Барышни и барыши

Глава 29

Глава 29

— А это что у вас тут такое? — некультурно тычу пальцем в своё же ноу-хау… вернее, в его жалкое подобие.

— Вы, сударь, про эту безделицу? Так то бумажная трубка на разок. Поджёг — да кури себе, и возиться с набивкой не надобно, — охотно отвечает приказчик.

— Вижу, товару у вас немного. Не ходовой, стало быть? — интересуюсь.

— Да как сказать… — тянет он. — Пробная партия. Глядим, как пойдёт. Народ-то нынче разный: кто дивится, а кто и нос воротит.

— Ну, дайте, пожалуй, на пробу… — киваю. — А впрочем, давайте всё!

Приказчик аж рот приоткрыл.

Почему всё забираю? Да затем, что нечего мою торговую марку позорить. Люди попробуют, выводы сделают… А качество, я вижу, так себе: бумага дрянная, скрутка грубая, да и табак — чёрт знает какой.

Удивлённый, но довольный приказчик сноровисто собрал коробки в один увесистый пакет. Набралось двенадцать пачек…

Хм. А ведь ровно столько у меня и купил незадачливый ухажёр моей сестры — Михаил Михайлович Серебрицкий… или Серебряков? Собственно, покупателей было всего трое: один взял семь пачек, другой — четыре, ну и этот Серебрицкий-Серебряков — те самые двенадцать. После этого партия закончилась.

Но, блин… как они здесь очутились⁈

— Скажи-ка, любезный, а как бы мне повидаться с тем, кто товар сей привозит? — демонстративно катаю я рубль по прилавку.

В глазах уже немолодого приказчика блеснуло то ли любопытство, то ли самая обыкновенная человеческая алчность. А может, и предвкушение штофа водки: ведь неучтённый рублик, о котором не знает ни жена, ни хозяин лавки — самый сладкий.

— Завтра с утра обещал заглянуть поставщик, — торговец от волнения даже перешёл на шёпот. — Коробок у него, говорит, нет, вот он сейчас и мечется — ищет, во что упаковать. А «Дымка» много… Так что извольте к девяти утра подойти.

— А если он опоздает? Или, наоборот, явится раньше? — допытываюсь я.

— Коли раньше придёт — всё равно ждать станет: наш Фёдор Иванович, хозяин, раньше девяти не бывает, а деньги за товар — только через него. Ну а ежели позже… тут уж вы сами решайте: ждать его али нет — ведь в девять вы точно здесь будете.

— Молодец, соображаешь, — хмыкнул я, толкая рубль к локтю приказчика. — Твоё.

Сама конкуренция меня не пугала — я, как бывалый коммерсант, прекрасно понимал: в таких делах всё решают массовость и связи. Произвести дешевле, сделать больше и распихать куда только можно — обычная, рабочая схема.

А вот к тому, что мою идею начнут позорить, ухудшая качество товара, я готов не был. И главное — как быстро! Я, конечно, заезжал к себе в деревню после визита к Велесову… но всё равно: папироски в Москве появились слишком уж скоро.

Потолкавшись в лавке ещё немного, я решил заодно прикупить табачку получше да подороже. Бумаги у меня ещё прилично, коробки тоже в наличии — пусть и несобранные пока. А табак, как ни крути, — дело расходное: лишним не будет.

Выкинув странности из головы, иду по Никольской, уже битком набитой народом.

Праздник как-никак — вся Москва гудит, как самовар на углях. Люди съехались со всех концов: у торговцев теперь самый бум, у лавочников — золотая пора.

Гостиницы, постоялые дворы, трактиры, церкви — всё забито под завязку. Гомон лезет в уши, как наглый кот на любимый диван: не прогонишь и не отмахнёшься.

— А вот кому пирожки!

— Платки, чудесные платки. Лучший подарок вашей даме!

— Заходите в наш трактир — мы устроим для вас пир!

Кстати, рекламные слоганы — тоже тема!

Вот, например, из будущего:

«Лучше сосок не было и нет — готов сосать до старых лет». Правда, Володя Маяковский сказал это про детский товар, но и для папиросок, в принципе, сгодилось бы… Хотя нет — это уж слишком, даже для меня.

Или, скажем: «Заплати налоги — и спи спокойно». Купцов, понятно, слоган этот не впечатлит, зато в оборот возьмут местные фискальщики. Подарить им, что ли?

«Хорош до последней капли» — вроде бы про кофе, но чем коньяк хуже? Подойдёт вообще ко всему, что льётся.

