Бремя короны

ДЖИН ПЛЕЙДИ

БРЕМЯ КОРОНЫ

Но нет покоя голове в венце.

ШЕКСПИР, «ГЕНРИХ IV», ЧАСТЬ 2

Рождение принца

В тот туманный сентябрьский день 1486 года во дворце Уинчестер царил великий переполох: у королевы, которой предстояло разрешиться от бремени лишь через месяц, начались схватки.

Случилось неслыханное: со дня свадьбы минуло всего восемь месяцев. Все радовались, что королева подает надежды на столь скорое потомство, и роди она спустя девять месяцев, это стало бы добрым знамением. Однако роды на восьмом месяце внушали тревогу, хотя никто и помыслить не смел, что причина тому иная, нежели преждевременное появление дитя на свет.

Королева Елизавета смирно сидела с сестрами — семнадцатилетней Сесилией и Анной, которой едва исполнилось одиннадцать, — и вышивала алтарный покров. Мать короля, внушавшая им немалый трепет, решила, что это самое достойное занятие для девиц в час, когда так нужна милость Небес. Даже Анна понимала — об этом твердили беспрестанно, — как важно, чтобы королева родила здорового мальчика.

Королева и её сестры пережили тяжкие времена и не забыли о них. Когда-то их баловал и лелеял могущественный отец, но они познали и лишения, скрываясь в Убежище в Вестминстере в страхе за свои жизни. Если жизнь и преподала им урок, то лишь один: всё зыбко, и судьба может перемениться в одночасье.

Наконец Елизавета обвенчалась с королём. И хотя поначалу всех терзали сомнения, сдержит ли Генрих Тюдор свои клятвы, теперь они чувствовали себя в относительной безопасности. Если родится здоровый мальчик, их шансы на удачное замужество, безбедную жизнь — да и просто на выживание — несказанно возрастут.

Сесилия, прокладывая по подолу одеяния Мадонны стежки изысканно-голубого шелка, гадала, когда же придет её черед идти под венец. Она надеялась, что мужем станет кто-то из придворных короля: уезжать из дома ей не хотелось. Одно время она думала, что её отправят в Шотландию, но, как часто бывало с подобными планами, всё расстроилось. Саму Елизавету некогда прочили в жены дофину Франции, и мать долгое время требовала называть её «мадам дофина». Никогда не знаешь, как повернется жизнь. Кто бы мог подумать, что Елизавета, пережив унизительный отказ дофина, станет королевой Англии, выйдя за Генриха Тюдора?

Хоть теперь об этом и молчали, королем должен был стать их брат Эдуард. Но где он? Что стряслось с ним и их братом Ричардом? Шептались, будто обоих убили в Тауэре. Должно быть, так оно и есть, иначе королем Англии был бы Эдуард Пятый или Ричард Четвертый, а вовсе не Генрих Седьмой.

Их мать говорила:

— Об этом лучше не рассуждать. Мы должны беречь покой королевы, она сейчас в таком хрупком положении.

И всё же странно — не говорить о родных братьях. О чем же тогда вести беседу? О погоде? О том, коронуют ли Елизавету после родов? О крестинах?

— Не говорите слишком много о младенце, — предупреждала мать. — Это дурная примета.

О чем же тогда говорить?

Сесилию избавил от мучительного поиска темы внезапный испуг Елизаветы. Королева побледнела, схватилась за живот и прошептала:

— Кажется, началось. Бегите скорее к матушке.

Сесилия выронила шитье и бросилась прочь, а Анна в ужасе уставилась на сестру.

***

Вдовствующая королева Елизавета Вудвилл была одна в своих покоях. Она страстно желала, чтобы следующий месяц поскорее миновал и она смогла бы прижать к груди здорового внука.

Она не сомневалась: будет мальчик. А если нет, Елизавета должна тотчас понести снова. Вдовствующая королева верила, что дочь унаследовала её плодовитость.

Она поздравляла себя с возвращением благополучия. Ей и её семье довелось пережить черные дни, когда она, казалось, стояла на краю гибели. Король Ричард её не жаловал; он всегда порицал брак брата с женщиной, как он выражался, низкого происхождения. Конечно, при жизни Эдуарда он не смел открыто выступать против неё, а после смерти брата хранил верность его памяти. Даже когда её уличили в сговоре с Джейн Шор, он проявил снисходительность. Теперь всё изменилось. Ричард мертв — пал на Босвортском поле, а новый король стал её зятем.

Жаль только, что мать Генриха тоже здесь. Графиня Ричмонд с её маской спокойного превосходства раздражала Елизавету Вудвилл. Да, в жилах Маргарет Бофорт текла королевская кровь, но, как часто напоминала себе Елизавета, текла она с незаконной стороны. О, всем известно, что Джон Гонт узаконил Бофортов, но это не отменяет того факта, что род их начался с бастардов. А те, чьи права сомнительны, всегда заявляют о них громче всех. Она и сама была из таких: с тех пор как король Эдуард, безумно влюбившись, женился на ней и вознес на головокружительную высоту, ей приходилось заставлять всех помнить о почтении к своей особе.

Так же вела себя и Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд. Теперь, когда её сын стал королем, она ставила себя выше матери королевы. Хотя, размышляла Елизавета, никто не усомнится, что у юной королевы, дочери покойного Эдуарда Четвертого, прав на корону больше, чем у Генриха Тюдора, взявшего власть мечом, а не наследием.

Впрочем, не стоит об этом думать. Генрих крепко держит корону и выполнил обещание объединить дома Йорков и Ланкастеров, женившись на старшей дочери Эдуарда Четвертого.

