Барышни и барыши

Глава 13

Едва ушёл Тимоха, как вернулась Матрёна — и пришлось звать Ермолая ко мне в спальню, она же, рабочий кабинет. Кстати, непорядок у меня в доме: комнат свободных хватает — в барском крыле их целых четыре, в одной нынче Пелетина живёт, а остальные стоят без дела. Может, соединить их между собой, расширив апартаменты? Супер идея!

Вот только, боюсь сломать какую-нибудь несущую стену. Впрочем, мастеров ведь нанять можно — не в каменном же веке живём. Но лень… лень меня одолевает. Настоящая, барская. Москва — большой город, заставляла бегать, как савраска: то одно достань, то другое раздобудь. А тут — лепота! Тишина, воздух чистый, время течёт лениво… и я вместе с ним.

— Хорошо у тебя тут… и в селе, и в доме, — произнёс Ермолай, точно в лад моим мыслям. Он неторопливо оглядел комнату — не то чтобы богатую, но опрятную: портреты родителей на стене, икона в углу, занавески чистые, пол натёрт до блеска. Широко перекрестился и, не дождавшись приглашения, опустился на единственный стул.

Я же устроился в полукресле, которых у меня два, и приготовился слушать Ермолая.

— Пробовал я твой мёд, что на хуторе делают, — приступил к делу староста. — Добрый медок. Стал расспрашивать про пасеку… Говорят, новинка у тебя — улья стоят. Слыхал я про такое, у нас в селе тоже пробовали.

— То батюшка мой привёз, перед самой смертью, — припомнил я. — Из-под Чернигова, там у них этот способ давний.

— Знаю, — кивнул Ермолай. — Про то и речь. Улья-то, стало быть, твои, а крепостной твой за ними ходит. Так вот, скажи, барин, сколько тебе от того доходу идёт? А то слышал я, будто возит он мёд в город да продаёт — сам, без твоего ведома.

— Оброк ли, али иное? — бурчу я, шустро лезя в мамины хозяйственные тетрадки, где она записывала доходы, долги и цены на зерно.

Сразу натыкаюсь на запись: «Покупка ульев. Прокопович.» Судя по дате — дело уже после смерти отца было. Значит, мама покупала. Отдала немного: за сорок ульев — сто шестьдесят рублей серебром. Правда, без доставки, но всё равно недорого — я ж видел колодный улей по рублю, а тут штука посолиднее. Ульи в это время — новшество, не у всякого в округе найдёшь.

Нашёл и другую запись: Прохор из Осинок (так хутор мой величают) в двадцать четвёртом году заплатил за улья половиной мёда. Всего, значит, две с полтиной сотни кило вышло. И мёд тот, судя по пометке, продан, а моя барская доля составила восемьдесят рублей серебром.

Или это он возвращал деньги за ульи? Эх, мама, мама… Писала бы ты подробней — не пришлось бы сейчас голову ломать!

«Так-с, а где, интересно, доходы за двадцать пятый год?» — листаю страницы. Мама тогда уже умерла, а я, каюсь, записей не вёл. Может, и отдали мне деньги, а может, и нет — Лёшкина память молчит.

Если, допустим, Прохор рассчитался, то выходит, что за два года расходы на ульи мы отбили сполна. В двадцать четвёртом, вижу, доход записан октябрём. Ну, верно, основной сбор мёда в августе.

А вот ещё пометка: с Прошки оброк был — десять рублей серебром. Неплохо, между прочим, учитывая, что с остальных по три, максимум пять рубликов в год брали. Некоторые и вовсе натурой расплачивались — кто овощами с огорода, кто яйцами, кто мешком зерна.

— Надо Прошку звать — разбираться будем, — выношу вердикт я и вижу, что Ермолай со мной согласен.

Неужто дельный попался мне работник? Редкость, однако. Хотя… если вспомнить, мне ведь и раньше везло на людей — в моей прежней фирме текучки почти не было, народ держался, значит, и я чего-то стоил.

