Бремя короны

Сын пекаря

Пробираясь по улицам Оксфорда, Ричард Саймон часто останавливался у пекарни, чтобы понаблюдать за грациозным мальчиком, помогавшим там отцу. Ричард Саймон, скромный священник, недовольный жизнью, в душе с горечью сетующий на злой рок, часто гадал, как бы ему улучшить свое положение. Поначалу у него были великие мечты. Так много священников достигали величия. Конечно, нужно влияние; или же великая удача, и если бы только ему удалось поймать её за хвост, его возможности стали бы безграничны. Епископские митры могли бы оказаться в его руках, и, ступив на первую ступень лестницы к славе, он бы вознесся, он знал это.

У него были изобретательность и воображение; у него была смелость... всё, что нужно мужчине для возвышения; но шли годы, а он так и не мог сделать этот первый шаг, становясь с каждым днем всё более озлобленным и разочарованным.

По правде говоря, он впадал в отчаяние. Если удача не идет к нему, он должен сам найти её. Вот он — видный и умный. Он часто думал, что из него вышел бы отличный архиепископ Кентерберийский. Бывают люди, отмеченные печатью благородства, даже если прозябают в нищете.

Взять, к примеру, того мальчика в пекарне. Он двигался с природным достоинством. Он завораживал Ричарда Саймона. Как такой мальчик оказался помощником в пекарне? Он смотрелся бы совершенно естественно в доме вельможи.

Он зашел в жилище к своему собрату-священнику, и они сидели за флягой вина в комнате, затемненной, ибо единственный свет проникал сквозь свинцовые переплеты окон. Его собственный дом был точной копией этого. Крыша, укрытие, не более того.

Они толковали о делах страны, о новом Короле, о браке Йорка и Ланкастера, о новорожденном Принце.

— Похоже, удача улыбается королю Генриху, — заметил спутник Ричарда Саймона.

— Некоторым везет. Посмотри, как он пришел в Англию. Он победил короля Ричарда. Затем женился на дочери короля Эдуарда, и через восемь месяцев — заметь, восемь — у него рождается дитя, и это мальчик. Разве это не похоже на улыбку фортуны? Да что там, само Провидение даже сократило срок ожидания и даровало ему сына за восемь месяцев вместо положенных девяти.

Губы Ричарда Саймона скривились в горькой усмешке. Больше всего на свете он желал бы увидеть, как удача отвернется от Генриха Седьмого... Он хотел бы видеть его низвергнутым... потерявшим всё, что обрел. Не то чтобы его волновало, какой король на троне. Он просто ненавидел удачливых, потому что сам был неудачником.

Его спутник признал, что, несомненно, кажется, будто Бог улыбается королю Генриху.

— Он из тех, кто сметает все препятствия на своем пути, — сказал он.

Глаза Ричарда Саймона сузились.

— Как король Ричард... маленькие Принцы...

— Король Ричард был убит в честном бою, и именно Ричард избавился от Принцев в Тауэре. Они были убиты давным-давно.

— Это были слухи. Зачем Ричарду убивать их? Они не представляли для него угрозы. А если они были бастардами, как утверждал Ричард, разве это не делает саму королеву бастардом, раз она происходит из того же гнезда?

— Ты говоришь опрометчиво, Ричард, друг мой.

— Я говорю то, что вижу. Интересно, что сталось с теми мальчиками...

— Ходит молва, что они сбежали из Тауэра и живут где-то... в безвестности.

— Да... Я слышал это... — Ричард прищурился. — Это может быть правдой. Они должны быть где-то... Я помню ту историю о жене короля Ричарда, леди Анне Невилл... Кларенс хотел избавиться от нее, и разве она не работала где-то на кухне? Она, высокородная леди, — и кухонная судомойка. В эту историю трудно поверить.

— Да, это чистая правда. В то время об этом все знали, так мне рассказывал отец.

— Вот видишь, в жизни нет ничего невозможного.

Ричард Саймон встал и сказал, что у него дела. Он вернулся к пекарне. Мальчик обслуживал покупателя. Можно было подумать, что он выслушивает просителя, подумал Ричард Саймон. В нем была вся грация королевской особы.

Он вошел в лавку. Пекарь вышел, потирая руки и улыбаясь священнику.

Тот сказал, что пришел за кобом.

— Ламберт, — позвал пекарь. — Подай джентльмену коб.

Он наблюдал за Ламбертом. Как грациозно двигался мальчик, как деликатно он взял хлеб и завернул его. В нем чувствовались и застенчивость, и великое достоинство.

— Спасибо, мой мальчик, — сказал Ричард.

Ламберт склонил голову. Где он научился таким манерам? Ричарду хотелось задержаться, расспросить. Он едва сдержался, чтобы не спросить пекаря: «Как ты умудрился произвести на свет такого мальчика?»

— Я слышал, ваш хлеб — лучший в округе, — сказал он пекарю.