«В какое время мы живем!» — часто с грустью думала Вдовствующая королева, вспоминая дни былой славы, когда пылкий молодой король впервые увидел её в лесу Уиттлбери и добивался с такой страстью, что поднял из безвестности и сделал своей королевой.

Пока он был жив, она чувствовала себя в безопасности на троне Англии, окруженная родней, которую осыпала благами. Но увы, он скоропостижно скончался в сорок четыре года, хотя до того казался полным сил. А затем последовал самый страшный удар — сокрушительное известие о том, что Эдуард был женат на Элеоноре Батлер, которая была жива во время его венчания с Елизаветой. Это превратило её брак в фикцию, а детей — в незаконнорожденных.

А её милые мальчики — юный Эдуард, успевший недолго побыть Эдуардом Пятым, и маленький герцог Йоркский... где они теперь? Они словно канули в небытие. Ходили слухи, что их дядя, Ричард Третий, убил их в Тауэре. Но зачем? Он ведь объявил их бастардами. К чему ему убийство? Что бы с ними ни случилось, они потеряны для неё... её крошки. Она глубоко скорбела о них, ибо, будучи женщиной тщеславной и эгоистичной, матерью она была хорошей и нежно любила своих детей. Повсюду тайны. Ей вспомнились долгие тоскливые дни и холодные бессонные ночи в Убежище в Вестминстере, когда она не знала, доживет ли с семьей до рассвета.

Со временем Ричард сменил гнев на милость. Поговаривали даже, что он женится на юной Елизавете. Пустые сплетни, конечно. Как дядя может жениться на племяннице? Однако именно юной Елизавете суждено было стать спасительницей семьи: теперь Генрих, новый король, взял её в жены. Значит, он не считает её незаконнорожденной... Но если она законна, то законны и юные принцы. И если они живы... по какому праву Генрих занимает трон?

Всё это было слишком запутанно, слишком страшно, чтобы предаваться тяжким думам. Ей до́лжно отринуть прошлое. Она должна твердить себе: «Мы прошли такой путь и теперь находимся в безопасности — насколько вообще можно быть в безопасности в этом грозном, изменчивом мире. Моя дочь — королева Англии. Мои маленькие мальчики потеряны для меня навсегда». Возможно, слухи не лгут, и Ричард действительно убил их в Тауэре, но зачем ему это понадобилось после того, как он объявил их бастардами, она никак не могла взять в толк.

Слишком много тайн; слишком много страданий; но теперь они движутся к светлым временам. Она должна забыть прошлое.

Если родится мальчик, в страну придет умиротворение. Новая династия Тюдоров укрепится, а дитя станет тем живым звеном, что свяжет дома Йорков и Ланкастеров и навсегда положит конец их распрям.

Самое важное сейчас — заботиться о юной королеве и помочь этому драгоценному младенцу появиться на свет. Ждать оставалось целый месяц, а ожидание так утомительно.

В комнату ворвалась Сесилия. Вдовствующая королева уже собиралась отчитать дочь, напомнив ей, что она должна помнить о своем положении не только сестры правящей королевы, но и дочери великого короля Эдуарда, о котором подданные до сих пор скорбят с такой любовью...

Но сейчас было не до лекций о манерах. Сесилия задыхалась от бега.

— Государыня... идемте скорее... моя сестра... У нее боли.

Страх ледяной хваткой сжал сердце Вдовствующей королевы.

— Нет... Не может быть...

Она выбежала из комнаты и помчалась со всех ног в покои дочери.

Одного взгляда на Елизавету было достаточно.

— Зовите повитуху! — крикнула она.

Затем с помощью своих прислужниц она отвела королеву в родильные покои, которые, по счастью, уже были для нее приготовлены.

***

Когда Маргарет, графиня Ричмонд, услышала, что у королевы начались роды, она тотчас направилась в родильные покои. Она сама их готовила, а потому знала, что всё готово и устроено именно так, как должно быть.

Никаких недоразумений быть не должно. Это важнейшее событие, какое только знала страна с момента коронации нового короля.

По приказу матери короля родильная палата, которую она милостиво позволила будущей матери выбрать самой, была увешана богатыми ткаными коврами, закрывавшими даже потолок. Гобелены завешивали окна, не пропуская свет. Так подобает для королевских родов, заявила графиня, и поскольку король принимал её слово во всех подобных вопросах как закон, так тому и быть. Во время родов с королевой должны находиться только женщины, и графиня назначила представительниц своего пола даже на должности дворецкого и пажей, обычно занимаемые мужчинами.

Она знала, что Елизавета Вудвилл хотела бы отменить её приказы, но не смела. Король не питал любви к теще, и та знала, что остается при дворе лишь из милости, поскольку он не мог совсем игнорировать мать своей жены; и всё же ей придется уяснить, что она должна полностью подчиняться его желаниям, если хочет сохранить свое место при дворе, а значит, и желаниям его матери.

Графиня Ричмонд была женщиной весьма решительной. В юности она слыла красавицей — не такой ослепительной, как Елизавета Вудвилл, но всё же женщиной весьма привлекательной. Черты её лица были правильными, безмятежными и настолько строгими, что могли показаться холодными. Она умела держать свои мысли при себе, но в одном можно было не сомневаться — в её полной преданности сыну.

Ей не исполнилось и четырнадцати, когда родился Генрих; к тому времени она уже овдовела, ибо её муж Эдмунд Тюдор умер в ноябре, а сын появился на свет в январе следующего года. Растерянная мать была рада удалиться в замок Пембрук, где деверь Джаспер предложил ей кров. Именно Джаспер стал опекуном младенца и провел его через множество опасностей к нынешнему положению.