«Ты этого достойна» — к помаде, к белью или, прости Господи, женским прокладкам. Ведь была же у меня мысль и об их производстве…

«Просто добавь воды» — может, для квасного порошку сгодится? Что, нет ещё такого продукта? Ну так будет! Бизнесмен я или кто?

Чёрт, да я таких слоганов под сотню припомню! Не все, конечно, подойдут… но направление мысли мне нравится.

Подходя к дому, я заметил у своей калитки какую-то нездоровую суету: аж три бабы и один кургузый мужичонка — по виду точно не дворяне, а скорее из мещан — тащили ко мне во двор какие-то пожитки. Любопытно.

— Что это у вас тут, бабоньки? — окликаю.

Мать моя женщина, отец мой мужчина… Так это ж мой Владимир, красно солнышко, в состоянии нестояния.

— Балуем мы его, — сухо и безжалостно постановил Тимоха, завидев меня. — Гнать пинками надобно.

— Может, случилось у него что? — не спешу я с осуждением. — Проспится — спросим.

— Ага, случилось! Жалованье дали! Сам вчера хвастался, — фыркнул Тимоха. — Да хрен с ним. Ты в мастерские на лихаче поедешь или карету запрягать?

А надумал я проехаться по механическим мастерским — найти таких, кто сможет мне измыслить станки для папирос. Тимохина, кстати, идея. Сам бы я, может, и изобразил что-нибудь, но… зачем мне напрягаться, коли на Руси таланты водятся? Блоху, вон, подковали… Или нет ещё?

— Нет, кони не отдохнули ещё толком, — ворчу я. — И так чуть не загнали их, ирод.

Тимоху мне не жалко, хоть и его дорога измучила. Да и что это за работа: на козлах посидеть? А вот кони… кони денег стоят.

— Так у Фёдорова мастерские же… — напомнил Тимоха, ничуть не обидевшись на то, что я в качестве аргумента привел не его усталость, а заботу о лошадях.

Всё-таки мы потихоньку тут осовремениваемся, меняем мышление. Тимоха прекрасно понимает, что скотина — вещь ценная, её беречь надо.

Еду на пролётке. Хотя пройтись пешком и недалеко, но таксист… тьфу ты, извозчик уверил, что дорогу к мастерским знает.

Место, куда меня привезли, с улицы выглядело неприметно — всего лишь лавчонка. Само производство располагалось ближе к Москве-реке.

Захожу внутрь мастерских по-хозяйски — меня никто не останавливает, да и некому: в цеху одни бабы да дети. А вот, судя по всему, хозяин уже спешит мне навстречу. Солидный дядя: лысина намечается, брюшко выпирает из-под сюртука, но взгляд острый, цепкий — сразу видно, человек дела.

— Да почто тебе, барин, те станки? — удивился Иван Фёдоров, хозяин мастерских. — Нет, для чего такие механизмы нужны, мне понятно: патроны крутить будешь… Но зачем же их столько? У меня норма — шесть сотен патронных гильз, и плачу за это пять рублей ассигнациями в месяц. Сам видишь, работают бабы да калеки. Они и тому рады.

Принял он меня приветливо, да вот только потребность мою оценил неверно. Вовсе не патроны мне были нужны…

Однако дядька оказался по-своему прав. Зачем выдумывать, когда уже есть приспособы для кручения патронов? По сути — одна и та же хрень: трубка, начинка да аккуратная скрутка.

В его мастерской, помимо всяких механических штуковин, имелся ещё и патронный цех. С ума сойти — пороховое производство в самом центре Москвы! Впрочем, пороха здесь держали немного: привозили из арсенала ежедневно и строго под надзором.

Смотрю на станки… Ничего особенно сложного: две деревянные оправки в подшипниках да ручка-кривошип для вращения. Вроде просто, а выход — приличный.

Если считать, что один день в неделю у работников выходной (а как иначе — в церковь-то ходить надо), то в месяц выходит… до пятнадцати тысяч. И это производительность одной бабы. То есть примерно тридцать папиросок за копейку.

А я ведь каждую папироску собираюсь продавать за копейку! И какой тогда смысл в тех самых станках? Выходит, любой сможет дать мои объёмы. Хотя… не совсем любой. Качество — штука важная, я это прекрасно понимаю. Да и в рекламе я разбираюсь получше большинства.