Пекарь широко улыбался; он потер руки.

— Вы не первый, кто это слышал, святой отец. У меня здесь добрая слава. Вы когда-нибудь пробовали мои симнели?

— Нет, не доводилось.

— Тогда вы обязаны попробовать. Вы просто обязаны. — Пекарь подался вперед, расплываясь в улыбке. — Я так ими знаменит, что меня прозвали в их честь.

— О... что вы имеете в виду? — Слушая болтовню отца, он не сводил глаз с мальчика.

— Меня знают как Пекаря Симнела. Это в честь моих кексов, как полагаете?

— Полагаю, так и есть. И ваш мальчик вам, уверен, большая подмога.

— О, он еще мал... скоро одиннадцать. Но он будет полезен, когда станет на год-другой старше.

Нельзя же провести весь день, болтая над одним кобом. Неохотно Ричард Саймон покинул лавку.

Он задумчиво брел к своему жилищу.

Мальчик не давал ему покоя. Что, если это правда, и Принцы вовсе не были убиты, что они сбежали... или, возможно, их увезли и спрятали где-то... и где лучшее место, чтобы спрятать принца? Там, где его меньше всего будут искать. Кларенс сделал Анну Невилл кухонной судомойкой. Её бы никогда не нашли, если бы не решимость короля Ричарда. Представим на миг, что этот мальчик, Ламберт Симнел, — либо король Эдуард Пятый, либо герцог Йоркский. И представим, что он, Ричард Саймон, скромный священник, нашел его. Представим, что он вернул его на трон. Удача короля Генриха Седьмого тогда переменится, не так ли, как и удача Ричарда Саймона.

Это стало наваждением. Он заходил в пекарню при любой возможности, где заводил разговор с юным Ламбертом. Мальчик не говорил как королевский принц — стоило ему открыть рот, становилось ясно, что он сын пекаря. Но речь — это то, что можно изменить. Как долго он был у пекаря? Три года? Мальчик может сильно перемениться за это время. Он уже готов был расспросить пекаря, но это было бы безумием. Несомненно, пекарю хорошо заплатили, чтобы он взял мальчика, но он никогда в этом не признается; более того — и, возможно, это была истинная причина его нерешительности — пекарь мог счесть его сумасшедшим и доказать без тени сомнения, что мальчик Ламберт — его сын. Мечта была бы разбита. Ричард Саймон не мог вынести этой мысли. С тех пор как дикие планы закружились у него в голове, он чувствовал себя счастливее, чем за долгое время до этого. Возможно, он верил в них лишь наполовину. Это было неважно. Они были здесь; они были бальзамом для его горечи. Он видел, как его милостиво принимает Король, которого он вернул на трон. Был ли это Эдуард Пятый или Ричард Четвертый, он не был уверен. Это не имело значения. Король был там; выскочка Генрих Седьмой был свергнут.

— Я всем обязан моему новоназначенному архиепископу Кентерберийскому, — слышал он слова нового Короля.

— То, что я сделал, милорд, сделал бы любой из ваших верных подданных, если бы Бог даровал им удачу узреть истину.

Он видел, как въезжает в Кентербери, архиепископ, спасший трон для законного короля и избавивший страну от самозванца.

Но это были лишь мечты — приятные, чтобы предаваться им какое-то время, но призрачные. Когда-нибудь нужно действовать.

Он часто навещал своего друга и нередко был на грани того, чтобы рассказать ему о своем открытии, но сдерживался. Он боялся вытаскивать свои теории на свет божий, ибо очень опасался, что они тотчас испарятся.

Вместо этого он говорил о событиях дней великого Эдуарда и воцарении Ричарда.

— У Тюдора весьма шаткие права на трон, — настаивал он.

Его друг всегда украдкой оглядывался через плечо, когда он так говорил. Это был робкий человек.

— Нас это мало касается, — говорил он. — Какая разница для жизни скромного священника, какой король на троне?

— Я люблю, когда торжествует справедливость, — благочестиво произнес Ричард.

— Мы все любим, пока это не приносит нам вреда. Мы знаем, что всё могло сложиться иначе. Как ты говоришь, Ричард мог и не погибнуть при Босворте. Он мог бы выжить и завести сыновей. Или могли быть другие претенденты на трон. Есть юный Эдуард Уорик и его сестра Маргарита. Они дети, я знаю. Но есть Джон де ла Поль, граф Линкольн. Говорят, Ричард сделал его наследником трона... на случай, если у него не будет собственных детей... из-за того, что граф Уорик был всего лишь мальчиком.

— Король держит юного Уорика под замком в Тауэре, что доказывает: он боится его. Что сделал этот мальчик... мальчик лет десяти или около того, чтобы заслужить тюрьму? Ведь он невинен, как... как...

Образ юного Ламберта Симнела возник в его сознании. Должно быть, он того же возраста, что и заключенный граф Уорик.

