Бремя короны

Генрих, герцог Йоркский

В детских комнатах Элтемского дворца королевские дети играли в свои игры и корпели над уроками, не ведая, что их жизни могут круто измениться в считанные дни, если враги их отца добьются успеха.

Несмотря на то, что он был самым младшим и ему исполнилось всего три года, Генрих уже давал о себе знать. Артур, старше его на пять лет, был тихим и прилежным мальчиком, редко заявлявшим о себе и оставлявшим своей сестре Маргарите и юному Генриху сражаться друг с другом за верховенство. Пятилетняя Маргарита выказывала признаки сильного характера, под стать трехлетнему Генриху, который пускал своего бронзового коня на скрипучих колесах стрелой через всю детскую в погоню за любым, кто его обидел. Он любил этого коня, ибо на нем восседал рыцарь с копьем и щитом, и Генрих всегда видел себя этим рыцарем, бесстрашным, готовым атаковать врагов; к тому же это давало некое утешение в темноте. Маргарита много раз жаловалась Анне Оксенбридж, чьей обязанностью было присматривать за Генрихом, что брат ободрал ей ноги своим глупым старым конем.

Анна журила Генриха мягко, так что это и бранью-то не назовешь. Генрих знал: стоит только уткнуться лицом в её юбки и состроить скорбную мину, как она тут же подхватит его на руки и начнет голубить. Ему нравилось ласкаться к Анне; она была теплой, мягкой, с огромной грудью, из которой он сосал молоко во младенчестве. Её выбрали за молодость и здоровье, за широкие бедра и пышную грудь, за лицо — кровь с молоком, свидетельствовавшее о крепком здоровье. Генрих, конечно, знал, что она всего лишь няня, а его мать — королева, леди столь благородная, что ей не пристало возиться с детьми в детских. Но дети в детских вырастают, и когда это происходит, они становятся такими же важными особами, как его мать и отец.

Этого дня нужно было ждать. А пока ему приходилось править в детской. Это было бы нетрудно, если бы не соперница Маргарита, которая умела визжать так же громко, как он, лягаться и добиваться своего лестью ничуть не хуже. Об Артуре беспокоиться не приходилось. Хотя он был большим и взрослым, он никогда не слушал их ссор и не участвовал в них; он всегда был кротким и стремился лишь учить уроки.

— Твой брат Артур — хороший мальчик, — говорила Анна. — Почему бы тебе не попробовать стать больше похожим на Принца Уэльского?

— Это я должен быть Принцем Уэльским, — заявлял Генрих.

— Ну-ну, глупости. Артур старше тебя. Это его право.

— На самом деле это мое право...

— Ишь какая гордыня! — восклицала Анна, целуя его. — А теперь постарайся быть паинькой и не пускай своего коня таранить Маргариту. Ты делаешь ей очень больно.

— Я рад.

— Ну, это уж совсем дурно.

— Я дурной. Я хочу быть дурным. Я буду делать больно Маргарите своим конем. Моему рыцарю она не нравится. И Артур ему не нравится. Он считает, что Принцем Уэльским должен быть я.

— Ай-яй-яй! — качала головой Анна; но позже он слышал, как она говорила одной из горничных: «У нашего юного Генриха самомнение будь здоров. Сдается мне, он ревнует к брату. Я вечно твержу ему, что он должен быть больше похож на Артура. И благодарю Деву Марию, что это не так».

Генрих навострил уши. Женское коварство! Разве Анна не твердила ему постоянно, чтобы он был хорошим и тихим, как Артур, и учил уроки — а теперь она благодарит Деву, что он не такой! Это было интересно.

— Слабый, — шептала Анна. — Весь в мать.

— Не думаю, что он заживется на этом свете.

— Меня бы это совсем не удивило. Хорошо, что у нас есть юный Генрих.

— Вот уж где крепыш. Говорят, он пошел в деда, короля Эдуарда. Я его никогда не видела, но слышала, что он был большим, высоким и красивее всех на свете.

— Полагаю, так оно и есть, и юный Генрих станет таким же. Жаль, что он не родился первым... Какой бы из него вышел король!

— Ну... кто знает?..

— Тсс! Нельзя так говорить. Королева подумает, что мы желаем зла её первенцу.

— Боже упаси. Он славный мальчик.

— С ним легче управляться, чем с юным Генрихом, уж поверь мне.

— Ну что ж, им можно гордиться... хоть он и сущее наказание.

«Сущее наказание» удалился, размышляя над услышанным. В его сердце начала расти обида. Со стороны Бога было весьма нелюбезно не сделать его старшим — более чем нелюбезно, просто глупо, ведь ясно, что из него получился бы куда лучший король, чем из Артура.

Он быстро рос и был крупным ребенком. Втайне он радовался, понимая, что догоняет Артура. Артур был щуплым и хилым; Генрих же был не столько толстым, сколько коренастым и крепким; у него было личико херувима с кожей, словно молоко и розы, тогда как лицо Артура было худоватым и бледным. Рыжеватые волосы Генриха были густыми и пышными, волосы Артура казались куда менее живыми. Маргарита была очень похожа на Генриха. Крикливая и требовательная, она вечно создавала вокруг себя суматоху и постоянно спорила с няньками, желая сделать что-то запретное.

Генрих чувствовал, что детская была бы куда более счастливым местом без Маргариты — да и без Артура, если на то пошло. Он бы предпочел детскую, где он был бы самым старшим, а с ним, возможно, пара братьев и сестер, которые смотрели бы на него снизу вверх, словно он уже король.

