Бойтесь своих желаний

Глава 18

Отныне я убийца, изгой общества, неподконтрольный человек в системе.

С такими никто не водится и опасаются. Новая жизнь грозит трудностями… Человек стадное животное, ему нужен слушатель.

Даже заядлый алкаш отказывается пить в одиночку…

Оставь его наедине со своими тараканами — те прогрызут череп, как термины древесную кору, и мозги потекут ржавой струйкой по шее вниз.

Повезло что Рагуил не против выслушать моё нытье… Его крылья — скрижали с выжженными законами, глаза — два прорубленных окна в светлое будущее.

— Говори. Проскрипел он, звук голоса напомнил мне скрежет ножа о кость… — Ты всё еще ищешь ответы?

Справедливость… Слово, вырванное из детских сказок и брошенное гнить на помойке истории. В кино злодей закономерно получает по заслугам и падает с крыши под аплодисменты.

В жизни как обычно всё по-другому…

Он покупает особняк, а ты ползешь к его порогу, стирая колени в кровь и умоляешь выпустить дочь, которую они одолжили на выходные…

— Знаешь почему в реальности побеждает злодей? Я развел руками будто распиная себя на кресте… — Он не боиться запачкать душу. Моральному человеку достаточно одного пятнышка на белоснежном платье, и она уже не невеста, а злодею всё равно — у него прачка в министерстве сидит.

Честному человеку трудно подстраиваться под реалии современного общества.

Твою жену изнасиловали? — Засунь в рот платок, чтобы не кричала во сне и скажи насильнику спасибо — что выбрал её. Уважаемый человек оставил автограф на её теле, кто знает, может быть со временем она вырастет в цене?

Сын размазан по асфальту пьяным водителем? Вытри слезы бумажным полотенцем и пока молодые — рожайте с супругой нового. Он в отличии от тебя торопился по важным делам — в сауну.

Глотай горе, как беззубая старуха — манную кашу.

— Сопротивляешься? С моих губ посыпался пепел…

Если ты маленький, жалкий, незаметный со средней зарплатой гражданин вздумаешь сопротивляться и искать справедливости — будешь кровью ссать от опущенных почек. Над тобой будут смеяться даже близкие друзья и соседи.

— Тебе больше остальных надо? Язвительно спросят они.

Терпи, скули и надейся, что Бог их накажет!

— Где же Бог? Спросил я пустоту, царапая штукатурку ну стене.

— Господь? Рагуил разорвал себе грудь, показав вместо сердца черную дуру. — Он разбился вдребезги, когда люди молились о справедливости.

Может быть карма? — Сказка для слабаков.

Убийцы стареют в замках, обливая седины шампанским и сжимая в руке девичью грудь. Их дети смеются, рисуя фломастером на холстах галерей.

А ты…

Ты — пёс, который десятилетиями грызёт свои болячки и ждет возмездия из воздуха.

— На кого надеяться? Спросил Рагуил и вонзил мне в грудь проржавевший клинок справедливости… Как давно им не пользовались…

— На нас. Выдохнул я, чувствуя, как яд правды разъедает вены. — Мы суд без масок и адвокатов. Справедливость, которую выбросили на свалку. Я — зеркало, демонстрирующее людям своё уродство.

И тогда ангел прошептал то — от чего замолкли все тараканы в моей голове.

— Ты не убийца. Ты похоронный звон. Иди. Звони.

С таким напарником и друзей не надо…

Ангел сильно удивлен тому как у нас обстоят дела. Его крылья отбрасывали тени в форме виселиц.

— Раньше люди знали цену крови. Звенящий голос…

— Убийцу вешали на перекрестке дорог, чтобы вороны клевали его грехи. Вору отрубали руку — не для боли, а как предостережение для других. А насильника… Он резко повернулся ко мне, в глазах заплясали отражения костров инквизиции…

Я понял Рагуила без слов.