— Интересно, — продолжал он, — почему никто из них не восстанет и, гм... не сделает что-нибудь по этому поводу.

— О, Генрих Тюдор надежно сидит на троне, особенно теперь, когда он женился на Елизавете Йоркской... объединив дома... и раз у них есть сын... юный Артур... что ж, теперь он в безопасности.

— Но я полагаю, некоторые люди недовольны этим. Полагаю, граф Линкольн, например...

Он был взбудоражен. Ему хотелось скрыться от всех и подумать. Следовало мыслить трезво. На что мог надеяться нищий безвестный священник, затевая мятеж? Почему он раньше не сообразил, что ему нужна помощь? Делить славу не хотелось, но лучше уж поделить её, чем остаться вовсе ни с чем.

А что, если пойти к графу Линкольну? Примет ли могущественный граф скромного священника? Впрочем, возможно, он захочет выслушать священника, уверенного, что тот совершил великое открытие.

И тут ему почудилось знамение Небес.

Новость сообщил друг. Ричард как раз размышлял, как ему найти графа Линкольна, когда его собрат-священник сказал:

— Ты слышал последние вести? Говорят, юный граф Уорик бежал из Тауэра.

Сердце Ричарда бешено заколотилось. Бежал из Тауэра! Когда? Должно быть, уже давно, ведь такие вести расходятся медленно.

Юному графу Уорику около десяти лет. Должно быть, он похож на того мальчика из пекарни.

Медлить нельзя. Жребий брошен.

***

Добиться аудиенции у великого графа Линкольна было непросто, но когда Ричарду Саймону это наконец удалось, его слова завладели полным вниманием графа.

Джону де ла Полю было около двадцати трех лет. Он был глубоко возмущен тем, что называл узурпацией Тюдора. По его мнению, Ричард III был бесспорным королем, а дети Эдуарда IV — незаконнорожденными, что делало графа Уорика наследником престола. Никто не хотел видеть на троне ребенка; нет ничего хуже для спокойствия страны; следовательно, корону должен носить сам граф Линкольн. Его матерью была Елизавета, сестра Эдуарда IV, и потому он считал свои права неоспоримыми. Ричард III думал так же, ибо назвал его своим наследником.

— Меня поразила внешность этого мальчика, Ламберта Симнела, едва я его увидел, — сказал Ричард. — Совершенно очевидно, что жизнь его началась не в пекарне.

— Но вы не знаете, как выглядит граф Уорик.

— Верно, милорд, и поначалу я подумал, что передо мной один из Принцев... сын Эдуарда IV.

— Они незаконнорожденные. У них нет таких прав на престол, как у графа Уорика.

— А теперь, когда мы узнали, что он бежал из Тауэра...

Граф кивнул.

— У него внешность графа? Манеры?

— Вне всякого сомнения, милорд.

— А вы говорили с ним?

Ричард замялся.

— Его речь немного грубовата... как у лондонских подмастерьев.

— Не как у графа... да еще и королевской крови. Разумеется, речь — дело наживное, и если он долго пробыл в пекарне, естественно, что он перенял тамошний говор.

— Я подумал так же.

— Народ не примет его, если он не будет безупречен во всем. Найдутся те, кто назовет его самозванцем, даже если будет неопровержимо доказано, что он граф Уорик.

Граф Линкольн задумался. Затем он продолжил:

— Многие поддержат графа Уорика против Тюдора.

— Мне это хорошо известно, милорд. Многие ропщут против Генриха Тюдора. На улицах слышен шепот.

— Поддержку нашему делу следует искать среди людей знатных. Когда она будет у нас, уличная толпа сама стечется под наши знамена.

— Милорд, я сделаю всё, что в моих силах, дабы исправить эту несправедливость.

Граф кивнул.

— Ирландцы всегда поддерживали дом Йорков, — сказал он. — Им не по нраву приход Валлийца. Моя тетка, сестра короля Эдуарда, герцогиня Бургундская, поможет нам, я знаю. И у меня такое чувство, что Вдовствующая королева не слишком счастлива, хотя Генрих Тюдор и сделал её дочь королевой. Я покину Англию и узнаю настроения этих людей. А пока вам следует добиться аудиенции у Вдовствующей королевы, разведать, что у неё на уме. Она может стать отличным союзником в самом сердце двора.

Сердце Ричарда распирало от гордости. Его самые смелые мечты становились явью. Ему — получить аудиенцию у Вдовствующей королевы! В это невозможно поверить. Но он сделает это. Он добьется своего. Архиепископство Кентерберийское уже не за горами.

— Затем, — продолжал граф Линкольн, — вы должны забрать мальчика и привезти его в Ирландию. Там мы позаботимся о том, чтобы он не забыл ни единого обычая и оборота речи, подобающего графу Уорику.