Ему нравилось покидать Элтемский дворец, что случалось раз или два, когда он ездил навестить родителей в Вестминстер. Он ехал верхом на своей покойной лошадке — которую вел под уздцы сквайр — и народу он нравился. Они приветствовали его дикими криками — его больше, чем остальных, он был в этом уверен — а он улыбался им и махал рукой, и ему казалось, что отец был весьма им доволен. Он считал досадным, что им приходилось возвращаться в Элтем; это был приятный дворец, но вдали от всего особенно захватывающего. Хотя он находился всего в восьми милях от Лондона, он был отрезан от мира. Переезжая по подъемному мосту через очень глубокий ров, Генрих чувствовал, что оставляет увлекательный мир позади. Стены были такими высокими, арка такой величественной; он чувствовал себя запертым среди этих серых камней и жаждал стать старше, чтобы отправиться ко Двору и слушать, как ликует народ при его появлении.

Он сидел за столом с братом и сестрой.

Артуру постоянно твердили:

— Ну же, милорд, вы должны это съесть. Иначе никогда не вырастете большим и сильным мальчиком.

Генриха уговаривать не требовалось. Он всегда мог съесть всю говядину или баранину, которую перед ним ставили; он всегда просил наполнить его оловянную кружку элем, который им давали пить. Воды им никогда не давали; это могло быть опасно. Он любил хорошее мясо со специями куда больше, чем соленую рыбу по пятницам, и, по правде говоря, недолюбливал пятницы из-за рыбы, ибо еда значила для него очень много.

Трапезы были настоящей церемонией. Ими руководили сквайры, хорошо подходящие для этой задачи, ибо принцев надлежало учить вести себя за столом чинно и не набрасываться на еду, как хищные волки. Нельзя было выказывать слишком большого интереса к пище — так поступают лишь нуждающиеся. Они должны были мыть руки до и после еды; должны были изящно орудовать ножом и брать еду правильными пальцами. Даже омовение рук было ритуалом: один из кравчих подносил чашу, затем вставал на колени и лил воду на руки Генриха, пока другой слуга стоял наготове с полотенцем, чтобы их вытереть.

Труднее всего было выказать безразличие к еде. Этого Генрих чувствовать не мог, ибо всегда был зверски голоден.

***

Шел сентябрь, прошло около трех месяцев после третьего дня рождения Генриха, когда во Дворец прибыли гонцы. Они возвестили, что через несколько дней Король и Королева посетят Элтем.

Обитатели дворца пребывали в возбуждении, смешанном по большей части со страхом. Все они трепетали перед Королем, ибо, хотя он редко разговаривал с кем-либо из них, если он замечал что-то, что вызывало его неодобрение, следовала жалоба; и то, что она высказывалась не в присутствии виновного, делало ситуацию еще хуже, так как не было возможности оправдаться.

Королева была прекрасной, кроткой леди, но считались только с Королем.

Генрих стоял у окна детской вместе с Артуром и Маргаритой, когда кавалькада въехала в большой двор. Он видел великолепно убранных лошадей и слуг Короля в их зелено-белых ливреях, смешавшихся со слугами Королевы в пурпурном и синем. Это было захватывающе. Генрих запрыгал от восторга.

— Стой смирно, Генрих, — поучала Маргарита. — Ты ведешь себя как конюх.

Маленькие голубые глазки Генриха сузились. Он бы с удовольствием пустил своего бронзового коня с рыцарем прямо на нее. Но сейчас было не время для мести, поэтому он лишь сердито нахмурился, что её ничуть не смутило, и она рассмеялась над ним, сказав:

— Теперь ты выглядишь совсем уродливым!

Как будто он когда-либо был таким! Как будто он мог таким быть! Сколько раз он слышал, как слуги говорили, что он — копия деда Эдуарда, а тот был одним из самых красивых мужчин в Англии.

В детскую вбежала Анна Оксенбридж, окинув их всех тревожным взглядом. Здесь же был наставник Артура и другие воспитатели и слуги, потому что настало время детям спускаться и приветствовать родителей.

Артур повел их в большой зал.

Они знали, что должны делать. Им надлежало поклониться Королю и Королеве и ждать, пока к ним не обратятся.

Король разочаровал Генриха. Он не выглядел как король. Генрих хотел бы видеть отца в пурпурном бархате и горностае, с золотой короной на голове.

«Когда я стану Королем... — подумал он, и тут же бросил виноватый взгляд на Артура. — Если я буду Королем, я всегда буду выглядеть великолепно. А отец смахивает на простого сквайра или лорда, выехавшего на охоту». Королева же была прекрасна — словно картинка, довольно отстраненная, с полным, почти ничего не выражающим лицом и некой тоской в глазах, которую дети не понимали.

Король наблюдал за ними, проверяя, правильно ли они себя ведут, и когда первая церемония приветствия закончилась, все почувствовали себя немного свободнее.

Тотчас подали угощение. Артур прислуживал Королю, а затем Королеве, подавая вино и пирожные. Королева усадила Маргариту и Генриха подле себя... по одному с каждой стороны, и Генрих подумал, как она красива, и преисполнился гордости за нее. Он всё сравнивал её с Анной Оксенбридж. Анна была вовсе не так красива... но почему-то он бы возненавидел, если бы Анну отослали прочь, тогда как отъезд Королевы расстроил бы его не сильно, разве что первый день-другой, да и то лишь потому, что это означало бы конец всему веселью королевского визита.

Королева расспрашивала, чем они занимаются. Маргарита пыталась говорить без умолку, но Генрих этого не допустил. Вокруг Королевы стоял целый гомон, в отличие от того, что происходило с Королем и Артуром, которым, казалось, трудно поддерживать беседу.