Так что — буду пробовать. А если по правде, то из одного лишь упрямства решаю продолжать своё дело. Слишком много сил вложено — жаль бросать.

Попрощавшись с Фёдоровым, я решил навестить Евстигнея — приятеля, жившего у меня в прошлый приезд в Москву. Теперь он снимал за семь рублей комнатёнку в кирпичном доме у своего родственника Петра Салтыкова — потому и выходило недорого.

— О, Лёшка! А я всё гадал, куда ты запропастился? — обрадовался мне Стёпа.

— Урожай созрел, овёс убирать пора пришла. Без хозяйского глаза, сам понимаешь, никак, — важничаю я, оглядывая жилище товарища.

Бардак у него знатный: книги повсюду, бумаги… и — постой-ка — не моя ли это лампа?

Я ведь зачем к нему зашёл? Хотел разузнать про успехи или, наоборот, неудачи с переработкой нефти… Ну, той, для ламп.

— А я ведь нефть твою доработал! — с азартом сообщил мне Евстигней, поджигая фитиль стоящей на столе лампы. — И ты знаешь, увлекло. Смотри!

Ух… а ведь горит ровно, и свет даёт вполне приличный.

— А много ли с этой нефтью возни? — спрашиваю. — Ну, чтобы горело вот так, как сейчас?

Вопрос, между прочим, важный. Я уже успел убедиться, с какой скоростью в этом времени в столице воруются идеи.

И господин Урядов меня не разочаровал.

— Много, — махнул он рукой. — Вот смотри: наливаю в бутыль три кварты нефти, ставлю на два дня отстаиваться. Потом осторожно сливаю в другой сосуд — так, чтоб осадка не захватить. После — щёлоком очищаю, трясу, снова даю постоять. Дальше — ещё раз отделяю и потом фильтрую через холст с древесным углём. Дважды, не меньше. И хранить надобно в темноте, в плотно закупоренной бутыли.

— И это всё? — тороплю я его, пока он, некстати, решил промочить горло кваском.

— Не совсем, — вытер губы Евстигней. — Нефть выходит чище, горит ровно, коптит меньше, но запах всё равно крепкий. В лампах годится только с толстым, промасленным фитилём. Да и к печи ставить не советую… В общем — дело сложное и хлопотное.

— Так это ж то, что доктор прописал! — искренне радуюсь я.

— Какой доктор? Лёш, это для лампы твоей… Хотя вшей, пожалуй, тоже можно… наверное, — задумался мой Менделеев.

— Забей, — махнул я рукой. — Это я так, шучу.

Евстигней посмотрел на меня как на малохольного, но уточнять, что именно ему следует «забивать» и куда, не стал.

— Хорошо, что так сложно, — объясняю я свою радость. — Попробуй-ка догадайся, как её так очистить, чтоб и горела хорошо, и не воняла! Сразу идею не украдут… А то вот послушай, что со мной сегодня приключилось… — я вкратце поведал Евстигнею историю с контрафактным «Дымком».

— Так ведь есть же манифест от двенадцатого года! — оживился Стёпа. — Погоди, был он у меня где-то…

Доморощенный химик полез в бумаги на стол и извлек потрёпанную книжицу с длинным заголовком: «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах».

Читаем вдвоём. А мне ещё попутно поясняют.

Оказывается, заявитель должен представить в соответствующее ведомство точное описание своего устройства, лучше с чертежами, если таковые имеются. Раньше — в Министерство внутренних дел шло, а нынче — в Министерство финансов, департамент мануфактур.

После подачи заявки Министерство проверяет новизну и полезность изобретения. При положительной оценке дело направляется в Государственный Совет для высочайшего решения.

Имелась, конечно, и пошлина, величина которой зависела от срока привилегии: на три года — триста рублей, на пять лет — пятьсот, на десять — полторы тысячи.

— Да вот, читай газетку! — торжествующий и явно упивающийся своими познаниями товарищ ткнул пальцем в какую-то статейку.

«Британский инженер А. Смит, по манифесту 1812 года, получил десятилетнюю привилегию на свои новаторские паровые котлы для дистилляции и очистки жидкостей, представив подробный чертёж и уплатив пошлину в размере 1500 рублей».

Надо ли решение Госсовета в газетах печатать, Степа не знал. Да и неважно: обойдётся это в сущие копейки. Главное, суть ясна — изобретатель сам выбирает срок: три, пять или десять лет.