***

Елизавету Вудвилл невыносимо раздражало то, что графиня Ричмонд препятствует ей на каждом шагу. Ей хотелось крикнуть ей в лицо: «Я — королева. А ты кто? Графиня! Твой муж был сыном бастарда, да и сама ты происходишь из бастардов Бофортов. Я — королева, говорю тебе. Я царствовала вместе с Эдуардом. Он был моим преданным мужем до самого дня смерти. Моя дочь теперь королева Англии. Как ты смеешь обращаться со мной столь снисходительно!»

С рождением младенца стало только хуже. В детской распоряжалась графиня Ричмонд. Да что она смыслит в воспитании детей? Ей было тринадцать, когда родился её сын... к тому же единственный; и когда Елизавета вспоминала свой собственный выводок — по большей части здоровый, — она диву давалась, откуда у Маргарет Бофорт столько наглости, чтобы указывать ей, что делать.

Маленький Артур не отличался крепостью. Чего еще ожидать от восьмимесячного дитя? Ему требовался особый уход. Его нужно было немного нежить. Но графиня и слышать об этом не желала. Она хотела, чтобы он рос крепким и сильным.

— А я, — парировала Елизавета Вудвилл, — хочу, чтобы он просто вырос!

Это было невыносимо, а королева, казалось, трепетала и перед мужем, и перед свекровью. Как всё переменилось с тех пор, как был жив Эдуард и она умела добиваться своего, что он охотно позволял, пока она не вмешивалась в его любовные похождения. Не то чтобы она пыталась — втайне она радовалась, что находятся другие женщины, готовые удовлетворять его ненасытную похоть. То были добрые времена. И как всё было бы иначе, не будь здесь графини Ричмонд! Тогда она, Елизавета, могла бы занять подобающее ей место бабушки наследника престола. Милое дитя. Она была уверена, что в нем проглядывает Эдуард. Разумеется, его следовало назвать Эдуардом. Артур! Что за имя для короля. Его постоянно будут сравнивать с легендарным Артуром, и вряд ли это пойдет ему на пользу. Стоит чему-то пойти не так, как тут же припомнят это магическое имя. О нет, Артуру придется несладко с таким именем; было великой ошибкой наградить его им.

Если бы они только послушали её совета...

Но они никогда этого не сделают.

Она пребывала в крайне дурном расположении духа, когда узнала, что некий священник просит у неё аудиенции. Он явился по рекомендации графа Линкольна.

Граф Линкольн был твердым приверженцем Ричарда, и она не знала, как он относится к ней. Одним из самых страшных потрясений в её жизни стала весть о том, что Ричард объявил её детей незаконнорожденными. Он воскресил ту нелепую историю о браке Эдуарда с Элеонорой Батлер, а поскольку Элеонора Батлер была жива, когда он женился на ней, Елизавете, это означало, что их брак недействителен, а дети — бастарды.

«Вздор! Вздор!» — хотелось кричать ей; но это приняли как факт, и Ричард стал королем; он вел себя так, словно двух её сыновей, юного Эдуарда и Ричарда, вовсе не существовало как претендентов на трон. Своим наследником он поначалу считал сына Кларенса, юного графа Уорика, но поскольку тот был всего лишь мальчиком, а стране требовалась сильная рука, он назвал преемником Линкольна.

Она могла представить, что чувствует сейчас Линкольн... готовый к мятежу против Тюдора, в этом она не сомневалась.

Что ж, это их объединяло, ибо она чувствовала то же самое.

Потому она была готова принять священника, протеже Линкольна.

Ричард Саймон трепетал. Елизавета Вудвилл умела быть истинной королевой, когда желала этого; но было ясно, что ей не терпится услышать то, что он должен сказать.

Он сразу перешел к делу и сообщил ей, что видел мальчика, которого у него есть основания считать графом Уориком. В данный момент тот работает в пекарне. Священник доложил о своем открытии графу Линкольну, который, как ей известно, и предложил посвятить её в это дело. Граф отбыл на континент. Он направился к герцогине Бургундской, ибо был твердо убежден, что от этого дела нельзя просто отмахнуться.

В этот миг священника сковал леденящий страх. В глазах Вдовствующей королевы стоял холодный блеск. Каким же он был глупцом, что пришел! Правда, она принадлежала к дому Йорков, будучи женой великого короля-йоркиста, — но ведь её дочь теперь жена Генриха Тюдора. Станет ли она действовать против собственной дочери?

На несколько мгновений он представил, как его хватают, тащат в темницу, пытают, чтобы выведать то, чего он не знает. Глупец... какой же он глупец, что сам сунул голову в пасть льву.

Но он ошибался. Елизавета Вудвилл всегда упивалась интригами с тех самых пор, как они с матерью сговорились заманить Эдуарда в лес Уиттлбери. Она была в ярости от графини Ричмонд, которая обращалась с ней как с пустым местом. Да и с её дочерью, самой королевой Елизаветой, эти Тюдоры обращались как с марионеткой.

