Бойтесь своих желаний

Глава 28

Выздоровление — это привилегия или право?

Если ты десятилетиями копал себе могилу лопатой алкоголизма, то почему удивляешься, когда патологоанатом вскрывает твой живот — чтобы оценить, как разрослась печень.

Мир — не больница для моральных калек.

Люди путают понятия — “жить” и “дышать”. Дышать могут даже трупы, пока их не похоронят. Но жизнь? Она требует большего, чем тупо забирать кислород у тех — кто еще способен совершить в жизни что-то дельное.

Почему мы лечим раны тем — кто сам рвёт свои швы?

Иногда смерть — не самое плохое явление в жизни человека. Она не задает тупых вопросов — А что, если он исправится? Вдруг эти бестолковые сорок лет сплошного алкоголизма, были легкой прелюдией перед научными открытиями.

Не каждый просящий о помощи хочет стать лучше. Некоторые просто выигрывают время для старого спектакля, где они снова будут насиловать прохожих и играть жертву в суде.

Разве стоит аплодировать и тратить медикаменты на такой талант?

Природа не терпит слабости.

Снег ломает ветки, огонь сжигает сухие деревья. Только люди упрямо цепляются за тех — кто давно стал некондицией.

Сентиментальность — единственная неизлечимая болезнь.

Исцеление требует столько же мужества — сколько убийство. Большинство людей предпочитает медленное самоубийство, прикрытое улыбкой и иронией.

Разве стоит останавливать тех — кто выбрал свой яд?

Жизнь — не детская считалочка, где все “достойны”. Это аукцион, где ставки — твои поступки. И если твой депозит сгорел в никуда — не жалуйся, когда молоток судьбы опустится.

— Спасти утопающего? Сначала нужно спросить, а не держит ли утопающий гирю в руке. Некоторые тонут не по ошибке, а по расписанию.

— Накормить голодающего? Он проглотит твою щедрость и продвинется дальше — откусит пальцы, обглодает руку, разрежет на кусочки и сожрет не побрезгуя даже кишечником.

— Вытащить кого-то из ямы? Проверь — не держит ли он лопату.

Есть профессионалы падения — их мастерство в том, чтобы рыть глубже, крича о помощи.

Элизабет вспомнила на досуге как на встрече выпускников увидела её…

Елена Свиридова в школе ковыряла линейкой засохший клей на парте, пока я решала интегралы.

В тот вечер она сияла как рождественская витрина…

Платье из золотых нитей, серьги-кинжалы, туфли на каблуках — больше чем мой шпагат… От неё пахло деньгами — запах терпкий, как дорогой коньяк, и одновременно сладкий как мармелад.

— Элизочка, хирургичка наша! Обняла меня, нарочно оставив на блузке помадный след.

— Ты всё еще со скальпелями возишься? Спросила она не желая слушать ответ и продолжила — А я вот… её губы изогнулись как лезвия бритвы — с людьми время провожу. Ага, скорее через себя проводишь, штук по двадцать в день…

Я думала назвать её наглой шлюхой, но её смех прозвучал громче сирены скорой.

— Это не то, о чём ты подумала, глупышка! Просто богатые, знаешь ли, любят платить за… э-э-э… нестандартный опыт. Странно, но ведь именно об этом я и подумала…

Вскоре она умерла от перелома черепа…

Её финальный клиент захотел острых ощущений.

К чему я вообще её вспомнила?

Просто через меня нынче тоже проходят толпы людей…

Каждое утро автобусы-скотогонки выгружают у клиники живое сырье.

Старики с кожей как мокрая папиросная бумага, дети с глазами пуговицами, ветераны с крошащимися костями.

Они плетутся ко мне в кабинет, цепляясь за стены.

— Следующий! Голос Парацельса рвёт глотку…

Он в отличии от меня никак не нарадуется табунам больных людей.