Наконец и эта церемония завершилась, и Король с Королевой удалились в свои покои, а дети вернулись в детскую ожидать следующего вызова — к обеду; поскольку они должны были трапезничать с царственными родителями, наставники надеялись, что они не забудут всё, чему их учили касательно омовения рук и правильной манеры есть.

Артуру, разумеется, отдавалось предпочтение; именно он держал чашу, пока мыли руки Короля; затем он сел рядом с Королем, и вновь потек этот неловкий разговор. Бедный Артур, он лишь желал, чтобы это испытание поскорее закончилось.

Все обрадовались, когда привели акробатов, путешествовавших с Королем для его развлечения. Суровое лицо Короля смягчилось в улыбке, когда он наблюдал за ними, а юный Генрих так разволновался, что вскочил и попытался подражать им, чем вызвал всеобщее веселье и даже заставил Короля рассмеяться вслух.

Потом был королевский шут по имени Пэтч, который наговорил много такого, что всех смешило, и был на самом деле весьма непочтителен к Королю, чего Генрих понять не мог, пока позже не узнал, что это особая привилегия шутов, которых никто не воспринимает всерьез.

«Будь я королем, — подумал он, — я бы никому не позволил говорить обо мне непочтительно, шут он или нет».

С тех пор как он подслушал тот разговор, он все больше думал о том, что бы он сделал, будь он королем.

Он удивился, когда Король велел ему подойти и сесть рядом. Отец очень внимательно изучал его.

— Ты, должно быть, гадаешь, почему Королева и я приехали в Элтем.

— Чтобы увидеть меня... и Артура с Маргаритой.

— Да, это так. Но есть и особая причина, и она касается тебя, сын мой.

Глаза Генриха сияли от возбуждения; маленький рот расплылся в улыбке.

— Я окажу тебе честь, Генрих. Я дарую тебе титул. Ты должен быть достоин его.

— Я буду, милорд, — твердо сказал Генрих.

— Верю, что будешь. Ты станешь герцогом Йоркским.

— А нельзя мне быть Принцем Уэльским?

— Что ты имеешь в виду? Артур — Принц Уэльский.

— Ему не очень-то нравится быть Принцем Уэльским. А мне бы...

Улыбка Короля стала немного холодной.

— Ты не должен говорить подобные вещи. Принц Уэльский есть, и он останется Принцем Уэльским, пока не станет Королем. Тебе придется уяснить эти вещи. Ты будешь герцогом Йоркским, что по рангу и почестям следует сразу за Принцем Уэльским.

Генрих притих. Он выдал свои мечты. Это было глупо.

Хоть он и надеялся однажды стать Королем, он знал, что никому нельзя об этом рассказывать.

— Что я должен делать, милорд? — спросил он.

— Тебе скажут, и у тебя будет время выучить, что делать. Это важнейшая церемония, и я хочу, чтобы ты был достоин её.

Генрих серьезно кивнул.

— Вот так, сын мой, — сказал отец, — такова цель нашего визита... оказать тебе честь.

Это было весьма приятно, но лишь на мгновение Генрих пожелал, чтобы родители приехали просто повидать его... а не только сообщить о том, что он должен сделать, пусть это и такая честь.

Король отпустил его, и он вернулся на свое место рядом с Королевой. Маргарита смотрела с ревнивой завистью, и он не удержался и крикнул:

— Я буду герцогом Йоркским! Мне окажут честь.

Он посмотрел на мать. Повинуясь порыву, он уткнулся лицом в её юбки. Он почувствовал, как его схватили прохладные руки. Это был один из кравчих. Мать улыбалась, но не сделала попытки коснуться его. Маргарита выглядела довольной: это означало, что он повел себя совершенно неподобающе. Король притворился, что не заметил его поступка, но Король видел всё. Ему еще припомнят это.

Радость его померкла. Тогда он понял, что хотел, чтобы мать взъерошила ему волосы, как это делала Анна Оксенбридж, подхватила на руки, прижала к груди и сказала, что, несмотря на всю свою дерзость, он всего лишь малыш.

Он был рад, когда кувыркания и выходки шута прекратились, и он смог пойти в детскую. Анна ждала его. Он подбежал к ней и обхватил её колени.

— Анна, Анна, я буду герцогом Йоркским!

Его подхватили и сжали в сильных объятиях. Он зарылся лицом в её большую мягкую грудь.

— Ну-ну, — сказала она, — тебе придется следить за манерами, не так ли?

Она смеялась. Он спросил:

— Ты рада, Анна? Ты довольна?

Она некоторое время молчала. Затем произнесла:

— Нет... Думаю, я хочу, чтобы ты оставался моим малышом...

Тогда он снова положил голову ей на грудь и прижался к ней. Ему стало спокойно.

***

Стоял золотой октябрьский день, когда они пришли готовить его к великому событию. Его облачили в бархат, надели шапочку на густые рыжеватые волосы, а на шею повесили тяжелую золотую цепь; его щеки розовели сильнее обычного, ибо он был очень взволнован.

Его наставник по верховой езде испытывал некоторые сомнения. Мальчик был слишком юн для езды верхом, но считалось, что он достаточно искусен, чтобы управиться с небольшой смирной лошадкой; а народ, разумеется, будет от него в восторге. Король сказал, что пришло время показать им: есть один герцог Йоркский, и только один, и он сын Генриха Тюдора здесь, в Лондоне, а не лживый самозванец, прячущийся на континенте.