Конечно, Генрих — самозванец. А что с её собственными маленькими мальчиками? Где они? Порой они снились ей по ночам. Они тянули к ней руки, звали её. Она всё время думала о том, как в последний раз видела младшего, маленького Ричарда, которого забрали у неё, чтобы воссоединить с братом в Тауэре. «Мне не следовало его отпускать». Сколько раз она это повторяла?

И где они теперь? Она никогда не упоминала их при сестрах. Королева не хотела говорить о них. На них лежало то ужасное клеймо незаконнорожденности, которым их запятнал король Ричард и которое Генрих проигнорировал. А если он его проигнорировал... тогда истинный король — маленький Эдуард Пятый. Но где он? И где его брат?

Вспоминая своих мальчиков, она думала о Генрихе Тюдоре и о том, что у него нет прав на трон. Будь он скромен, хоть немного благодарен за то, что она позволила дочери выйти за него, она чувствовала бы иначе.

Но каждый день графиня Ричмонд давала понять, что правят здесь Король и его мать, а Королева и её мать должны лишь повиноваться.

Невыносимое положение, и если она может доставить неприятности Генриху Тюдору — неважно, какой ценой, — она готова это сделать. Более того, жизнь нынче стала скучна; она с тоской вспоминала интриги тех дней, когда была женой Короля и управляла им во многом, о чем он и не подозревал.

Так что теперь она была готова к небольшому развлечению. Оно пришлось бы весьма кстати.

— И как же вы нашли этого мальчика? — спросила она.

— Как ни странно, миледи, я зашел в пекарню купить коб. Я сразу заметил его грацию, его достоинство. Это было безошибочно.

— Вы говорили с ним об этом? Вы говорили с пекарем?

— Миледи, я говорил только с графом Линкольном. Он убежден, что этот мальчик — граф Уорик. Он очень хотел заручиться вашим одобрением, прежде чем действовать. Это опасно, сказал он. Я знаю, если бы мы пошли к Королю и изложили это дело ему, нас бы бросили в темницу, и больше о нас никто бы не услышал.

— Весьма вероятно, — произнесла Королева, и Ричард Саймон начал дышать свободнее.

— Поэтому граф предложил обратиться к вам.

— Какой помощи он ждет от меня?

— Он жаждет вашего одобрения, миледи. Он хочет знать, сочтете ли вы разумным дать ход этому делу.

— Он спрашивает меня?

— Он помнит вашу рассудительность... в те времена, когда вы могли её проявить. Он помнит, какой опорой вы были нашему великому королю Эдуарду.

— Ах, — вздохнула она. — Вот это был король. Мы никогда больше не увидим подобного ему.

— Это правда, миледи, но мы должны довольствоваться тем, что нам осталось. Граф желал знать, считаете ли вы разумным, если мы возьмем этого мальчика под опеку, чтобы узнать о нем больше. И если он действительно окажется графом Уориком, попытаемся вернуть его туда, где ему место.

Королева медленно кивнула.

— Дом Йорков снова воцарится. Дом Ланкастеров никогда не приносил блага этой стране.

— Миледи. — Он поднял глаза на её лицо, и в них, конечно же, читалось восхищение её красотой. Елизавета Вудвилл привыкла к таким взглядам за всю свою жизнь — хотя теперь они встречались реже. Она никогда не уставала от них и никогда не устанет. — Я приступлю к делу с легким сердцем. Мой план — увезти мальчика в Ирландию.

— Ирландцы всегда были друзьями Йорков.

— Так говорил и милорд Линкольн. Он сейчас на пути в Бургундию.

К сестре Эдуарда Маргарите, разумеется, к этой властной герцогине. Она всегда была твердой сторонницей дома Йорков и, как и вся семья, боготворила своего великолепного брата Эдуарда. Естественно, она захочет увидеть члена своей семьи, собственного племянника, на троне; она ненавидела узурпатора Тюдора.

— Держите меня в курсе, — сказала она.

— Непременно, миледи. А вы будете здесь, при дворе. Вы сможете присматривать за тем, что здесь происходит. Граф очень беспокоился о том, чтобы получить ваше одобрение. Думаю, без него он не захотел бы идти дальше в этом опасном деле.

Она была в восторге. Она будет держать ухо востро. Она будет наблюдать, и любое открытие передаст графу Линкольну или своей золовке в Бургундию.

Священник покинул её. Она чувствовала себя так, словно снова ожила. Что-то назревало, и в случае успеха она получит огромную благодарность. Земли, возможно... богатство... и, прежде всего, возможность показать графине Ричмонд, что та вовсе не так важна, как возомнила, и что на самом деле теперь она должна подчиняться своему заклятому врагу Елизавете Вудвилл.

***

Следующим шагом было заполучить мальчика. Ричард Саймон прогулочным шагом направился к пекарне. Пекарь Симнел сразу узнал в нем священника, который время от времени заходил за кобом.

— Вот и он, святой отец, — сказал он. — Ждет вас. Не стой как истукан, Ламберт. Заверни для его преподобия.