Я ответил, просматривая статьи в интернете. — Теперь всё немножко изменилось. За тяжкое преступление человека сажают в камеру с кондиционером, где он пишет мемуары между групповухами. А через пять лет выпускают с новыми зубами, паспортом и старыми привычками.

Ангел посмотреть на меня как на дурака. Один раз я пытался показать ему книжку, где жирным шрифтом сияло «права человека». Он попросил поджечь её газовой горелкой…

— Вы перепутали милосердие с трусостью. Ваше человеколюбие — гнойник, который вы называете прогрессивным обществом. И ведь не возразишь…

Мы шли по улицам города-трупа. Неоновые вывески светятся как прожектора концлагеря.

— Знаешь где мы свернули не туда? Я пнул пустую бутылку, и та разбилась о стену с граффити «Каждая жизнь важна». — Когда начали хоронить палачей в гробах из гуманизма. Эти герметичные надгробия ведь не для них… Они для нас. Чтобы мы забыли, как пахнет справедливость — железом и пеплом.

Некоторые представители рода людского имеют отрицательный баланс, такой — что во век не расплатится, даже кровавыми слезами.

Но как тогда найти всех должников? — Очень легко, сегодня не нужно быть гениальным следователем или великим сыщиком. Люди сами выкладывают преступления и оргии в интернет, чтобы похвастать перед друзьями как они всемером избили одноклассника.

Санитары леса чтоб их…

Наткнулся на видео, где свора малолетних ублюдков в масках облили бензином и подожгли бездомного человека.

Он и так жизнью битый, так еще и страдает от наших цветочков жизни, новое высокоморальное поколение, чтоб его…

Дети это святое говорят у нас…

Дети подарок судьбы…

Жалко дареное не дарят…

В комментариях сплошные одобрительные крики.

— Так ему и надо!

— Чистильщики города!

— Где вы были, когда он спал под моей машиной?

— Дети — святые? Я в голос рассмеялся, в горле зазвенели осколки битого стекла.

— Святые давно сгорели на кострах, а злодеи носят их пепел в спичечных коробках как талисманы. Каждый фонарь на улице — чья-то неотомщенная смерть.

Каждое окно на кухне — глаза, выжженные равнодушием.

Рагуил положил невидимую руку на плечо. Пальцы впились в плоть, как крюки для мяса.

— Ты прав, пора собирать долги. Он как мог подначивал меня к правосудию.

Даже если их поймают, дело об убийстве спустят на тормозах. Бомж никому не нужен, кроме меня… Я достал нож, лезвие блеснуло как смартфон в руке поджигателя.

— Да начнется божественное вмешательство!

Ангел справедливости направляет меня, как по внутреннему компасу. Невидимые человеку крылья шелестели в темноте и казалось — разгоняли ветер.

— Здесь. Они здесь. Заброшенная стройка дышала ржавым железом. Бетонные скелеты зданий гнили под луной, а в их ребрах как правило, по ночам ночевали бомжи, а днем развлекались детишки.

Втянул воздух легкими — он пах разложением. Божественная искра под рёбрами запульсировала, превращая ночь в рентгеновский снимок.

Мир стал прозрачнее, и я вычислил их точное местоположение.

Шесть силуэтов. Один снимал на телефон, остальные ритмично били ногами в грудную клетку. Бездомный лежал, как тесто с костями.

Левый глаз порезали ножиком, и он растекся по лицу — как разбившейся яичный желток.

Штаны спущены, между ног — рваная рана.

Поглумились сволочи…

— Почему плакать перестал? Спросил один из друзей.

— Наверное сознание потерял. Засмеялся другой, тыча ботинком по лицу.

Рагуил зарычал у меня в венах — Сейчас! Сейчас! Сейчас!

Я вышел на лунный свет. Судья в толстовке с капюшоном.

— А ты еще кто… Еще один бомжара? Спросил оператор.

— Слишком он чистый для бездомного… Пробурчал второй.