Так юный Генрих въехал верхом в Лондон, где мэр, олдермены и сановники городских гильдий ждали, чтобы поприветствовать его. Люди толпились на улицах, и, видя этого прекрасного маленького мальчика, так уверенно сидящего на лошади и отвечающего на приветствия со столь царственной серьезностью, они ревели от восторга.

В Вестминстере Король ждал сына, и, увидев его, поздравил себя с этим ходом. Мало кто мог сделать для него больше, чем этот прекрасный ребенок в столь опасный момент, когда новости с континента становились всё мрачнее и было ясно, что люди в Англии замешаны в заговоре. В глазах отца мелькнула теплота, но юный Генрих был слишком занят своей ролью, чтобы заметить это.

Последнюю неделю его постоянно муштровали, дабы он не преминул сделать то, чего от него ждали, и он всем сердцем наслаждался происходящим. Это был его день. И пусть Артур — Принц Уэльский, но самым важным сыном Короля в это время был Генрих.

Первой его задачей было участие в церемонии омовения рук Короля. Было решено, что именно он будет стоять с полотенцем. Но подавая его, он должен был опуститься на колени, и его немного качнуло. Однако Король улыбнулся ему, и мальчик поверил, что исполнил свой долг с изяществом. Теперь он мог сесть и поесть — будучи очень осторожным в манерах — и даже в такой момент аппетит ему не изменил.

Затем его отвели в небольшую комнату, где обнажили и усадили в теплую ванну, благоухающую травами. Он знал, что это церемония очищения, через которую проходят все рыцари.

Сидя в воде, он слушал наставления, которые зачитывал лорд Оксфорд, объясняя ему, чего требует рыцарское звание. Он должен хранить верность Церкви, защищать вдов и девиц, а превыше всего — любить Короля и служить ему всем сердцем.

Король опустил руку в воду и, начертав знак креста на теле юного Генриха, поцеловал это место.

После этого мальчика вынули из ванны и облачили в одеяние из грубой ткани, которая раздражала кожу. Затем ему позволили удалиться в свои покои, хотя остальные рыцари, участвовавшие в церемонии, должны были провести ночь в молитве в часовне.

Он с радостью сбросил грубое одеяние и пришел в восторг, когда на следующий день его одели в шелка, которые по сравнению с вчерашней дерюгой казались восхитительно мягкими. В часовне рыцари уже ждали, чтобы проводить его в Звездную палату, где один из них, сэр Уильям Сэндс, поднял его на руки и отнес в Королевский зал, где ожидал Король.

Король повелел двум знатнейшим пэрам королевства надеть шпоры на ноги маленького мальчика; герцог Бекингем закрепил правую, а маркиз Дорсет — левую, тогда как сам Король опоясал мальчика мечом. Теперь он был экипирован как рыцарь — пусть и совсем крошечный, но преисполненный великой гордости.

Король поцеловал его и сказал:

— Будь добрым рыцарем, сын мой.

Затем он поднял его и поставил на стол, и, когда мальчик встал там со своими новообретенными мечом и шпорами, все разразились приветственными криками.

Теперь он был Рыцарем Бани.

Но Король желал даровать ему еще более высокий титул, и на следующий день состоялась новая церемония.

Она была куда более впечатляющей, ибо Король был в парадной мантии и короне; он собственноручно одел юного Генриха в бархатную мантию темно-малинового цвета, отороченную беличьим мехом, и возложил на него венец и меч.

Теперь он стал герцогом Йоркским.

После этого наступило некоторое разочарование, ибо, хотя в честь его возвышения устраивались турниры и празднества, взрослые, казалось, забыли, что он — центр всего происходящего. Теперь, когда он исполнил свою роль, его снова воспринимали как маленького мальчика. Правда, ему позволили сидеть в королевской ложе и смотреть, как рыцари сшибаются друг с другом, но Маргарита и Артур тоже были там; и когда раздавали призы победителям, награждал их не он, а Маргарита.

Какой же самодовольной она выглядела, когда рыцари подходили по одному и преклоняли перед ней колени. Она не удержалась и оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что Генрих смотрит. Она словно говорила: «Я знаю, ты проехал верхом через город, и все тебе рукоплескали, но посмотри на меня сейчас. Все они стоят передо мной на коленях».

Это раздражало, и он сердито нахмурился, глядя на неё, но как она ни старалась, она не могла отнять у него воспоминание о всех тех людях, что улыбались и приветствовали его, явно думая о том, какая он важная персона.

Он хотел, чтобы это поклонение продолжалось, и всё больше жалел, что не родился старшим. Он был уверен, что народ предпочел бы его Артуру.

Как судьба могла быть столь слепа?

***

Сразу после Рождества в Англию прибыл сэр Роберт Клиффорд и явился к Королю во дворец в Тауэре, где тот в то время разместил свою резиденцию.

Как только Генрих узнал о его прибытии, он принял его.

Мужчина низко поклонился.

— Итак, — сказал Король, — вы вернулись.

— Милорд, я больше ничего не могу сделать на вашей службе. Я полагаю, что заговорщики узнали о моих действиях. У меня есть новости о человеке из вашего окружения, который является предателем, и я счел, что должен сообщить вам это лично, ибо бумаге такое доверить нельзя.

— Понимаю, — сказал Король. — Продолжайте.

— Я хотел бы напомнить вам, Сир, о вашем обещании.

— Да-да, полное помилование. Оно ваше.

— И пятьсот фунтов за мои услуги.

— Вы их получите. Расскажите мне об этом предателе.

— Боюсь, вы будете склонны мне не поверить, ибо это касается человека очень близкого к вам... даже родственника.

Король нетерпеливо постучал пальцами, но сэр Роберт всё ещё колебался; Генрих не был уверен, хотел ли тот придать своему разоблачению больший вес или же страшился королевского гнева из-за того, что собирался открыть.