Ричард наблюдал, как Ламберт заворачивает хлеб. Затем он повернулся к пекарю.

— Я бы хотел перекинуться с вами словечком. Нет ли у вас места, где мы могли бы поговорить наедине?

Пекарь встревожился. Он тут же начал перебирать в памяти, не сказал ли или не сделал чего такого, что могло быть использовано против него. Священник уже некоторое время проявлял странный интерес к его лавке.

— О да... да... — засуетился он. — Сюда, пожалуйста. Присмотри за лавкой, Ламберт. И позови меня, если понадоблюсь.

Ричард последовал за ним в темную каморку в задней части дома, где стояли две табуретки. Ричард занял одну, пекарь — другую.

— У меня для вас добрая весть, друг мой, — сказал священник. — Она касается вашего мальчика.

— Ламберта? С чего бы, святой отец? Что он натворил?

— Он не сделал ничего предосудительного. Он необычный мальчик.

— Он неплохой парень, знаете ли. Не такой смышленый, как иные, можно сказать, но он исправится, не сомневаюсь. В лавке у него уже неплохо получается.

— Он удивительно красив.

— О да, мальчик видный. В мать пошел. Жаль, что она ушла...

— Ушла?

Пекарь поднял глаза.

— Господь прибрал её семь лет назад. Это случилось, когда родился наш второй мальчик.

— Значит, у вас есть еще сын.

— Смышленый малый... посмышленее Ламберта будет... Он подрастает.

— Рад это слышать, потому что я собираюсь просить вас отдать Ламберта мне в услужение.

— В услужение... но для чего?

— В нем есть благородство, которое подкупает. Думаю, его можно подготовить к служению Церкви.

— К служению Церкви? Моего Ламберта? Да ведь он не... ну... вы не знаете, святой отец, да и откуда вам... но Ламберт, как у нас говорят, умом не вышел.

— Вы хотите сказать, что он отличается от остальных. Я это заметил.

Пекарь постучал себя по лбу.

— Хороший мальчик, заметьте... но, скажем так, немного простоват.

— Полагаю, немного учения это исправит. В любом случае, если вы согласны, я возьму мальчика к себе в дом и дам ему образование. Вскоре я отправляюсь в Ирландию и хотел бы, чтобы мальчик поехал со мной. Обязанности у него будут небольшие, но если он проявит хоть малейшие способности, то сможет далеко пойти.

Пекарь был сбит с толку. Будь этот человек кем угодно, только не священником, он бы заподозрил неладное. Конечно, бывало, что юный подмастерье попадался на глаза вельможе, и тот брал его к себе на службу. Почему бы этому не случиться с Ламбертом?

— Позовите мальчика, — сказал священник.

Пекарь заколебался.

— А впрочем, — продолжал Ричард, — давайте сначала обсудим дело. Обдумаем план. Потом представим его мальчику, и если он согласится, мы приступим.

— Ламберт сделает так, как я скажу.

— Тем лучше, ибо я вижу, что вы мудрый человек. Вы знаете, что лучше для мальчика, и позвольте напомнить: такая возможность больше не представится ни ему, ни вам, пока вы живы. Я обещаю этому мальчику хорошее будущее, если он готов учиться.

— Думаю, будь у него возможность учиться, он бы учился.

— Вот и славно. Его ждет хорошее будущее. Он может стать состоятельным, опорой отцу в старости.

— Расскажите мне подробнее.

— Я хотел бы взять его на испытательный срок. Он переедет ко мне, и вскоре мы отплывем в Ирландию. Его научат читать, писать и говорить, как подобает джентльмену. Тогда он будет готов обучаться профессии.

— Вы выбрали для этого Ламберта? Ламберта, который немного... простоват, вы же понимаете. Мой другой сын...

— Нет, или Ламберт, или никто.

— Признаю, в мальчике что-то есть. Я порой дивлюсь, откуда он у нас с матерью взялся... — Пекарь смущенно рассмеялся. — Хотя она была видной женщиной, чего уж там...

— Ну так что скажете?

— Ламберт поедет с вами.

— Хорошо. Я зайду за ним сегодня... когда лавка закроется. Никому ни слова об этом. В наши дни ходит столько слухов.

Пекарь поклялся хранить тайну, и позже в тот же день Ламберт Симнел покинул отцовский дом в сопровождении Ричарда Саймона.

***

Ричард Саймон быстро понял, что не мог бы выбрать лучшего кандидата для своей цели. Он не ошибся в Ламберте. У мальчика было природное достоинство, грациозная осанка, и, одетый в подобающее платье, он действительно мог сойти за отпрыска знатного рода. Ричард Саймон немедленно взялся за его речь, которая была нескладной и выдавала уличное просторечие.

