так долго проверяют? Так это ж надо всё прошерстить: не числится ли крестьянин в рекрутских списках, нет ли долгов у помещика, под которые он, как залог, записан, не нарушены ли права моих наследников, которых, по сути, и нет — ну, кроме Полины.

Потом, если всё срастётся, Ивана из моей ревизской сказки выпишут да причислят к мещанам — уже так решили. Из мещан, считай, прямая дорога в купцы.

А вот если бы его к цеховым определили — был бы гемор. Там всё строго: сначала вступи, потом докажи, что ремесло знаешь — какой-то экзамен по мастерству сдай. Ходи на поклон к цеховому старосте, живи по уставу. А потом ещё ни работу сменить, ни в торговлю сунуться без разрешения.

Да и вольным хлебопашцем — немногим лучше. Вроде и свободный, а вроде и нигде не приписан, а значит — и прав почти никаких. Сиди в селе, паши свою землю, но вздумал продать пшеницу — сразу вопрос: а ты кто такой?

Доехали к вечеру и разместились в гостинице: я с Полиной — в отдельных номерах, Тимоха с Ермолаем — вместе. И, разумеется, без барского присмотра они, сволочи, нажрались. Я уже спал и ничего не видел, но поутру всё стало ясно по их помятым рожам — бухали. И, уверен, вместе.

Ермолай, видно, наблюдая моё отношение к Тимохе, сам к нему уважением проникся. Всё ж человек он военный, служивый: как командир решит — так и правильно. А раз барин с кучером по-дружески — значит, кучер не простой.

Плюнул на них и в больницу решил идти один… Пока завтракал, краем уха расслышал расспросы Полины про Пешково: далеко ли, да с кем туда поехать можно. Она какого-то купца за соседним столиком терзала вопросами.

Ну точно — тут и останется, в Костроме, а потом поедет… смущать своими догадками дочку Ермолая. И думаю, не без выгоды для себя.

— Был плох, но ноне получше, — докладывает в больнице доктор о состоянии моего крепостного. — Однако забирать, сударь, я бы не советовал, даже если дорогу и перенесёт. Кто ж знает, как потом обернётся. Может, помощь доктора ещё понадобится. А у вас там кто поможет?

Перевожу для себя: «Хоть и платишь копейку, но нам всё в прок. Пусть лежит, лечится.» Платный пациент — он же, по их логике, вечный больной.

— Надо чего тебе, болезный? — пережив поток благодарностей и расспросов про жену, спрашиваю я Алёшку, уже собираясь уходить.

Как выздоровеет — или, вернее, если выздоровеет, — Ермолай найдёт способ переправить парня в село. А молодым я уже и место в своём хозяйстве присмотрел: не совсем примаками будут они с женой, по углам мыкаться не придётся.

— Мне бы табаку… — помявшись, вдруг попросил мужик.

— Ты ещё и куришь? — удивился я.

— То не себе… задолжал я. Вон ему, — кивнул мой тёзка на лежащего с ним в палате военного.

Гляжу — мужик в годах, по виду военный. Вот только поди пойми — он ещё на службе или уже в отставке? Чин, похоже, небольшой: может, вахмистр какого-нибудь кирасирского полка. Здоровенный — вон какие руки. Оно и понятно: тяжёлая кавалерия, кирасы всё-таки.

— В карты проигрался? — догадываюсь я.

— Да не надо, Лёша, — пробасил военный со своей койки. — Я ж сказал. Чего понапрасну барина тревожить?

— Он помогает мне, — не унимался мой больной. — То водицы подаст, то сиделку позовёт…

— Так я же плачу за уход, — искренне возмутился я.

— Так уход-то есть, — согласился он. — И бельё меняют, и кормят… Да только не надёргаешь Феклушку, а тем более — Аннушку. А под голову подложить, али утку вынести — тут человек рядом нужен.

Он перевёл дух и добавил поспешно:

— Отдам, ей-богу, всё отработаю! Вот только бы на ноги встать.

— Понятно. А как тебя звать-то, молодец? — обратился я к вахмистру.

— Пантелей Иваныч. Вахмистр третьего кирасирского, — бодро отрапортовал он.

— Так вот тебе, Пантелей Иванович, за труды, — протянул я ему мелочь, что была в кармане. — Тут рубля два, сам купишь. Что куришь? Хотя погоди…

Я вспомнил, что прихватил с собой несколько коробок с папиросками.

— Есть у меня одна диковинка, «Дымок» называется. Ну-ка, попробуй, прикури.

Кирасир с опаской взял нарядную пачку, открыл, достал папироску и… попытался вставить её в трубку. Пришлось показывать.

— Барский табак, с пряным духом, да крепок — как я люблю, — одобрительно сказал он. — Ишь ты, выдумали! Верно, из самой столицы привезён, али и вовсе из-за моря?

Пантелей разглядывал папироску с уважением. Он был рад и моему вниманию, и деньгам, и подарку.

— Конечно, из столицы! — поддакнули и остальные, кто был в палате.

Всего человек пять там оказалось. Пришлось одарить всех по пачке — благо, запас с собой имелся. А Алексею я ещё и рубль ассигнациями дал: раз ожил, значит, и потребности могут появиться.

— Только горькую не пить! — строжусь я.

— Ни-ни, барин! Благодарствую, век помнить буду, — закивал головой Алёшка.

Чую, авторитет у него в палате нынче поднимется. Ну ещё бы — сам барин явился проведать, да ещё курево с деньгой подогнал! А я, похоже, пойду по статье «дебильно добрый барин».

Впрочем, не я один такой. Вот и благородная Аннушка — та самая, к которой местный болящий люд обращаться стесняется, — показалась в дверях.

— Алексей! Как хорошо, что я вас перед отъездом увидела! — обрадовалась мне барышня. — Мы ведь сегодня уезжаем! Надо бы поспеть к коронации. Вот, забежала проститься…

И тут же, с плохо скрываемой гордостью — и одновременно с лёгким сожалением — добавила:

— У нас в доме… квартируют господа офицеры, из лейб-гвардии, Измайловского полка остановились.

А я — тут!

— Это огорчительно, — признал я. — Я ведь тоже еду в Москву: сейчас вот к нотариусу заеду — вольную своим крестьянам оформлю, а потом сразу в путь.

— Ах, как благородно, Лешенька, вольную крепостным дать! — всплеснула она руками. — Как же мне стыдно, что я вас поначалу совсем неправильно оценила! Вы по-настоящему благородный и свободный человек!

Э… Я, вообще-то, их за деньги освобождаю. Но промолчу — не хочу портить момент.

— Слушайте, а ведь мы можем вместе в Москву поехать! — предложила вдруг Аннушка. — Только вот… хороши ли у тебя кони? Мы быстро поедем.

— Если и отстану, то не велика беда, — пожал я плечами. — А кто это «мы»? Много вас?