— Ну же, ну же, Клиффорд. Говорите.

— Милорд, сэр Уильям Стэнли в сговоре с Перкином Уорбеком.

— Стэнли! Невозможно.

— Я боялся, что вы так воспримете это, милорд. Но это правда. У меня есть доказательства. Письма, написанные его рукой. Он готов предложить свою помощь самозванцу, когда тот высадится в Англии.

Генрих молчал. Он не хотел в это верить. Только не Уильям Стэнли... брат его отчима! Боже упаси, как глубоко пустила корни эта зараза! С тех пор как он услышал имя Перкина Уорбека, он едва ли спал спокойно хоть одну ночь.

— Позвольте мне, Сир, — сказал Клиффорд. — Я могу предоставить вам неопровержимые улики, и, зная, что вам будет трудно поверить в вероломство этого человека, я принес их с собой.

Король протянул руку.

Он уставился на бумагу. Почерк Стэнли. Измена Стэнли! В этом не могло быть сомнений.

Ему стало дурно от отвращения и гнева. Если бы он не увидел это собственными глазами, он бы никогда не поверил. Стэнли! Что скажет матушка? Что скажет отчим? Это ужасно. Это предательство худшего толка.

— Милорд, теперь вы мне верите?

— Я верю вам, сэр Роберт. Вы проделали хорошую работу. Жаль, что вначале вы готовы были предать меня.

— Ошибка, Сир, за которую я молю о прощении, коем вы меня уже пожаловали. Я осознал свою ошибку и пожелал исправить свои заблуждения... что, я уверен, при вашей любви к истине и справедливости, вы с готовностью признаете исполненным.

За пятьсот фунтов и помилование! Как же тревожно тому, кто носит корону! Неужели так должно быть всегда? Неужели те, кому он доверяет больше всех, должны предавать его?

— Вы хорошо потрудились, — сказал он. — Вам выплатят ваши пятьсот фунтов. Оставьте эти бумаги мне... Можете идти к моему казначею и взять от меня ордер на пятьсот фунтов, которые вам выплатят немедленно. Затем можете идти.

— Благодарю вас, милорд. Служить вам было для меня удовольствием.

— Ступайте, — холодно произнес Король.

Несколько секунд он сидел молча. Где-то в этом самом дворце сэр Уильям Стэнли готовится к вечернему увеселению, даже не подозревая, что его вероломство раскрыто. Генрих был рад, что приехал в Тауэр. Стэнли можно будет препроводить в камеру без лишнего шума.

Он послал за стражей.

— Арестуйте сэра Уильяма Стэнли, — приказал он, — и отведите его в темницу. Убедитесь, что он надежно охраняется.

Гвардейцы были поражены. Они замешкались, гадая, правильно ли расслышали.

Король произнес, и голос его был ледяным:

— Таков мой приказ. Сэра Уильяма Стэнли надлежит без промедления препроводить в темницу. Содержать его под строгим надзором.

Люди поклонились и вышли. Генрих несколько мгновений сидел, глядя в пустоту; лицо его прорезали морщины отчаянной скорби.

***

Король дал знак тюремщику открыть дверь камеры. Он вошел внутрь. Стэнли резко обернулся и вскрикнул, увидев, кто его посетитель. Он упал на колени и попытался взять Короля за руку.

— Милорд... Сир... Я не понимаю.

— Встаньте, Стэнли, — сказал Король. — Увы, я понимаю всё слишком хорошо.

— Милорд, молю вас, скажите мне, в чем меня обвиняют.

— В предательстве, Стэнли.

— Предательство? Я... Ваш верный слуга...

— Увы, мой неверный слуга. Покончим с притворством. Я знаю, что вы вели переписку с самозванцем Перкином Уорбеком. Я видел ваши письма...

Потрясенное молчание Стэнли провозгласило бы его вину, если бы в том была нужда. Но нужды не было. Генрих ничуть не сомневался. Ему всё стало совершенно ясно.

— Милорд... я думал... разузнать побольше об этом человеке...

Старая отговорка! Она никогда не срабатывала. Он собирался сказать: «Я притворялся, что я на другой стороне, ради вашей службы. Я хотел узнать, что они планируют, чтобы представить вам свои находки».

— Это бесполезно, Стэнли, я знаю всё. Неужели вы воображаете, что пока у вас там есть друзья, у меня их нет? Мои добрые слуги работали на меня, Стэнли, пока мои неверные слуги работали против меня. Поначалу я не мог в это поверить. Вы... Стэнли... Ваш брат — мой собственный отчим. Моя матушка будет глубоко огорчена. Полагаю, вашему брату будет стыдно.

Стэнли закрыл лицо руками.

— Как и мне, милорд... как и мне...

— Возможно, мне следовало подозревать вас. Вы всегда были перебежчиком.

Стэнли ответил с некоторой твердостью:

— Ах, милорд, вы кое-чем обязаны этому. Разве вы забыли Босвортское поле?

— Я не забыл, Стэнли, что вы начинали с Ричардом, а когда битва обернулась против него, сменили сторону.

— И решил исход дня в вашу пользу, милорд.

— В этом, может, что-то и есть. Но никогда нельзя доверять перебежчику. Итак, теперь вы готовы предложить свои услуги Перкину. Разве он обещал щедро заплатить вам? Я наградил вас, не так ли? Разве я не признал свой долг перед вами? Вы были моим лордом-камергером, рыцарем ордена Подвязки. Разве я не пожаловал вам поместья в Уэльсе? И всё же, и всё же...

Стэнли молчал.