— Эй ты кто такой? Че те надо? Пиздуй нахер отсюда! Запели мальчики детским хором.

— Чем вы занимаетесь? Мой вопрос повис в воздухе, как веревка палача.

— Город очищаем! Не мешай нам, а то и тебя прирежем!

Я сделал шаг назад, подрагивая плечами. Изобразил идеальную жертву. Они почувствовали уверенность и решили избавиться от свидетеля.

— Из них вырастут люди? Я спросил Рагуила и поднял капюшон за шиворот. Мои глаза блестели синим пламенем зажигалки.

— Нет. Ответил ангел. — Из личинок выползают только мухи.

Первый замахнулся рукой, но встретил кулак в лицо. Детские кости хрупкие как хлебные сухарики…

— Это не больно… Прошептал я, пока он падал и ударялся головой о бетон. — Больно будем потом, когда я насажу твоё тело на арматуру.

Второй начал размахивать ножом. Поймал его запястье и вывернул до перелома. После чего ножик случайно оказался в его шее. Третий бросился бежать прочь, но кирпич догнал его затылок.

— А ты у нас снимать любишь? Обратился к четвертому, он застыл с гаджетом в руке.

Прежде чем я выдрал его глаза, они расшились и в яблоках мелькнули кадры его будущего — мать узнает о сыне из новостей и рвет цепочку на груди…

Я вдавливал его череп в бетон, пока он не треснул и брызнул соками.

Оставшимся двум осталось недолго… Я закончил свой суд и почувствовал, как встал на новый путь, словно дорогу на моем жизненном пути заасфальтировали.

Мы ушли, оставив за собой шесть новых погасший фонарей…

Убийство — это не просто конец. Это ножницы, которые режут нить будущего. С убийством очередного ублюдка, я стираю с лица землю не только человека, но и его не зачатых детей, внуков — чьи имена никогда не прозвучат.

— Это не делает тебя плохим. Рагуил присел на уши. — Их будущее — это чума, которая заразит тысячи.

Я смотрел на руки в крови, они дрожали, но не от страха — от осознания.

— Сколько бездомных я спас? Спросил глядя на трупы подростков. — Сколько жен не получит синяки под глазами? Сколько детей не вырастут ублюдками?

Рагуил провел рукой по воздуху и перед глазами развернулась панорама прерванных судеб.

Один из упырёнишей, став отцов, колотит сына табуретом.

Другой в пьяном угаре поджигает соседскую квартиру.

Третий, став милиционером, за взятку закрывает глаза на изнасилование.

— Ты вырываешь сорняки, чтобы пшеница могла расти. Ангел провозгласил вердикт.

Воздух стал чище. Не физически — морально. Каждый труп — это камень, выброшенный из огорода.

— Я работаю не за спасибо. Сжал кулаки чувствуя, как божественная искра внутри разгорается ярче.

Рагуил положил руку на плечо. Его прикосновение жгло, как раскалённое железо. — Если бы такой как ты, появился раньше, то твоя дочь могла бы жить. Но прошлое нельзя изменить. В твоих силах обезопасить будущее, чтобы оно не стало адом для других.

Я закрыл глаза и увидел — свою девочку… Она смеялась, подбрасывая осенние листья в воздухе… Голос звенел как колокольчик — Папа, смотри, листопад!

— Я стану невидимым спасением. Прошептал, чувствуя, как слезы испаряются на щеках.

— Для сотен тысяч. Для миллионов. Для миллиардов! Рагуил развернул крылья, и тени от них покрыли город — как саван. — Пока люди жаждут справедливости, мы будем сильны. Я — меч, а ты — держащая его рука. Вместе мы вырежем опухоль из тела человечества.

Только вышел со стройки и вдруг — мигалки! Синие вспышки резали ночь. Целое стадо ментов в бронежилетах и у каждого по две собаки.

— Стоять! Руки за голову! Рявкнул кто-то и фонарь ослепил глаза. В свете я увидел не людей, а только маски из страха и злости.