Я касаюсь их — пальцем, ладонью, иногда просто взглядом. Тела ремонтируются как сломанные часы: раковые опухоли рассыпаются в пыль, разбитые позвоночники собираются в пазл, морщины разглаживаются — обнажая розовую плоть новой кожи.

— Чудо! Рыдают они, а я чувствую, как Парацельс упивается болью. Мои силы растут и вены горят, словно по ним пустили расплавленный металл.

Начальство всерьез взялось за моё увеличение сил и присылает ко мне людей со всего региона. Я посетила все областные больницы, поликлиники, хосписы…

Моя сила росла как цветок, прорывающийся через асфальт.

Теперь легкий насморк исчезал у людей, стоило мне пройти мимо. Воздух вокруг стал лекарством — больные вдыхали моё присутствие, и их иммунитет взлетал до небес.

Парацельс вбросил кое-что странное… — Скоро ты обретешь ангельский покров… Он говорил о прогрессе, но умалчивал, что он означает…

В последнее время мои с ним взаимоотношения портятся…

Он слишком активно гнёт свою линию…

В хосписе старик с изборожденным морщинами лицом, бился в моих руках как пойманная рыбка.

— Зачем!? Она ждет меня… Мы договаривались… Его сердце тосковало по ушедшей супруге, но упрямо стучало, поскольку было обновлено мной.

Он выжил и сказал мне на последок — Я не вправе наложить на себя руки, ведь самоубийцы живут в аду, а она ждет меня в раю… Ты хоть представляешь, какую боль мне причинила…

Мать, пережившая троих детей, смотрела на меня пустыми глазами, когда я вернула ей зрение.

— Я вижу их фотографии… но не вижу их самих… Зачем вы вернули мне этот ад? Её слезы горячее кислоты.

А что если каждое исцеление — узел на верёвке?

Люди улыбаются, но их души кричат — Довольно!

— Ты даруешь им второй шанс! Шипит Парацельс.

Его крылья из скальпелей впиваются в мои рёбра.

— Шанс на что? Спрашиваю я вслух. — На еще большее горе? На жизнь, которая давно исчерпала себя?

Парацельс молчит.

Ангелы, оказывается, не умеют отвечать на вопросы, от которых трескаются их идеалы.

А вопросы стали возникать…

Всех ли людей нужно спасать?

Ощущение, словно я стала соучастницей их игры.

Вот он — мужчина с раздутым от переедания сердцем. Его жир плещется под кожей и смазывает ржавые шестерни, а я вправляю ему клапаны, будто перебирая старенький мотор.

Он уходит, жуя гамбургер и я слышу, как артерии вновь забиваются холестериновой грязью.

— Спасибо, доктор! Кричит он, а Парацельс ликует у меня в груди, как пьяный механик в подпольном гараже.

В избалованном благами обществе, он без работы не останется…

А у этого — легкие прожженные в дырочку. Я латаю их, как заплатку на прогоревшем ковре, а он тут же закуривает, выдыхая дым в лицо врачу.

Его кашель звучит как аплодисменты моему лицемерию…

Очередная девушка с сифилисом крадётся из клиники, пряча пачку презервативов в сумочку. Вены еще пульсируют от моего прикосновения, а глаза уже ищут нового партнера для танца…

Взрослые — как дети, тыкающие вилкой в розетку.

Знают — что вредно, понимают — что умрут, но делают — ради острых ощущений. Я стираю их грехи ластиком, а они рисуют заново с большим размахом.

— Может в этом их заслуженное наказание?

Последним на сегодня стал мужчина пятнадцать лет коловший инсулин, но продолжавший пить газировку литрами. Его почки были похожи на сморщенные воздушные шарики.

Улыбка — сплошные кровавые десна…

Я исцелила его и понимаю, что теперь он может пить по два литра в день…

Божественная искра внутри становится ярче…

Ангельский покров, чтоб его…

Правильный ли путь я выбрала?

Может он сможет подсказать ответ…

Я сдала его как последний стукач…

Выяснилось, что его зовут Михаил…

За ним приехали я, черные машины и люди в масках. В его глазах, я увидела не страх и не злость.