Саймон был уверен, что это поправимо. Ламберт и впрямь был простоват, но это само по себе оказалось преимуществом. Он не задавал лишних вопросов. Саймон поражался тому, с каким спокойствием тот воспринял переход из отцовского дома в дом священника. Словно он считал, что это самое обычное дело на свете — когда сыновей пекарей вырывают из привычной среды, чтобы они стали кем-то другим.

У него был природный дар к подражанию, и за считанные дни его речь улучшилась. Граф Линкольн снабдил Ричарда Саймона средствами, и Ламберта облачили в бархатный камзол, доходивший почти до пят, со свисающими рукавами с замысловатыми разрезами, сквозь которые виднелась элегантная белая рубашка; на нем были серые чулки, остроносые туфли и шапочка с пером. Он был в восторге от своего внешнего вида и от удовольствия двигался и ступал с еще большей грацией.

Первые несколько дней Ричард Саймон посвятил обучению речи. Это было важнее всего. Также мальчику следовало научиться немного читать и писать. Многого от него в этом отношении не требовалось, но, разумеется, он должен был обладать некоторыми навыками в этих искусствах.

Спустя несколько дней Саймон был восхищен результатами, и чем больше он общался с мальчиком, тем больше его радовала простота Ламберта.

Обычному мальчишке было бы невозможно внушить, что он не тот, кто есть на самом деле. С Ламбертом было иначе. То, что его отец называл простотой, означало податливость ума.

Саймон понял это, как только испытал его.

— Ты не родился в пекарне, — сказал он мальчику.

Ламберт широко раскрыл глаза.

— Нет. Ты родился в благородном дворце... в замке... и твой отец был не скромным пекарем. Он был великим герцогом.

Ламберт продолжал таращить глаза. О да, лепить из него будет нетрудно.

— Великим герцогом Кларенсом. Когда тебе было три года, твой отец умер. Его утопили в бочке мальвазии, когда он был узником в Тауэре.

— Тауэр. — Он знал Тауэр. Как и другие жители столицы, он часто видел его серые стены. К крепости относились со смесью трепета, страха и гордости. Это была одна из достопримечательностей Лондона. Он знал, что там творятся ужасные вещи. Где-то в лабиринтах своей памяти он припомнил, что слышал что-то о герцоге, которого утопили в бочке мальвазии.

— Да, твоим отцом был герцог Кларенс. Твоей матерью была леди Изабелла. Она была дочерью графа Уорика, прозванного Делателем королей. Твоя мать умерла раньше отца... Так что, видишь ли, ты рано стал сиротой.

Он всё еще слушал, широко раскрыв глаза, впитывая каждое слово и не подвергая сомнению рассказ священника. Священники часто рассказывали о чудесных событиях... о воскресении... о сошествии Святого Духа на апостолов... и по сравнению с этим тот факт, что он на самом деле граф Уорик, казался не таким уж странным. У него был бархатный камзол; он носил остроносые туфли. Это доказывало, что он особенный.

— Человек, сидящий ныне на троне, — узурпатор. Это значит, что он взял то, что ему не принадлежит, а когда речь идет о троне, все честные и верные люди хотят отнять у него украденное и вернуть туда, где ему место.

Мальчик кивнул.

— Мой дорогой маленький лорд, корона должна быть на твоей голове, а не на голове злого Тюдора, который носит её сейчас. Ты понимаешь?

Мальчик неуверенно кивнул.

— Что ж, — продолжал Саймон, — пока что... не нужно ничего делать. Нам предстоит много работы. Мы готовы отплыть в Ирландию. Ты должен работать над своими словами. Ты должен избавиться от выговора, который перенял, работая в пекарне, куда тебя поместил злой Тюдор.

Ламберт не мог припомнить, чтобы злой Тюдор сажал его в отцовскую лавку. Ему казалось, что он был там всегда, но раз священник говорит, что нет, значит, так оно и есть. Священники всегда говорят правду. Мальчик должен слушать их и повиноваться, иначе не попадет в Рай.

Так что еще до прибытия в Ирландию Ламберт заговорил с достоинством, под стать своей осанке, и уже верил, что был узником Лондонского Тауэра, откуда злой Тюдор забрал его и поместил в пекарню.

Всё шло так гладко, что Ричард Саймон уверился: Бог на его стороне. Архиепископство Кентерберийское было уже совсем близко.

***

Король был встревожен. Это было самое нелепое утверждение, какое ему доводилось слышать, и всё же оно вызывало у него сильное беспокойство. Он не сомневался, что быстро справится с этой неприятностью, но это было предупреждение. Он был уверен, что всю жизнь его будут преследовать подобные напасти.

Всегда найдутся те, кто попытается восстать против него, ибо так бывает неизбежно, когда ты не прямой наследник престола. Он первым бы признал, что ему недостает личного обаяния, харизмы, того ореола царственности — или чем бы это ни было, — которым с избытком обладал Эдуард IV. Генрих V, Эдуард I и Эдуард III обладали им. Было ли это связано с ведением войн? Вполне возможно. Но дело было в чем-то большем. В способности заставлять людей идти за тобой. Чем бы это ни было, он был этого лишен.