— Записи мамины изучи! — добавляю уже на прощанье, но, подумав, останавливаю: — Хотя погоди… завтра отдам, а пока сам ещё полистаю.

А заодно пронумерую страницы — чтоб знать, не пропал ли лист какой. Доверяй, но проверяй — первейшее правило барина, да и в моём прежнем деле верное. Доверчивые в бизнесе долго не живут.

Утром, с наслаждением потягиваясь в постели и втягивая носом божественные запахи стряпни Матрёны, вдруг слышу знакомый голосок Ефросиньи. Но сразу любоваться на предмет своей страсти не пошёл. Сначала, как подобает барину, привёл себя в порядок: умывание, туалет, прочее.

А уж когда вышел к завтраку с платочком да бусами в руках, наслушался от девушки таких благодарностей, что даже неловко стало. Стоит румяна, свежа, глазки блестят, губы, как спелая вишня. До чего ж хороша, зараза! За время моего отсутствия, кажется, ещё больше похорошела.

Тимоха к завтраку не зван, а вот Анна и Ермолай со мной трапезничают. И прислуживает нам краса Фрося — я так распорядился. Матрёна Катьку сначала на это дело зарядила, но… барин я или погулять вышел?

— Поеду по хуторам, да на дальние поля, хочу сам урожай посмотреть. Коня дашь? — деловито осведомился новый староста.

— Да бери любого. Может, из оружия чего надо? А то в лесу всякое может быть: и медведя и тати встречались.

— От медведя ускачу, а тати сами на меня не полезут. А вообще, сабелька не помешала бы…

— Дам отцову, я всё равно толком ей владеть не научился…

— Анна, а что у тебя со временем? — поворачиваюсь к Пелетиной. — Хочу поговорить насчёт нового дела.

Время у Пелетиной, конечно, нашлось. Более того, она расцвела, как узнала что мне требуется её помощь. Рассказал старушке про свои папиросные планы. Вижу, удивилась она, но ни спорить, ни отговаривать не стала.

— Главное — упаковать правильно. Смотри, вот бумажка. Скручиваем, засыпаем табак, подцепляем краешек. Получается цилиндр… почти как патрон, только вместо пороха — табак.

Анна склонила голову, как прилежная ученица, и осторожно уточнила:

— Это ты, Лёша, что — курево делать из бумаги надумал?

— Ага! Только не просто курево, а товар. Курят ведь все: от мужика до чиновника. А вот чтоб красиво, чисто и удобно было — никто не предлагает. Да через сто лет люди только так и будут курить!

Вижу, Анна сомневается в моих словах, но всё же вместе со мной попыталась скрутить с десяток папиросок.

Пробую прикурить одну.

— Ну, что скажешь? — спрашиваю, выдыхая облако дыма.

— Кабы не знала, — закашлялась Анна, — сказала бы, что сено жгут.

— Ладно, будем дорабатывать технологию, — вздохнул я. — Главное — идея.

Так, за разговорами, мы с ней штук пятнадцать листов патронной бумаги скрутили. Крутим именно папиросы, как сделать фильтр, я ещё не придумал. Да и несложно, думаю, мундштук смастерить.

Папиросы поначалу выходили разной толщины — то тонкая, то как палец, то вовсе гармошкой. Тогда я сбегал во двор и нашёл подходящую круглую палку, вокруг которой и стали дальше бумагу мотать. С ней дело пошло ровнее: крутится легко, держится плотно. Выглядит, конечно, грубовато, но, думаю, при должной сноровке и бумаге потоньше выйдет вполне приличный товар.

— Не надо раскладывать, набивать, чистить и сушить, как трубку: достал, прикурил — и всё! — наконец, уловила Анна основную суть изобретения.

— И попробуй трубку эту ещё набей как надо… В армии, если будет цена хорошая, приживётся!

— Дороже будет, но немного. Табак тот же, хотя, наверное, экономнее, — размышляю я вслух. — Эту пачку бумаги купил за два рубля серебром, из неё… выйдет, пожалуй, тысяч семь папиросок. Это, считай, копейка ассигнациями за десяток. Работа — копейки, да и есть кому крутить в деревне. А там, глядишь, и какую механизму изобрету. Клей и вовсе мелочь.