Тюдоры были убежденными ланкастерцами, и Маргарет следила за ходом Войны Алой и Белой розы то со страхом, то с надеждой. Смерть Генриха Шестого и его сына расчистила путь для Генриха. Как она надеялась и молилась за его успех, и, разумеется, сама не гнушалась интриг; и вот, наконец, её казавшаяся несбыточной мечта стала явью. Её Генрих — чьи права на трон даже она вынуждена была признать несколько шаткими — высадился в Милфорд-Хейвене и оттуда двинулся к Босвортскому полю, где ему выпала удача положить конец правлению Плантагенетов и начать эру Тюдоров.

Это было драматично; такова военная удача, и Маргарет сыграла в этом свою роль. Генрих не забыл этого и во всем считался с ней. И она была этому рада. Он был серьезным молодым человеком, её Генрих; она была убеждена, что из него выйдет хороший король. Разумеется, выйдет. Ведь он всегда готов прислушаться к матери.

Она критически оглядела другую мать. Она никогда не одобряла Елизавету Вудвилл и всегда полагала, что королю Эдуарду изменил рассудок, когда он женился на ней. Конечно, все знали, что он был сластолюбцем. Тем удивительнее, что он вступил в брак с этой женщиной. Впрочем, это дела давно минувших дней, а Эдуард и его королева подарили стране нынешнюю королеву, очаровательную девушку, которая исполнит свой долг и с которой, Маргарет была уверена, не возникнет хлопот. Более того, этот брак объединил дома Ланкастеров и Йорков, тем самым заставив замолчать ярых йоркистов, желающих свергнуть ланкастерца Генриха с престола. Всё сложилось как нельзя лучше, думала Маргарет.

Но Елизавете Вудвилл придется уяснить, что мать короля управляет королевским двором, а поскольку сейчас важнейшая его часть — это родильные покои, Маргарет будет здесь полновластной хозяйкой.

— Хорошо, — сказала она, — что мы прибыли в Уинчестер заранее, ибо король желает, чтобы дитя родилось именно здесь.

— Я бы предпочла Виндзор, — заметила Елизавета Вудвилл.

— Разумеется, в таких вопросах воля короля — закон. Великий король Артур построил этот замок.

— Как говорят, построил, — перебила Елизавета.

— Король Артур — предок короля.

— О, моя дорогая графиня, так многие приписывают себе родство с Артуром.

— Возможно, но король действительно происходит от него. Он всегда восхищался королем Артуром. Мальчиком он постоянно зачитывался историями о его подвигах и подвигах его рыцарей; а узнав, что скоро станет отцом, сказал: «Я хочу, чтобы мой сын родился в замке Артура». Именно поэтому королева здесь.

— Будем надеяться, что это сын. Никогда нельзя знать наверняка.

— Ваша дочь будет плодовита, я не сомневаюсь. Вы и сами таковой были.

Елизавета самодовольно улыбнулась. В этом она чувствовала превосходство над графиней. Ибо хотя у Маргарет было три мужа, она родила лишь одного ребенка. Правда, этот ребенок стал королем Англии, но ведь и трагический маленький Эдуард Пятый, сын Елизаветы, тоже был им — пусть всего лишь несколько месяцев, прежде чем кануть в таинственную безвестность.

— В родильной палате должно быть хоть немного света, — сказала она.

— Одно окно закрыто не полностью. Этого света ей вполне хватит, — возразила графиня.

Елизавета была раздражена. Учитывая, сколько раз она рожала, она полагала, что смыслит в этом больше, чем мать короля.

— Когда я вспоминаю своего маленького сына... рожденного в Убежище...

— Знаю, но сын короля скоро родится в замке Уинчестер, и именно об этом нам следует думать.

— Миледи, не дурная ли примета говорить о поле ребенка с такой уверенностью?

— Не думаю. Я уверена, что королева носит мальчика. Маленького мальчика... которому так не терпится появиться на свет, что он не может дождаться срока.

— Надеюсь, с Елизаветой всё будет хорошо. Я не люблю преждевременные роды. Мне бы почти хотелось, чтобы они не были преждевременными... чтобы...

Графиня воззрилась на нее с ужасом.

— Неужели вы хотите сказать, что король мог предвосхитить брачные клятвы?.. Вы же не имеете в виду?..

— О нет... нет... Я уверена, он бы никогда так не поступил. Но если дитя родится раньше срока, не будет ли оно слишком... слабым?

— Порой так бывает, но Елизавета — здоровая девушка. Не сомневаюсь: даже если мальчик родится слабым, мы быстро его выходим.

— Что ж, она молода. Будем надеяться, это лишь первый из многих.

Так беседовали две женщины, ожидая первого крика младенца. Елизавета Вудвилл скрывала тревогу. Её дочь недавно перенесла лихорадку, и преждевременные роды беспокоили мать сильнее, чем она готова была признать. Если Елизавета умрет... Нет, об этом нельзя думать. Слишком много несчастий выпало на долю её любимых детей. Елизавета выживет. Она — надежда дома Йорков. Если она умрет, а с ней и дитя, неужели распря вспыхнет вновь? Йоркисты будут готовы согнать ланкастерца с трона. Она знала, что в некоторых кругах Генриха называют «самозванцем», и лишь брак с дочерью дома Йорков делал его власть законной в глазах людей. Стоит родиться ребенку — и дай Бог, чтобы это был мальчик, — один этот факт скрепит союз.

— Елизавета, любимая моя дочь, — молилась она, — живи... живи и подари нам здорового мальчика... ради страны, ради всех нас.