Король пристально посмотрел на него.

— Я просто гадаю — почему, Стэнли. Вам, должно быть, посулили очень многое. Я знаю вашу любовь к стяжательству. Я слышал, у вас припрятано много сокровищ в замке Холт. Увы, Стэнли, вы не сможете забрать их с собой.

— Милорд...

— Вас будут судить, Стэнли. Не бойтесь — это будет честный и справедливый суд. И если вас признают виновным... а, похоже, так оно и будет... вы понесете кару, положенную предателям. Доброй ночи, Стэнли. Думаю, вам следует начать примиряться с Богом.

Король вышел. Страшная меланхолия овладела им. Он чувствовал, что больше никогда никому не доверится.

***

Сэр Уильям Стэнли предстал перед пэрами в Вестминстер-холле, где его обвинили в вероломном заговоре с целью смерти и погибели короля Генриха VII и попытке свергнуть королевство.

Тщетно он заявлял о своей невиновности. Его оклеветали, настаивал он; враги сфабриковали против него улики; но даже он понимал, что никто ему не поверит. Он был глупцом. Он заигрался. Он всегда был авантюристом. Будучи йоркистом в правление Эдуарда IV, он пользовался многими милостями; он заверял в дружбе Ричарда III, но, увидев возможность снискать благосклонность Генриха, откровенно покинул Ричарда и тем самым переломил ход битвы в пользу Генриха. Он часто поздравлял себя с тем, что перешел на другую сторону в самый подходящий момент. Генрих был благодарен, наградил его. Но, возможно, Стэнли был авантюристом по натуре; возможно, мысль об этом молодом человеке на континенте разожгла его воображение. Возможно, тот был одним из Принцев в Тауэре, ибо вопрос о том, что случилось с теми Принцами, так и не получил удовлетворительного ответа.

Впрочем, какие бы мотивы ни привели его к этому, он был здесь, и это был конец. Он знал теперь, что не будет больше никаких приключений, никаких заговоров и контрзаговоров.

Теперь он должен сказать «всё кончено» и приготовиться к своей участи.

Вердикт гласил: «Виновен в измене», и его приговорили к казни предателя.

***

Казнь предателя! Это было самое варварское действо, какое могло выпасть на долю человека. Быть проволоченным по улицам на волокуше, быть повешенным, вынутым из петли прежде, чем смерть положит милосердный конец страданиям, быть вспоротым, когда внутренности сжигают на глазах, пока человек не перестанет терпеть боль.

Каждый страшился этого. Чтобы стать предателем, требовалось величайшее мужество, и всё же... столь многие готовы были рискнуть и принять эту ужасную смерть ради того, во что верили.

Верил ли Стэнли в Перкина Уорбека? В глубине души — нет. Он знал, что Уорбек — очередной Ламберт Симнел, только более лощеный, более подготовленный. У того был пример, на котором можно было учиться.

Трудно было поверить, что он, Уильям Стэнли, дошел до такого. Он навлек позор на своего брата, но графиня защитит своего мужа от гнева Короля против их семьи. Возможно, Генрих не был тем человеком, который возлагает грехи одного на другого лишь потому, что они братья. Генрих был справедливым человеком. Он не был мстительным. Он устранял людей — хладнокровно, как полагали некоторые, но лишь потому, что считал это необходимым. Любое жестокое деяние, которое он одобрял, совершалось не в пылу гнева и не ради мести. Оно совершалось потому, что это было целесообразно.

Просить о помиловании было бесполезно, ибо Генрих рассудил бы, что даровать его неразумно. Сэр Уильям Стэнли был предателем, и Король должен преподать урок всем потенциальным изменникам.

Генрих был обеспокоен из-за Стэнли сильнее, чем готов был признать. Он полагал, что всегда найдутся люди, действующие против лидера, ибо люди завистливы по природе, и если человек возвысился, всегда найдутся те, кто захочет его низвергнуть, просто потому, что он наверху... и, возможно, потому что они считают, что у них больше прав быть там, где он. С этим он смирился. Но не с предательством близких друзей — людей, которым он доверял. Это был удар.

Он замкнулся в своей меланхолии. С кем он мог поговорить об этой тоске, овладевшей им? Не с матерью — она слишком близка к этому, и она будет особенно расстроена, ведь преступник — брат её мужа. Нет, он не мог огорчать её ещё больше, открывая свою скорбь. С королевой Елизаветой? Нет. Он никогда не говорил с Елизаветой. Она знала его как доброго и мягкого мужа, но он никогда не делился с ней государственными тайнами и не говорил о делах страны. Артур был ребенком. Он жалел, что его дети еще не выросли. Как утешительно было бы обсудить это дело с сыном. Артур был серьезным и рассудительным. Он возлагал на Артура большие надежды... но пока тому было лишь восемь лет.

Король чувствовал себя отчаянно одиноким.

Не только сэр Уильям Стэнли оказался предателем. Было много других. Тревожило, что существовали и иные, но именно Стэнли не выходил у него из головы.

Никого из них нельзя щадить. Нужны публичные казни. Народ должен полностью осознать, какая страшная участь уготована предателям.

Люди толпились на улицах. Казни были подобны народным праздникам. Толпы собирались у Ньюгейта, чтобы смотреть, как выводят заключенных и везут к месту казни. Тех, кто был рангом повыше, забирали из Тауэра, но место не имело для осужденных особого значения. Всех ждала одна судьба.

Генрих щадил одного или двух в последнюю минуту, как раз когда те готовились к топору. Это создавало драму, как и задумывал Король. В последний миг прибывал гонец, и с эшафота объявляли, что Король решил помиловать именно этого преступника, поскольку счел, что того сбили с пути злые советчики. Помилованный отправлялся обратно в тюрьму, где со временем мог заслужить свободу.