Привилегия по истечении срока не продлевается, и повторно подать заявку на то же самое изобретение нельзя. Если выяснится, что штука уж кем-то внедрена раньше — аннулируют. То же самое, если новшество бесполезное или вовсе вредное. Оспорить же привилегию может кто угодно — сперва в МВД, а после и в Сенате.

Так что не всё так просто… но вполне решаемо.

— По «Дымку» твоему не скажу, а вот на способ очистки… я бы подал прошение о привилегии. На двоих, разумеется — идея-то твоя. А лампу… тут уж сам думай. И надо бы её как-нибудь назвать. Скажем… «лампа для сжигания петролевой нефти и тому подобных жидкостей». Как тебе?

— Стёпа, маркетинг — явно не твоё. Оставь это мне — что-нибудь придумаю, — вздохнул я, снова введя приятеля в лёгкий ступор мудрёным словечком. И чтоб тот не завис надолго, добавил:

— А ведь это повод выпить!.. Кстати, много ли у тебя этой жидкости? И как ты её называешь?

— Я думал… «осветительное масло». А выпить я бы не прочь — вот только денег совсем нет. Всё, что ты оставил, ушло на опыты, а от родителей — ни гроша, уж второй месяц.

— Ерунда, я угощаю. А может, назовём её… керосин?

— Это от греческого kerosene? — догадался смекалистый Стёпа. — Что ж… я не против.

После посиделок, которые, конечно же, затянулись, пришлось везти Евстигнея домой, ибо тот уже лыка не вязал. Может, потому и удалось сунуть ему десятку на пропитание — в счёт будущих барышей.

Сам я был трезвее, но всё же допрос Владимира пришлось отложить: глаза слипались, а тело решительно требовало кровати.

Тем не менее утром я едва не проспал. Торопливо выдвигаюсь в табачную лавку, но к девяти, похоже, уже не успеваю. А так как часов у меня нет, то пришлось перейти на полугалоп в надежде застать таинственного поставщика «Дымка».

Но моя догадка насчёт Серебрякова не подтверждается: из дверей лавки выскальзывает… Ирэн!

— Ирина Павловна, какая встреча! — выкрикиваю я издалека.

Дамочка удивлённо обернулась, и на лице её отразилась странная смесь чувств: будто и рада, а будто и досадует.

— Лешенька… какая радость, — протянула она. — А я тут уж третий день да всё не решалась зайти по известному адресу. Мало ли — вдруг тебя и дома нет? Ты ведь так и не сказал, когда тебя здесь ждать… И какая я тебе «Павловна» после всего, что у нас было?

— Ну, раз зайти не решилась, — усмехнулся я, — стало быть, не так уж мы и близки?.. А ты что ж ещё коробки с «Дымком» принесла? Такого же качества, как вчерашние?.. Нехорошо, право слово, товар портить!

— Ах, вот кто всё выкупил! — всплеснула руками Ирэн. — Да то не я! Это всё Иван Иваныч… Ты же с ним общался — Серебряков. А коробки я сегодня не принесла. У меня Марфуша, крепостная, больше тысячи штук уже накрутила, а вот коробки в Москве не так быстро сыскать! Коронация ведь — у всех заказов полно.

Тут дама внимательно стала вглядываться в моё лицо.

— Погоди… аль обиделся на это? Да ты ж ничего не говорил, что против будешь… А с коробки в десять копеек серебром, можно получить и три, и четыре! Разве ж плохо?

— Лучше две, но за товар добротного качества… — сухо заметил я. — Эх, чувствую, поговорить нам надобно. Может, ко мне в гости зайдёшь? Тут по Никольской недалече.

— Ну, идём, — легко согласилась она и, чуть понизив голос, добавила с игривой интонацией: — А есть ли у тебя в запасе… ну, те самые изделия?

— Купим по дороге. У Бергмана, в аптеке, — отвечаю, стараясь сохранить невозмутимость.

Ух ты… Московская жизнь мне определённо нравится!

А дома меня дожидалась ещё одна барышня, хоть и вполне зрелых лет. Полина — сестрица моя ненаглядная. Оказывается, она наконец добралась до Москвы и заявилась ко мне в гости. Хотя я её и не звал вовсе.

Или, чего доброго, жить здесь надумала? Вещей уж больно много. А ведь как славно удалось в Костроме от неё избавиться…

Ну что ж… разберёмся и с этим.

Но вот что я заметил… Ирэн к своей знакомой сразу не кинулась — они лишь как-то уж больно подозрительно перемигнулись.

Ась?…