«Эх, ещё бы фильтр какой придумать! — размышлял я. — Из пробки, что ли, делать его, или из бумаги какой рыхлой?»

Анна быстро устала. Поблагодарив за помощь, оставил её отдыхать. Подбадривать не стал — вижу, неприятна ей её немочь. Ермолай вернётся нескоро — Пелетина попросила его к ней в имение заехать: хоть хозяйство и никудышное, однако пригляд нужен. Но есть у меня на примете ещё один человечек…

Набрав в небольшое лукошко свежей вишни, неторопливо прогуливаюсь по селу, попутно заплёвывая пыльную улицу косточками. Мелькает странная мысль, навеянная, не иначе, московской жизнью: может, фонари тут поставить да тротуар проложить?

Смешно, к чему он тут? Местный люд привык месить грязь по щиколотку и, кажется, даже находит в этом удовольствие. А благородные гости у нас редкие, так что, пожалуй, тротуар простоит зря, пока его первая же корова не разнесёт копытом.

На улице в основном ребятня босая шастает, да изредка бабы попадаются, вроде этой, что идёт с вёдрами на коромысле.

— Доброго дня, барин, — кланяется мне тётка лет сорока, ставя тяжёлые вёдра на землю.

Киваю милостиво и одариваю её пряником, которых у меня с собой целый пакет. Половину уже раздал детишкам. Был бы город многолюдный, бегали бы за мной они гурьбой. Но село у меня маленькое, тихое.

Помочь женщине даже не пытаюсь: видимо, уже изжил в себе ту самую «вежливость и участие человека будущего».

— Что, как урожай ныне? — спрашиваю, и сам понимаю: спрашиваю не из любопытства, а чтобы тётка постояла, отдышалась. Не изжил, значит, до конца человечность-то.

Крестьянка сперва оживлённо стала хвалить урожай — мол, рожь уродилась густая, овёс поспел, пшеничка хороша. Потом, словно спохватившись, осекается и начинает жалиться: того, дескать, не хватает, это не уродилось, дождей мало, скотина хворала. Видно, ругает себя в уме за лишний трёп. Ведь очевидно, что перед хозяином лучше не хвастаться, а прибедняться. А то вдруг барин решит, что его селяне живут хорошо, и подкинет им ещё оброку.

Погодка выдалась тёплая, лишь с запада тучки подступают — дождик, похоже, собирается. Переждать его негде — не у селянки же под навесом стоять, — потому тороплюсь домой. Но всё равно крупные капли успевают промочить плечи и шляпу.

— Лёшенька, не намок? — заботливо встречает меня Матрёна.

К обеду у нас утка в яблоках. Они, правда, кислые ещё, недозрели, зато в утке — самое то. В предвкушении обеда решаю вовлечь в свой новый бизнес ещё одного ценного специалиста.

— Фросю позови ко мне, — приказываю Матрёне.

Сам иду в свою комнату. Комната у меня угловая, в доме самая видовая: окна прямо на огород смотрят.

— Что там маменька? — участливо интересуюсь я у крепостной, усаживаясь в кресло.

Фрося молча приседает и вдруг начинает стягивать с меня сапоги. Я уже открыл рот, чтобы возмутиться, но вовремя спохватился: барину положено принимать заботу с достоинством. Давлю протест и сижу, наблюдая за девицей. Вижу, ей явно неловко от моего ощупывающего взгляда.

— Хворает, барин, — тихо говорит Фрося. — Хочу, если позволишь, сбегать, глянуть, как она… Тятя нынче хоть и дома, да за матушкой мне сподручней ухаживать, — подняла на меня она глаза. — Отпустишь ли?

— Вот смотри, что хочу тебе поручить, — говорю я и достаю лист бумаги, табак и ту самую заветную палку.