Графиня Ричмонд была уверена в успехе меньше, чем показывала. Преждевременные роды опасны, а это не могло быть ничем иным. Елизавета никогда не завела бы любовника, а Генрих никогда не нарушил бы целомудрия до брака. Нет... нет... дитя идет на месяц раньше срока. Такое случалось и раньше. Главное, чтобы младенец выжил, а Елизавета продолжила рожать детей для страны. Вражда между Йорками и Ланкастерами должна закончиться. Тридцать лет — то затихая, то разгораясь — шли эти войны. Сила короля Эдуарда Четвертого сдерживала их, но стоило ему умереть, как стало ясно, сколь легко они вспыхивают вновь. А теперь... Ланкастеры у власти, но и йоркисты довольны, ибо, хоть король и ланкастерец, королева — из дома Йорков. Идеальное решение, но оно должно устоять. Королева должна оставаться королевой, и должен быть наследник.

Все казалось таким надежным, пока у королевы не начались преждевременные роды.

«Если она умрет, — думала графиня, — и если умрет дитя... что тогда?»

Она наблюдала за Сесилией. Девушка была хороша собой — все дочери Эдуарда Четвертого были красавицами, унаследовавшими от матери великолепные золотые волосы. Вряд ли они могли быть иными, рожденные родителями, которых все признавали самой красивой парой в королевстве.

Если Елизавета умрет, сможет ли Генрих жениться на Сесилии?.. Это будет непросто, но графиня привыкла быть готовой к любому исходу.

***

Тем временем королева ждала рождения ребенка. Схватки теперь накатывали с перерывами. Она чувствовала себя очень плохо и гадала, не суждено ли ей умереть. Она оказалась не готова, когда признаки скорого появления дитя стали очевидны, и теперь была сильно напугана. Еще рано. Срок только через месяц. Её привели в эту темную комнату, и она жаждала света, но это противоречило королевскому этикету, как сказала её свекровь, — а правила в этом доме устанавливала графиня.

Король слушался графиню, а Елизавета должна была слушаться короля. Она не была уверена, любит ли мужа. Он оказался не таким, каким она его представляла. Когда зашла речь о браке, она воображала его романтическим героем. Он должен был прийти, чтобы защитить её от дяди Ричарда — не то чтобы она когда-то сильно боялась дядю. Она помнила, как он навещал отца при жизни и какая привязанность была меж ними, хотя дядя Ричард совсем не походил на её крупного, жизнерадостного и пышущего энергией отца. Тихий, замкнутый, неразговорчивый, предельно серьезный — таков был дядя Ричард. И все же Анна Невилл любила его, а Анна была ей доброй подругой.

По правде сказать, она трепетала перед мужем. Он проявлял к ней нежность и подчеркивал, что рад их браку, но в нем было что-то непостижимое, что-то скрытное... отчужденное. В глубине этих глаз таились секреты, которые ей никогда не узнать. Возможно, думала она, оно и к лучшему.

Она до безумия боялась не родить здорового мальчика, ведь в этом заключался её долг. Оглядываясь назад, она понимала: кажется, именно для этого она и была рождена. Всю жизнь судьба швыряла её то туда, то сюда... Сначала важен был один брак... потом другой. Одно время её прочили сыну Маргариты Анжуйской. Из этого ничего не вышло, потому что он был обручен с Анной Невилл, когда отец Анны, граф Уорик по прозвищу «Делатель королей», переметнулся на сторону врага и перешел к Маргарите Анжуйской, предав своего старого друга и союзника, отца Елизаветы. Позже её суженым стал дофин Франции. Как же высоко она тогда себя ставила! Как и её мать, настаивавшая, чтобы при дворе её называли «мадам дофина».

А потом король Франции решил женить сына на другой, и говорили, что это так подкосило Эдуарда Четвертого, что свело его в могилу. Но в конце концов она здесь... королева Англии.

По крайней мере, эта сторона её жизни устроилась. Теперь ей хотелось жить тихо... в мире... растить множество детей, чтобы заполнить ими свои дни. Этого она желала, и на этот раз её желание совпадало с чаяниями большинства, так что, быть может, у неё есть шанс.

Возможно, она зря боялась своего мужа с холодным взглядом. Возможно, это чувство возникало оттого, что, прожив рядом с таким отцом, как Эдуард Четвертый, она ожидала увидеть мужа под стать ему — веселого, смешливого, красивого, роскошно одетого, очаровывающего всех улыбками и удачными речами. Она вспомнила случай, когда двор посетил лорд Грутхусе и отец пожелал оказать ему честь. Устраивалось множество развлечений, и на одном из балов отец вывел её в круг и танцевал с ней. Должно быть, она казалась крошечной рядом с его огромной фигурой, но какой возвышенной она себя чувствовала — особенно когда танец закончился, и он поднял её на руки у всех на виду и поцеловал. Наверное, это был один из самых счастливых моментов в её жизни. Она помнила свою мать, столь прекрасную, словно существо из иного мира; та наблюдала за этой сценой и ласково улыбалась — о да, самой счастливой девочке при дворе... а может, и во всем мире. Но человек быстро узнает, что счастье мимолетно... вот оно здесь... и нет его... но оно оставляет след... воспоминание, которое можно изредка достать и насладиться его сиянием.

Теперь, лежа в постели в этой темной комнате, окруженная множеством людей, слушая шепот голосов и ожидая нового приступа боли, она не могла отогнать образы прошлого.