Одна лишь усталость, глубже чем шахта, где десятилетиями добывали уголь. Он посмотрел на меня, будто еще на первой встрече знал — что предам.

Теперь и у нас отношения не заладились…

У Парацельса с Наталиэль не то чтобы вражда, просто столкновение мировоззрений. Они недолюбливали и обесценивали друг друга, но зла не желали…

Интересно, а как сложатся наши с Михаилом взаимоотношения…

Михаила как можно вежливо и деликатно скрутили под руки и сопроводили на приватную беседу…

Теперь мы располагаемся в стеклянном муравейнике на двадцатом этаже.

Стены — бронированные стекла, сквозь которые виден город, словно аквариум с мутной водой.

Охрана щелкает затворами как семечками. Михаил сидит напротив Звягина — его руки лежат на столе, на запястьях фиолетовые следы от наручников…

Вот и началось склонение к сотрудничеству….

Звягин расхаживает вокруг стола как голодный волк.

Его тень падает на Михаила — то сжимаясь в кулак, то гладя по голове. Замаскированные угрозы умело переплетаются с лестью и дружеским тоном.

В одну секунду — он судья и прокурор в одном лице, в другую — старый собутыльник.

— Миша вы же понимаете… Голос Звягина стекает как мёд с лезвия — Мы все хотим порядка, а ваша подруга, он кивает в потолок, — это неизвестное человеку явление, а все проблемы как раз возникают от невежества…

Михаил молчит.

Он остаётся беспристрастным на всех стадиях разговора.

Наталиэль где-то рядом…

Я чувствую присутствие — воздух пахнет горелой бумагой…

Парацельс вдруг шевелится в груди, холодная змейка обвивает рёбра и говорит — Наталиэль сообщает, что Михаил крайне недоволен твоим поступком… Блин!

Получается я заочно испортила нашу дружбу…

Элизабет виновато опустила взгляд в пол и ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

— Элизабет. Внезапно говорит Звягин, поворачиваясь ко мне — Расскажи, как ты чудесно работаешь на благо общества. Михаил должен оценить твой талант и вклад!

Его улыбка слепит как вспышка фотоаппарата.

Я открыла рот, но смогла выдавить лишь несчастное… — Они… они благодарны…

Михаил усмехается.

Первый раз за всю встречу.

— Благодарны? Как крысы, вытащенные из мышеловки, чтобы снова бежать к сыру… Он умеет давить на больное…

Звягин хлопает в ладоши, будто мы разыгрывает пьесу.

— Вот видишь! Они хотят быть спасёнными! Даже если потом снова суют лапки в огонь.

Даже не знаю, с кем мне неуютнее…

Звягин давно зарекомендовал себя отрицательным персонажем… Но он как антагонист в фильме, который всё равно завоевывает симпатию зрителя…

Я присутствую здесь из соображений безопасности, поскольку могу вернуть к жизни человека в самых разных ситуациях и составляющих…

Кто знает, чем обернется наш контакт с ангелом Наталиэль.

Звягин нависает, манипулирует, настаивает, передергивает факты… Господи! Да если бы мне было восемнадцать лет, я бы в такого влюбилась без памяти!

Звягин сделал шаг вперед, и микроклимат в комнате изменился, будто перед бурей. Его тень растянулась под люминесцентными лампами и накрыла Михаила как одеяло.

Я не устаю спрашивать у Парацельса — А он точно не демон?

— То есть, как это вы не заинтересованы? Голос майора скрипел, как гвоздь по стеклу. — Вас осчастливили силой, но не научили, что в комплекте с ней идет большая ответственность?

Михаил поднял утомленный взгляд. Его глаза — два осколка льда — остановили Звягина на полуслове. От него веяло холодом кладбищенский плит, а воздух запах соленой горечью высохших слез.