Это превращало казни почти в театральное представление. На каждой из них люди с нетерпением ждали объявления. По лицам осужденных было видно, что и они тоже ждут.

В толпе воцарялась тишина, все высматривали гонца, размахивающего королевским помилованием. Хоть это случалось редко, ожидание присутствовало всегда; и когда топор наконец опускался, толпа издавала глубокий вздох.

Генрих решил, что не может подвергнуть сэра Уильяма Стэнли позору казни предателя, и в последний момент приговор был заменен на обезглавливание; так, в мрачный февральский день сэра Уильяма вывели из Тауэра на Тауэр-Грин, и там, в присутствии большой толпы, он положил голову на плаху и поплатился за свое вероломство перед Королем.

Город теперь был украшен головами предателей, но Король не хотел позорить семью Стэнли таким образом, поэтому повелел, чтобы голову Уильяма Стэнли похоронили вместе с телом в Сайоне на Темзе.

Юный принц Генрих, герцог Йоркский, знал, что что-то происходит, и был раздосадован, потому что никто не говорил ему, что именно.

Маргарита притворялась, что знает, но он не был уверен в этом. Артур, конечно, знал, но не хотел об этом говорить. Это сводило с ума.

И это было особенно невыносимо так скоро после его возвышения, ибо во время той церемонии Генрих осознал, что он, пусть и ребенок, но очень важный, и хотел, чтобы все вокруг помнили об этом.

Анне Оксенбридж легко было называть его своим малышом. Бывали времена, когда он хотел быть именно им, но даже она должна помнить, что он также герцог Йоркский, и хотя ему, возможно, нравилось прижиматься к ее теплой и уютной груди, он все же был очень важным мальчиком, лишь немногим менее важным, чем Артур.

— Где сэр Уильям Стэнли? — спросил он Маргариту.

Он часто видел сэра Уильяма перед той великолепной церемонией, где он был центром внимания. Он хотел, чтобы сэр Уильям принес ему еще шелковых нарядов и устроил больше празднеств в его честь.

— Тебе не положено знать, — отрезала Маргарита. — Ты слишком мал.

— Я герцог Йоркский, — гордо заявил он ей.

— Тебе еще нет четырех лет.

— Исполнится в июне.

— Но сейчас еще не июнь, и тебе всего три. Подумать только, всего три года!

Генрих был в ярости. Он ненавидел Маргариту. «Будь я Королем, — подумал он, злобно глядя на нее прищуренными глазами... — Что бы он сделал с Маргаритой? Отправил бы ее в Тауэр».

Артур был добрым. Генрих спросил его. Его старший брат заколебался.

— Это неважно, — мягко сказал Артур. — Я слышал, у тебя новый волчок. Хорошо крутится?

— Я сильно его стегаю, — с удовлетворением ответил Генрих.

— Ты должен показать мне.

— Сначала я хочу знать, где сэр Уильям Стэнли.

Артур подумал: «Он все равно должен когда-нибудь узнать. Нет смысла держать это в тайне».

Он сказал:

— Он мертв. Ему отрубили голову, потому что он был предателем.

Маленькие глазки Генриха широко раскрылись, а щеки залил румянец. Он пытался представить себе сэра Уильяма Стэнли без головы.

— На континенте есть злой человек, который говорит, что он герцог Йоркский.

— Я герцог Йоркский.

— Да, но этот — фальшивый.

Артур использовал длинные слова, забывая, что другие не могут их понять, потому что Артур считался очень умным благодаря своим книгам, а Генрих не собирался признаваться, что не знает, что такое «фальшивый». Было ясно, что это что-то плохое.

— А что с ним? — с жадностью спросил Генрих.

— Он хочет отнять корону у нашего отца.

— Зачем?

— Чтобы носить ее, конечно. Ох, ты слишком мал...

— Нет, нет, Артур. Я расту с каждым днем. Я хочу быть старше. Хочу быть старше тебя.

— Тогда ты был бы Принцем Уэльским, брат.

— Тебе бы это не понравилось.

Артур снова заколебался. Он всегда колебался, взвешивая все перед ответом.

— Я бы не возражал, — медленно произнес он. — На самом деле, возможно, я был бы даже рад.

Дикое волнение охватило Генриха. Артур не хотел быть Принцем Уэльским. Возможно, они могли бы поменяться местами. Он крикнул:

— Я буду им за тебя!

Это рассмешило Артура.

— Спасибо, братишка, но это невозможно.

Братишка! Он снова выдал свою юность. Это бесило.

— Расскажи мне о сэре Уильяме, — попросил он.

— Просто он переписывался с Перкином Уорбеком, который притворяется нашим дядей, исчезнувшим в Тауэре; а если бы тот был жив, то стал бы Королем.

— Королем? Тогда наш отец...

— О, тебе еще многому нужно учиться, Генрих.

Генрих был сбит с толку, злясь на свою молодость и неопытность.

Но он все разузнает, и если это когда-нибудь станет возможным, он поменяется местами с Артуром.

Всякий раз, выезжая из Элтема к родителям в Вестминстер или Шин, он видел головы на шестах. Они завораживали его.

— Чьи это головы? — хотел знать он.

Головы предателей, отвечали ему.

Так и следовало поступать с предателями. Им нужно рубить головы и выставлять на шестах, чтобы все видели. Мысль о том, что кто-то отнимет корону у отца, пугала и злила его, ведь если отец больше не Король, Артур не будет Принцем Уэльским — как же тогда Генрих, герцог Йоркский, сможет поменяться с ним местами, когда придет время?