Она думала о рождении своего юного брата Эдуарда, что случилось в хмурый ноябрьский день в Убежище в Вестминстере, где она с матерью и сестрами укрывалась от врагов. Ей никогда не забыть того ликования, когда стало известно, что новорожденный — мальчик. Мать тогда сказала: «Это лучшая весть для короля. Теперь он вернет свой трон». Она помнила крещение малыша в том мрачном месте. Не было пышных церемоний, и все же этот мальчик был сыном короля, наследником престола.

Маленький Эдуард, думала она. Где ты теперь? Где мой брат Ричард? Маленький Эдуард, истинный король Англии, что сталось с тобой?

— Нельзя думать о мальчиках, — говорила мать. — Должно быть, они умерли... Это единственное объяснение.

Конечно, это единственное объяснение. Ведь если они живы и не являются незаконнорожденными, как объявил её дядя Ричард, то у Генриха нет прав на трон, а она — ненастоящая королева. А он обязан признать их законными, ибо как король Англии может жениться на бастарде? А она должна быть таковой, если таковыми были её братья.

О таких вещах точно не стоит думать, особенно когда собираешься произвести на свет дитя.

Но мысли продолжали вторгаться... ужасные мысли. Ходил слух, когда её тетка, королева Анна Невилл, жена дяди Ричарда, была при смерти, что она, Елизавета, и Король сговорились отравить её. Это чудовищно. Это нелепо. Дядя Ричард всегда выказывал жене лишь преданность, и никогда, никогда она, Елизавета, не помышляла о браке с ним. С родным дядей! Это преступно. И всё ради того, чтобы стать королевой Англии!

Должно быть, он испытывал тот же ужас, ибо когда королева умерла, он отослал её от двора. Она была почти пленницей в его замке Шериф-Хаттон на севере, так как он знал о тайной помолвке с Генрихом Тюдором.

Такова была её жизнь — её швыряло из одной крайности в другую. Никто не спрашивал её желаний. С ней поступали так, как было удобно им. Сегодня принимают при дворе, балуют и лелеют, а завтра — изгоняют в ссылку, мало чем отличающуюся от тюрьмы.

В Шериф-Хаттоне она много времени проводила с кузеном Эдуардом Уориком, сыном герцога Кларенса — того самого брата её отца, что погиб в лондонском Тауэре, утопленный в бочке мальвазии. Бедный Эдуард, печальна его доля. Ему было всего три года, когда умер отец; мать уже скончалась, и бедный сиротка был счастлив какое-то время под опекой тетки Анны, тогда герцогини Глостер, вскоре ставшей королевой Англии. Было время после смерти сына короля Ричарда, когда Ричард думал сделать юного Эдуарда своим наследником, но мальчик остался в Шериф-Хаттоне. Когда туда прибыла Елизавета, он уже жил там, и между ними завязалась дружба.

Там они были вместе во время роковой битвы при Босворте, изменившей жизни столь многих, в том числе и этих двоих, бывших фактически узниками в Шериф-Хаттоне.

Елизавета прибыла ко двору, чтобы выйти замуж за нового короля; а юного графа Уорика лишь по той причине, что он угрожал положению нового короля, привезли в Лондон и заточили в Тауэр.

Елизавета тревожилась за него; она хотела бы навестить его, спросить мужа — или мать мужа — по какой причине её юный кузен Эдуард заперт в Тауэре. Что он сделал — кроме того, что был сыном герцога Кларенса и, можно сказать, имел права на престол?

Когда она заговорила об этом с Генрихом, в его глазах появилось то холодное, скрытное выражение, которое она начинала узнавать слишком хорошо.

— Ему там лучше всего, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Как сказала графиня Ричмонд: «Король знает, как лучше поступить».

Но это неправильно... неправильно... думала она... держать его в тюрьме только потому, что...

Она гнала эти мысли, но они возвращались: только потому, что у него больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора... После сыновей Эдуарда Четвертого идет сын его брата Джорджа, герцога Кларенса... Но где сыновья Эдуарда Четвертого? Где мои маленькие братья Эдуард и Ричард?

Удивительно, как мысли снова и снова возвращались к этому вопросу.

Но схватки возобновились, и она больше ни о чем не могла думать.

***

Король был на охоте, когда до него дошла тревожная весть, что ребенок вот-вот родится. Он встревожился. Слишком рано. Это должен быть не просто мальчик — он должен выжить. Генрих был уверен: если это случится, его трон устоит.

Это значило для него всё. Он верил, что обладает всеми дарами, необходимыми для правления. Верил, что знает, что нужно Англии, чтобы стать великой страной, и способен этого достичь. Он ненавидел войну, уверенный, что она приносит мало пользы всем участникам. Он видел, что Столетняя война и Война Алой и Белой розы сделали с Англией. Он хотел мира. Хотел торговли. Эдуард Четвертый понимал в этом толк, и было очевидно, что при нем страна процветала. Он хотел поощрять искусства, ибо чувствовал, что они обогащают нацию; хотел копить богатства, ибо полная казна делает страну неуязвимой, а деньги можно пустить на развитие торговли и открытий, что создаст новые рынки. Он мог бы обогатить страну архитектурой и знаниями; налоги, взимаемые с народа, должны идти на процветание, а не растрачиваться на бесполезные войны и прочее тщетное мотовство.

Он знал, чего хочет страна, и знал, что может это дать. Знал он и то, что получил трон благодаря удаче. Битва при Босворте легко могла обернуться иначе и, вероятно, обернулась бы, если бы не предательство брата его отчима, сэра Уильяма Стэнли. И своей матери он был обязан очень многим. Она всегда должна быть рядом... любимая, почитаемая. Что ж, он здесь и намерен остаться; но нельзя забывать, что его положение шатко, ибо омрачено происхождением от бастардов. Многие скажут, что его дед Оуэн Тюдор никогда не был женат на Екатерине Валуа, и потому их дети — бастарды, пусть и наполовину королевской крови. Да и его мать, дочь Джона Бофорта, первого графа Сомерсета, и его единственная наследница, ведущая род от Джона Гонта, не была полностью свободна от пятна незаконнорожденности. Он первым бы признал, что его права на престол весьма призрачны, и именно поэтому он должен быть предельно осторожен и бдителен, дабы те, чьи права весомее, не могли восстать против него.