Такие же, как те подростки, только при исполнении.

Сердце забилось в такт сиренам. Побежал. За спиной топот и лай собак.

— Он уходит! Блокируем! Орет в рацию.

Стены сомкнулись как челюсти. Тупик. Собаки рычат в двух шагах.

Сколько пуль я выдержу? Десять? Сотню?

— Для справедливости нет преград! Шагни. Через камень. Через страх. Через их жалкие законы! Рагуил возник из тени, его крылья обернулись дымом.

Я прижал ладонь к стене. Кирпичи затрещали, будто кости под прессом. А может это мои кости затрещали… Первый шаг — нога погрузилась в бетон. Холод. Не физический, а тот — что выедает душу.

Материя распалась на атомы, и я стал ими: пылью, тьмой, ничем…

— Ты не тело. Ты — идея. Рагуил успокаивал…

Стена как поле боя. Её молекулы впились в плоть и пытались умертвить клетки. Я чувствовал, как цемент кричит — как арматура рвет мышцы. Но продолжал плыть, сквозь боль, сквозь память камня…

Вывалился с другой стороны, как плод из чрева. Руки дрожали, но не от страха, от восторга. Кожа светилась призрачным сиянием. — Я теперь больше чем человек…

Сирены завыли позади…

День выдался тяжелым… но отдыхать некогда, впереди еще много дел.

Ночь затягивала город в глотку как вермишель. Мы с Рагуилом шли туда, где пахло антисептиком и предательством.

Вывеска «Городская больница № 1» мигала.

— Вот значит где торгуют амнистией для грешников…

Вот и регистратура…

Старенькая медсестра в вымазанном халате…

— Новенький санитар? Спросила она, окинув взглядом внушительное тело.

— Нет, я ревизор.

Её смех прозвенел как падающий скальпель.

— Ревизию здесь проводит только доктор Грошев. Он в ординаторской, готовит отчет для прокуратуры.

Ординаторская оказалась комнатой с позолотой и черными шторами. За столом, обложенным папками с надписью — «Несчастные случай», сидел мужчина в идеально отутюженным халате.

На груди — значок «лучшему врачу года».

Рагуил тронул плечо и спросил — Видишь?

Каждая папка светилась алыми буквами.

— Пациент М. Смерть от передозировки. Родственникам сообщить — сердечный приступ.

— Пациентка К. Аборт на восьмом месяце. В графе “причина” указать выкидыш.

— Пациент Л. Удар током в операционной. Виновный — уборщик. Уволен.

Доктор поднял голову. Его глаза как два шприца с морфием.

— Вы кто и как сюда попали!?

— Меня прислали проверить, как вы лечите. Я провел рукой по стеллажу с папками. Одна упала, рассыпав фотографии. Подросток с перерезанным горлом, старуха с синяками вокруг шеи.

— Интересные диагнозы. Сердечный приступ, возрастные изменения…

— Немедленно покиньте мой кабинет! Врач побагровел и перешел на крик.

А дальше — не вижу смысла церемониться.

Рагуил превратил ординаторскую в операционную. Доктор прикован к столу ремнями из теней.

Пришла пора испытать еще одну занимательную способность.

Я бы с удовольствием его располосовал, но у меня вместо скальпеля чернильное перо из крыла ангела.

Вырисовываю на лбу кляксы — За первый грех. Вдруг Грошев видит всех, кто умер по его приказу. Тени стоят молча, указывая на него пальцем.

— За второй грех. Его кожа покрывается диагнозами, которые он подделывал. Буквы жгут лоб как кислота.

— За третий… Он чувствует боль каждого своего пациента и тело выгибается дугой. Лёгкие горят от недостатка кислорода, как у старика, которому он отключил ИВЛ, чтобы освободить палату.

После смерти Грошева в городе начинают умирать другие коррупционеры — их находят с «диагнозами» на лбу.