***

Этим летом разговоров о Перкине Уорбеке стало больше, ибо молодой человек предпринял действия, подразумевавшие, что он весьма решительно настроен завладеть троном.

Весть разнеслась по стране: флот кораблей под предводительством Претендента появился у порта Дил.

Жители того города высыпали на пляжи наблюдать за ними, опасаясь, что война неизбежна и они оказались на передовой. Где же войска Короля и сколько времени им потребуется, чтобы добраться до побережья?

Некоторые отважные члены общины Сендуича, города неподалеку на побережье, собрали боевой отряд. После всех казней, случившихся не так давно, они не собирались давать повода обвинить себя в сговоре с захватчиками.

Подойдя близко к суше, Перкин увидел собравшиеся там враждебные толпы и решил не рисковать всеми войсками. Высадиться было бы трудно, и он видел, что во время этой операции его могут атаковать, и он потеряет много людей и снаряжения.

Поэтому он решил высадить несколько человек, которые могли бы убедить людей, что пришли освободить их от того, кто не имеет прав на трон, пока он, истинный Король Ричард IV, готовится прийти и стать их добрым господином.

Но людей было не переубедить. Мэр Сендуича встретил их, когда они попытались высадиться.

— Нам тут не нужны никакие Претенденты, — заявил он. — Мы довольны тем, что имеем, и тем, что войне конец. Нам этого на нашей земле не надо.

Войска Перкина поняли, что они в невыгодном положении, и многие погребли обратно к кораблям. Остальные высадившиеся были немедленно взяты в плен, а их снаряжение захвачено.

Когда Генрих услышал о случившемся, он был в восторге от своих добрых подданных из Сендуича и Дила. Они взяли более ста шестидесяти пленных, чтобы отослать ему, а остальная часть сил вторжения в море решила оставить попытку, по крайней мере на время, и разработать иные планы высадки, которые имели бы шанс на успех.

Жители Сендуича с азартом связали пленников и отправили их в Лондон на телегах, где их приняли в Тауэр и немедленно приговорили к повешению. Чтобы страна осознала, что бывает с людьми, позволяющими себе подобные действия против Короля, их публично повесили в прибрежных районах и от Лондона вплоть до Норфолка.

К несчастью, Перкина среди них не было — он отплыл в Ирландию.

«Неужели я никогда не избавлюсь от этого Перкина Уорбека?» — гадал Король. Прошло четыре года с тех пор, как он впервые услышал это имя, и с тех пор оно преследовало его.

Когда это закончится? И, что, пожалуй, важнее: чем это закончится?

***

В том сентябре в королевских детских случилось печальное событие. Умерла маленькая принцесса Елизавета. Юный Генрих никогда особо ею не интересовался. Она была на год или около того моложе его, а значит, совсем еще младенец. Она была слабой, и за ней требовался особый уход, что ему, пышущему здоровьем, казалось немного жалким.

В Элтем приехала Королева — прекрасная и отстраненная. Она была явно очень расстроена состоянием здоровья маленькой дочери. Генрих удивлялся почему, ведь она виделась с ней очень редко. Вот Анна Оксенбридж подняла переполох, ходила с красными глазами и то и дело отворачивалась, чтобы подавить рыдания.

Смерть! Он знал, что она случается с предателями. Он видел их головы на шестах. Он пересчитывал их, когда ехал по улицам из Элтема в Вестминстер или Шин. Но чтобы смерть пришла в королевскую детскую — это было другое.

Повсюду были лекари. Его отец и мать были в детской вместе. Остальных детей выслали. Они ждали в приемной; а потом позвали Артура.

— Она умирает, — сказала Маргарита. — Теперь у нас не будет сестры.

— У меня есть одна, — сказал Генрих.

— А у меня нет, — ответила она. — Зато у меня два брата. А у тебя только один.

— Я не хочу двух братьев.

— Ты еще совсем малыш.

Как же ей нравилось дразнить его этим. Ибо она знала, что именно это он ненавидел больше всего на свете.

— И сестер я тоже никаких не хочу, — зловеще произнес Генрих.

— А я хочу только одного брата... милого Артура, он самый лучший брат. Мне не нужен глупый брат-малыш...

Генрих набросился на нее. Он уже проявлял признаки вспыльчивого нрава, что тревожило Анну Оксенбридж.

Тут вошла Анна.

— Как вам не стыдно! — сказала она. — Драться, когда ваша сестренка умирает. Что, по-вашему, сказали бы на это Король и Королева?

— Они не узнают, — лукаво ответила Маргарита.

— Господь узнает, — напомнила ей Анна.

Оба ребенка притихли, размышляя об ужасе того, что Бог наблюдает за ними.

— Так что, — продолжила Анна, добившись своего, — вам следует быть очень осторожными.

Они присмирели. Генрих прошептал молитву: «Я не нарочно, Боже. Это не моя вина. Это Маргарита. Ты же знаешь, какая она глупая девчонка».

Он твердо решил, что всегда будет делать то, что угодно Богу, ибо слышал, что королю нужны хорошие союзники, и Генрих рассудил, что Бог — лучший союзник, какого только может иметь человек.

Королева вышла из детской. Она подошла к детям и торжественно обняла их. Они знали, что это означает. Затем вышел Артур вместе с Королем, и Король сказал очень тихо:

— Дети мои, у вас больше нет сестры Елизаветы. Она отправилась жить к Богу и Его ангелам.

Елизавету похоронили в новой часовне, которую ее отец построил в Вестминстерском аббатстве.