Его беспокоил Эдуард Уорик, но тот надежно укрыт в Тауэре и там должен оставаться. Какая удача, что единственный законный сын Ричарда Третьего умер. Йоркисты скажут, что наследница трона — Елизавета Йоркская. Что ж, она его жена. Это был единственный возможный брак для него, и он благодарил судьбу, что сумел его устроить. Елизавета не только имела права на трон, но и была хорошей женой. Его мать говорила: «Она принесет тебе много радости и мало хлопот». Это то, что ему нужно. Так у него появилась кроткая Елизавета, законная дочь Эдуарда Четвертого, уже доказавшая свою плодовитость.

Но здесь и крылась причина его тревог. Если законна она, то законны и её братья.

Он не хотел думать о тех мальчиках, что сидели в Тауэре. Он твердил себе, что больше не стоит о них беспокоиться. Ричард сглупил, убрав их с глаз долой после слухов об их смерти. Он совершил пару ошибок за свою жизнь — этот рассудительный Ричард. Доверие к Стэнли было одной из них — и стоило ему короны; а сокрытие принцев во мраке неизвестности стоило ему репутации.

«Я не жесток по натуре, — размышлял Король. — Я не прирожденный убийца. Но порой то, что кажется злодейством, необходимо для блага многих. Тогда оно перестает быть злом. И что такое жизни двух маленьких мальчиков по сравнению с процветанием, благополучием и, возможно, жизнями целого королевства?»

Нужно отбросить неприятные мысли. Это было бы легко, если бы не постоянный страх, что призраки прошлого могут восстать и предстать перед человеком, когда он меньше всего этого ждет; а если этот человек — король, последствия могут быть катастрофическими. Но глупо искать беду там, где она еще не подняла голову. Этим можно заняться, когда настанет час опасности.

Над троном нависла одна серьезная угроза, и исходить она могла от сына Кларенса. Враги Генриха могли решить нанести удар, используя мальчика как знамя. Всегда найдутся те, кто помнит, что Генрих — ланкастерец, а граф Уорик — йоркистский наследник престола, если, конечно, юных сыновей Эдуарда Четвертого и вправду больше нет в живых. Но пока в том нет крайней нужды, мальчик должен жить. Смертей не должно быть слишком много.

Это были тревожные мысли, но думы короля редко бывают иными, и он всегда был к этому готов. Жизнь никогда не была гладкой. Сколько раз он считал, что ей пришел конец? И как же он должен быть благодарен теперь, когда получил шанс исполнить свое предназначение!

Его добрый друг Джон Мортон, епископ Илийский, уверял его, что он — избранник Божий. Мортон должен получить архиепископство Кентерберийское. Он это заслужил, и Генрих собирался пожаловать ему этот сан в следующем месяце. Он был обязан Мортону жизнью и никогда этого не забудет. Он дал себе слово быть беспощадным к врагам, но каждый, кто выказал ему дружбу, должен получить его благодарность.

Дядя Джаспер и Мортон были лучшими друзьями, какие у него когда-либо были — не считая матери, разумеется, но полная преданность для матери естественна... пожалуй, для дяди тоже. Мортон же, не связанный узами крови, стал его величайшим другом.

Впрочем, он многим был обязан своему дяде Джасперу Тюдору. Джаспер хранил верность делу Ланкастеров даже тогда, когда удача вовсе отвернулась от них. Мать рассказывала ему, в какой тревоге она была, оставшись одна с младенцем на руках, и не могла представить, что с ними сталось бы, если бы не дядя Джаспер.

— Я помню день, когда он пришел ко мне, — говорила она сыну. — Он обнял меня. Он сказал, что смотрит на тебя как на священный долг. Тюдоры всегда держались друг друга, и раз ты потерял отца, он сделает для тебя всё, что должен делать отец. Я никогда этого не забывала. И он сделал, Генрих. Он сдержал слово. Никогда не забывай, чем ты обязан дяде Джасперу.

Нет, он никогда не забудет Джаспера. Едва придя к власти, он пожаловал ему титул герцога Бедфорда и сделал членом Тайного совета; он вернул ему графство Пембрук и назначил верховным судьей Южного Уэльса. Нет, он никогда не забудет Джаспера.

Дядя надзирал за его обучением и предоставил ему лучших наставников.

— У нас растет мальчик, — говорил Джаспер, — который любит учение. Грех не дать ему самое лучшее.

Мать полностью разделяла эти чувства, и он с головой ушел в уроки, особенно в истории о королях Артуре и Кадвалладре, которых называл своими предками. Он быстро осознал зыбкость жизни, ибо дядя Джаспер постоянно участвовал в битвах, пока бушевала война: сегодня побеждали Ланкастеры, а завтра — Йорки. После одного тяжелого поражения, когда Генриху было всего пять лет, Джаспер был вынужден бежать в Шотландию; мальчика забрали из замка Пембрук в крепость Харлех, где он оставался в руках ланкастерцев до девяти лет.