Фрося стоит, смотрит с любопытством, потом берёт бумагу — и пошло дело. Ловкая девка! Крутит быстро, ровно, будто всю жизнь этим занималась. Проворные, тонкие пальцы мелькают, как у портнихи за работой.

— Молодец! — хвалю я. — Да иди, конечно, к матери. Но вот, возьми-ка на пробу отцу, — протягиваю пяток папирос. — Пусть скажет, как дымок.

Девушка, тихонько засмеявшись, сунула папиросы в передник и поклонилась неловко, по-бабьи:

— Спасибо, барин, передам.

После обеда — а утка, надо признать, удалась на славу — вернулась промокшая Фрося. Тонкое платье прилипло к телу, став от дождя почти прозрачным. Я, как ни старался отвести взгляд, ничего не выходило — глаза сами, предатели, возвращались туда, куда не следует.

— Ну что, как папироски? — спрашиваю, чтобы хоть как-то сгладить момент.

— Дюже ему понравились! — оживилась она. — И табак хорош, барский! Велел спасибо сказывать, да в ноги кланяться.

— Что удобно, да? — радуюсь я. — Не надо в трубку табак набивать — поджёг и сидишь, дым пускаешь.

Фрося моргнула, явно смутившись:

— В трубку?.. Так тятя как раз и высыпал всё в трубку…

Я закатил глаза.

— Тьфу ты, сиволапый умник! — вздыхаю. — Ладно, идём, покажу, как курить папироски надобно.

Ермолай вернулся лишь к вечеру — мокрый и весь на взводе, видно, новости привёз. Едва коня пристроил, уж просится на приём.

— Шибко промок? — участливо спрашиваю я.

— Да нет, краешком только задело, — отмахивается он. — Твои поля и вовсе сухие, дождь мимо прошёл. Овёс убирать пора, пока погоды стоят, я прослежу. А вот то, что в лесу творится, — это отдельно обскажу.

— Рубит кто? Или какой убыток приключился? — спрашиваю с тревогой.

— Нет, с тем порядок, — отвечает он. — Разве что… крестьянам бы дозволить в лесу грибы, ягоды да травы собирать. Они и так шастают, только воровским способом, а ведь одно дело тайком, другое — с дозволения. Если долю нам отдавать станут — треть, скажем, от всего добытого, — и им польза, и нам доход. Бабы да мальцы рады будут при деле быть… Но я, барин, про другое хотел потолковать.

— Завтра в церкви, после службы, и объявим, — согласно киваю я.

Крапива, подорожник, душица растут каждый год, к осени всё равно пожухнут. Ягоды — то же самое. Пусть уж польза будет людям. Лешка, пока пил, за этим, видно, не следил, и мои пейзане, думаю, этим пользовались. Теперь, видя, что барин переменился, скорее всего, присматриваются, выжидают. А время-то идёт. Так что пусть собирают. Даже телегу им дам, чтоб на ярмарку дары лесные возили. Когда там ближайшая?..

Ермолай кашлянул и, понизив голос, продолжил:

— Жилец у тебя завёлся в лесу. Вроде твои это земли, да точно твои!

— Жилец? — насторожился я. — Это кто ж такой? Тать? Беглый? Сказывай!

— Нет, не тать, — качает головой Ермолай. — Высмотрел я его. Есть у меня умения, — самодовольно добавил он. — В землянке живёт. Думал, беспоповец какой, ан нет — почти благородный человек, пачпорт имеется. Как припёр я его к сосне, так он сразу и показал его мне. Бывший коллежский секретарь, ваше благородие Костров Сергей Юрьевич! Архивариус из Галича, в отставке ныне. Сорок восемь лет ему от роду.

— Почти дворянин, значит, — задумчиво протянул я. — И в отставку вышел, не стал дотягивать до титулярного советника… любопытно. Какого же чёрта он у меня делает? Что узнал? Не тронулся ли умом?

— С умом у него всё ладно, — отмахнулся Ермолай. — Нам занять… эээ, мне занять может, — поспешно поправился он. — Видишь ли, у тебя там болота, и рядом с болотом в леску…