Даже Парацельс в знак уважения перед божественной искрой Михаила съежился внутри меня…

— Он слишком интенсивно дербанит свою душу… Такими темпами, останется лишь черная дыра, пожирающая свет… Жуть… Сколько же страданий он абсорбировал…

— У меня свои цели. Произнес Михаил так, словно ронял в колодец камни. Каждое слово — глухой удар. — Ваши игры с демонами… войны… противостояния… всё это пыль…

Звягин понял, что наткнулся на невидимую стену. Его пальцы сжали спинку стула до хруста…

— Вы не понимаете… Майор заговорил медленно — как учитель с отстающим учеником. — Люди с вашими… Талантами… Это неисследованная область… И мы не можем подвергать общество опасности, в первую очередь ради вас самих.

Михаил усмехнулся. — Я вот видел видео, как бабушка усами вагоны передвигает… Может вам её завербовать? Оказывается, он умеет шутить!

Звягин дёрнул щекой.

С Тимофеем было легче.

Он как никак подросток и мало пожил, чтобы противостоять в мудрости такой акуле как майор.

Мне показалась или его рука рефлекторно потянулась к кобуре…

— Вы даже анализы отказались сдать на исследования. Почему-то руководство сильно интересовал наш забор крови…

— Получается вы хотите изолировать меня от общества и выкачивать кровь? Эта фраза заставила меня задуматься…

— Позвольте спросить, а всё это… законно? Меня по логике вещей похитили, заперли в стеклянной коробке и пытаются выдоить, как корову перед убоем.

— Мы работаем в интересах государства. Сухо ответил Звягин.

— В таком случае… Работайте, я не смею вам мешать. Михаил встал и направился к выходу.

Подошел к двери — монолиту из закалённой стали, похожей на чёрный лёд. Звягин кричал в спину что-то про “протоколы” и “последствия”, но его голос потонул в скрежете металла.

Ладони Михаила вжались в поверхность, будто в мокрую глину. Сталь заплакала, пуская слёзы искр и расползлась — как воск под паяльной лампой. Он шагнул в провал, оставляя позади дырень с капающими краями…

Звягин рванул следом, давясь в рацию — Он идёт к центральному выходу! Преградите путь!

Все встречные двери гнулись под руками Михаила, как фольга. Каждый этаж оставлял трапу из деформированных замков и перекрученных петель. Я следовала позади Звягина, трогая пальцами оплавленные ручки — они были холодными…

Внизу мужчину ждал ад в камуфляже. Десантники в похожей на панцири броне, выстроились в полукруг. Лазерные прицелы дрожали на груди Михаила.

— Вы хотите причинить мне боль? Спросил Михаил. — А вам известно, что такое настоящая боль?

Он разжал кулак и в воздухе распространилась незримая волна.

Солдаты рухнули на пол, будто под ними взломали канализационный люк. Автоматы зазвенели, ударяясь о мрамор. Один из бойцов с шрамированным лицом, завыл вцепившись в грудь.

Другой, сжимал медальон на шее и кричал матерными словами, которые когда-то слышал от умирающего отца.

Слезы лились ручьем, смешиваясь с соплями и слюной.

Один только Звягин не упал.

Он стоял, согнувшись как старый дуб под ураганом. Его пальцы впились в стойку ресепшена, оставляя кровавые полосы на пластике.

Лицо исказилось в оскале — не грусти, а ярости.

Мужественные слезы катились по щекам, но надменный смех, не прерываясь рвался из горла — Ты просто ребенок с игрушкой, которую не понимаешь!

Михаил прошел сквозь строй рыдающих тел.

Последняя дверь рассыпалась как песочный замок.

Улица проглотила его…

Я осталась на пороге и прощупала лицо…

Кожа была сухой…

Значит и мои силы велики…

Мы двое круглосуточно пахали и избавляли людей от страданий…

Я смотрела на лужи слез на полу, в них отражались перекошенные лица солдат.

И моё — среди них.

На чьей я стороне?

Если бы я отважилась выйти, тоже получила бы ствол автомата в лицо?