Это было страшное время. Генрих возненавидел войну. И будет ненавидеть её всю жизнь. Он не собирался становиться королем-воином, подобно Генриху Пятому или Эдуардам — Первому и Третьему, которые, как ему казалось, искали войны даже тогда, когда в ней не было нужды, и когда для них и их стран было бы куда лучше жить в мире. Того же он не мог сказать о заклятом враге своей семьи, Эдуарде Четвертом, ибо тот сражался лишь тогда, когда война была ему навязана, когда ему приходилось воевать под страхом потери короны. Генрих понимал, что корона — это то, за что стоит сражаться.

Когда ему исполнилось девять, пришел Уильям Герберт и захватил замок Харлех для йоркистов — а с ним и юного Генриха. Так у Генриха появился новый опекун, и он с удивлением обнаружил, что быстро привязался к Гербертам, особенно к леди Герберт, которая обращалась с ним так, как никто прежде, — как с ребенком. Как ни странно, ему это нравилось. Она бранила его, заботилась о его удобствах и была к нему так ласкова, словно он был её родным сыном. Лорду Герберту даровали титул графа Пембрука, отобранный у Джаспера. Генрих и юная Мод Герберт вместе учили уроки, вместе ездили верхом, ссорились и, по правде говоря, находили общество друг друга весьма приятным. Леди Герберт, наблюдая за ними, думала, что однажды их могут связать еще более тесные узы. Затем в войне случился новый поворот. Фортуна переменилась. Новоиспеченный граф Пембрук погиб в битве, Ланкастеры вернули власть, Эдуард Четвертый бежал из страны, а дядя Джаспер вернулся.

Это было очень важное время в жизни юного Генриха, ибо его привезли в Лондон и представили королю Генриху Шестому, единокровному брату его отца, который тепло принял его, похвалил за пригожесть и задумчиво, в своей несколько рассеянной манере, промолвил, что, возможно, со временем корона украсит эту голову.

Именно тогда юный Генрих впервые задумался о возможности стать королем. Он заметил почтение, оказываемое королю; он был в восторге, узнав, что состоит с ним в родстве; вернувшись в Уэльс, он всё больше читал об Артуре и Кадвалладре. Он был одним из них. Однажды он мог стать королем.

Дядя Джаспер в то время был полон больших надежд. Король был милостив к своим родственникам Тюдорам. Было ясно, что он впечатлен — насколько позволял его помутившийся рассудок — и поражен внешностью и ученостью юного Генриха.

— Если он удержится на троне, — говорил Джаспер, — тебя ждет высокое место при дворе, мой мальчик.

Но бедный безумный Генрих не удержался на троне, и вскоре могучий Эдуард вернулся, чтобы заявить права на корону и удержать ее с такой твердостью, которая в сочетании с волей народа, всегда любившего его, ясно показала: Йорк будет торжествовать до тех пор, пока великолепный Эдуард способен обеспечить это.

Эдуард был проницателен. Ему не нравилась мысль о том, что этот мальчик подрастает в Уэльсе.

— Ясно, что здесь нам небезопасно, — сказал дядя Джаспер.

И они отбыли, намереваясь попасть во Францию, но сильный ветер прибил их к берегам Бретани, где их радушно принял герцог Франциск Второй.

Стало очевидно, что это был мудрый шаг, когда Эдуард попросил герцога Бретани выдать ему юного Генриха Тюдора. «Я не намерен делать его пленником, — заявил Эдуард. — Я хотел бы устроить его брак с одной из моих дочерей».

Джаспер рассмеялся в голос, услышав это, и решил, что они останутся в Бретани до тех пор, пока в Англии не воцарится, как он выразился, более здоровый климат.

Генрих часто думал, что одна из самых печальных вещей, какая может случиться с человеком, — это изгнание из родной страны. Дай Бог, чтобы с ним этого больше никогда не случилось.

Его бы не было здесь сегодня, если бы не Джон Мортон. Каким верным другом он оказался — готовым трудиться ради общего дела и рисковать жизнью! Джону Мортону довелось пережить нелегкие времена. Несмотря на приверженность Ланкастерам, он сумел завоевать доверие короля Эдуарда. Какими же глупцами бывают люди — даже великие люди. И Эдуард, и Ричард, которых он готов был признать мудрыми во многих отношениях, оказались глупцами. Они, казалось, никогда не сомневались в верности своего окружения; достаточно было человеку заявить о дружбе, чтобы эти короли поверили ему на слово. Король Генрих Седьмой никогда не попадется на эту удочку. Он не доверится никому, кто не доказал свою преданность, — да и тогда не до конца. Матери он доверил бы жизнь; и Мортону, пожалуй, тоже, но даже ему — не полностью. Он всегда будет помнить о доверии Ричарда к Стэнли. Как можно было быть таким глупцом! Этот безрассудный поступок лишил его короны — или, по крайней мере, способствовал этому.

Итак, Эдуард доверял Мортону и сделал его своим душеприказчиком, и как епископ Илийский Мортон занимал прочное положение, когда Эдуард скончался. И все же Ричард подозревал его. Разве не его арестовали на том знаменитом совете в Тауэре, когда Гастингс лишился головы? Но что сделал Ричард? Передал епископа под надзор Бекингема. Как Ричард мог так долго доверять Бекингему!

Чем чаще он оглядывался в прошлое, тем яснее видел: король должен быть настороже; он должен подозревать всех и не ослаблять бдительности, неуклонно следуя своей цели, а те, кто стоит между ним и троном, должны быть в свое время устранены. Не только ради Генриха Тюдора, но ради мира и процветания страны.

Будь бдителен даже с такими добрыми друзьями, как Мортон, который однажды спас ему жизнь. Он никогда этого не забудет, он вознаградит Мортона, но будет осторожен со всеми.

Да, даже с Мортоном, хотя именно он предупредил его, когда Ричард задумал схватить его в Бретани, и тем самым позволил вовремя бежать во Францию. Он был обязан Мортону жизнью. Из-под надзора Бекингема Мортон бежал в Или, а оттуда во Фландрию, где присоединился к Генриху с планами высадки — того завоевания, которое должно было принести Генриху королевство.

И вот он здесь... женат на Елизавете, наследнице Йорков, в ожидании рождения сына.

Кто знает, быть может, в это самое мгновение дитя уже появилось на свет.

Он пришпорил коня и во весь опор помчался в Уинчестер.

***

Королева откинулась на подушки, измученная и торжествующая. Всё закончилось. Она услышала крик своего ребенка, и графиня Ричмонд стояла у её ложа, держа младенца.

— Мальчик! — воскликнула она. — Достаточно здоровый... хоть и маленький, чего и следовало ожидать, раз он появился на месяц раньше срока.

— Мальчик, — повторила Королева, протягивая руки.

— Лишь на пару мгновений, милая, — сказала графиня. — Тебе нельзя утомляться. Мы должны поставить тебя на ноги как можно скорее. Таков будет приказ короля.

— Где Король?

— Он скоро будет здесь. Мне не терпится увидеть его лицо, когда он узнает, что у нас мальчик.

Королева увидела мать, стоящую рядом, и улыбнулась ей.

— Дражайшая матушка, — произнесла она.

Вдовствующая королева опустилась на колени у кровати.

— У нас есть мальчик, родная моя, — сказала она. — Чудесный малыш. Мы должны назвать его Эдуардом в честь твоего отца. И помолимся, чтобы он стал таким же, как его дед.

Королева кивнула и взглянула на ребенка. Но свекровь уже уносила его.

— Королеве следует побыть с ребенком, — вмешалась Елизавета Вудвилл. — Он станет для нее утешением.

— Королева уже утешена знанием того, что у нее есть сын. Сейчас она истощена, и ей лучше поспать.

Графиня подала знак няне:

— Забери ребенка. — И тут же добавила: — Я слышу шум приезда. Король здесь.

Она поспешила прочь из комнаты встречать его. Ей хотелось сообщить ему первой.

Он был там, полный нетерпения и тревоги. Она склонилась в поклоне. Она никогда не забывала о почтении, причитающемся королю. Елизавета Вудвилл говорила, что та при любой возможности напоминала себе и остальным, что он — Король, и предостерегала всех не забывать об этом.

Он смотрел на нее с ожиданием.

— Всё хорошо, — сказала она. — У нас дитя... — Она не удержалась и повременила с главным известием, возможно, чувствуя, что несколько мгновений тревоги сделают новость еще более радостной.

— Здоровое, — продолжила она, — сильное, совершенное во всех отношениях, — всё еще продлевая ожидание. И наконец, выдохнула: — Мальчик. Сын мой, у нас мальчик.

Его переполнили радость и облегчение.

— И с ним всё благополучно?

— Он мал... ведь это восьмимесячное дитя. Но мы скоро это исправим.

— Мальчик, — проговорил он. — Мы назовем его Артуром.

— Достойное имя. Мать королевы уже предлагала Эдуарда.

Король покачал головой. Эдуард? Ни за что Эдуард. Напоминать всем о том великом статном короле, которого они любят теперь, после смерти, еще сильнее, чем при жизни, хотя и тогда они его обожали! Эдуард — чтобы напоминать им о том маленьком принце, что сгинул в Тауэре?!

Никогда.

— Я должен увидеть мальчика, — сказал он.

— Идем.

Она повела его наверх, в родильные покои. К её досаде, ребенок был на руках у королевы. Эта Вудвилл, должно быть, отменила её приказы, как только она спустилась встречать короля. С этим придется что-то делать, но сейчас не время.

Король подошел к ложу и с изумлением посмотрел на ребенка.

Королева улыбалась ему. Он улыбнулся ей.

— Я счастлив, — сказал он.

— Это чудесно, — тихо ответила Королева. — Я не смела надеяться на такую радость.

— У нас есть мальчик... наш первенец. Теперь вы должны поскорее поправиться.

Это прозвучало почти так: «Нам скоро понадобится еще один, так что не теряйте времени на выздоровление».

Глаза его были холодны. Её, выросшую в любящей семье, где проявления нежности были привычны, отталкивала холодность мужа. Даже в такой момент он полностью владел своими чувствами. Он был рад, что она благополучно разрешилась и у них родился сын, но лишь потому, что было бы крайне неудобно, если бы она умерла; разумеется, сын и живая жена-йоркистка — вот что ему требовалось для полного укрепления своей власти.

Она сказала:

— Разве он не прекрасен? В нем есть черты моего отца.

Король покачал головой. Как это краснолицее сморщенное создание могло хоть сколько-нибудь походить на великолепного Эдуарда?

— Нам стоит назвать его Эдуардом, — сказала Елизавета Вудвилл. — Хорошее имя для сына короля.

— Нет, он будет Артуром, — ответил Генрих. — Он рожден в замке Артура. Я веду свой род от Артура. Так будут звать моего сына. Артур.

— Я так и думала, — сказала графиня. — Идем, маленький Артур. Твоей матери нужно отдохнуть.

Бросив торжествующий взгляд на Вдовствующую королеву, графиня забрала ребенка из рук матери и передала его няне.

Всё сложилось весьма удачно. У них есть сын. Страна будет ликовать, а Елизавета Вудвилл и её дочь в очередной раз усвоили, что должны подчиняться желаниям и приказам короля и его матери.