Он гордился тем, что смотрит фактам в лицо. Он знал, что будет хорошим королем... если страна ему позволит. И вот, спустя всего несколько лет, первый мятеж.

Это было глупое предположение. Граф Уорик скрывается под именем Ламберта Симнела, сына пекаря! Ах, но слухи твердили, что он вовсе не сын пекаря. Сын герцога Кларенса и дочери великого графа Уорика... следующий в очереди на престол.

Вздор. Мальчишка лет одиннадцати. Более того, прямо сейчас он в Тауэре... узник.

И все же... люди, стоявшие за этим мятежом, тревожили его. Там был граф Линкольн, которого Ричард III назвал наследником престола; была Маргарита Бургундская, грозная женщина, располагающая огромными силами; был Фрэнсис Ловелл, бывший сторонник Ричарда III. Но как они могут утверждать, что граф Уорик у них, когда настоящий граф сидит в Тауэре... его пленник?

Но молва умеет лгать. Даже если он докажет им, что держит графа Уорика в Тауэре, даже если покажет мальчика народу, все равно найдутся те, кто скажет, что этот Ламберт Симнел — настоящий граф, а мальчик, которого Король являет миру — подставная кукла, посаженная на его место.

К нему пришла мать. Она знала о его тревогах. Она всегда держала ухо востро, как сама говорила, и была неизменно бдительна.

— Ты беспокоишься из-за этого Ламберта Симнела, — сказала она. — Это же сущая нелепица. Юный Уорик у тебя в Тауэре. Как у них хватает наглости утверждать, что он с ними?

— Это так. Я должен провести юного Уорика по улицам.

— Это решит дело раз и навсегда.

— Нет, матушка, не совсем так. Некоторое время назад прошел слух, что юный Уорик сбежал. Вот увидите, этому поверят. Скажут, что мальчик, которого я проведу по улицам, — подменыш. Я знаю, что это вздор... но найдутся те, кто поверит. Мои враги выжмут из этого все возможное.

— Им это не удастся.

— Им не должно это удастся. Представьте, если бы у них получилось. Этого сына пекаря возвели бы на престол как короля... о, разумеется, лишь как пешку... но страной правил бы Линкольн... и можно представить, как Маргарита Бургундская диктовала бы свою волю. Такие люди, как Ловелл, поддержат их. Нет, матушка, это вздор. Я согласен с вами, и я справлюсь с этим, но пока мне это не по душе.

— Кому же по душе такие волнения? Я слышала, все это затеял никому не известный священник — некий Ричард Саймон.

— Именно так. Но, полагаю, теперь дело вышло из его рук. Они осмелились короновать этого Ламберта Симнела в Дублине.

— Это невозможно.

— Увы, это правда. Их поддерживает Маргарита Бургундская, и с ними две тысячи немецких солдат. Немцы — хорошие вояки.

— И что они намерены делать?

— Вы можете себе представить. Они высадятся здесь, и нам придется дать бой. Я думал, с Войной Роз покончено.

— С ней покончено. С ней должно быть покончено. Ты и Елизавета соединили Йорк и Ланкастер. Войн больше не будет.

— Такова моя горячая надежда. Но мы должны всегда остерегаться смутьянов вроде этого священника-выскочки.

— Ричард Саймон... да ведь он приезжал сюда однажды!

— Сюда?!

— Ну да, повидать Вдовствующую королеву.

Мать и сын пристально посмотрели друг на друга.

— Значит, Елизавета Вудвилл замешана в этом, — пробормотал Генрих. — Мать Королевы! Невероятно.

— От этой женщины я готова ждать чего угодно. Ты столько ей дал, но она совершенно неблагодарна. Я уверена, она пытается заправлять всем в покоях Королевы, а поскольку ей это не удается, она настроит Королеву против тебя.

— Я не боюсь, что не смогу повлиять на Королеву.

— Елизавета — доброе создание, признаю. На нее я не жалуюсь. Она будет покорной женой, она восхищается тобой и, конечно, благодарна за все, что ты ей дал. Но я никогда не любила Елизавету Вудвилл, эту выскочку с самого начала. Я хотела бы, чтобы ее удалили от двора.

— Если она хоть немного замешана в деле сына пекаря, ее непременно удалят от двора.

— Сын мой, предоставь это мне. Я все выясню, а когда выясню, попрошу привилегии самой разобраться с этой женщиной. Ты знаешь, мне можно доверять.

— Ни в чем я не был так уверен, — ответил Король. — Я передаю дело Вдовствующей королевы в ваши руки.

***

Графиня нашла Вдовствующую королеву в ее покоях в окружении фрейлин. Одна из них читала вслух, пока остальные трудились над гобеленом.

Графиня сказала:

— Я желаю поговорить с Вдовствующей королевой наедине.

Женщины тут же поднялись и, кланяясь, начали удаляться.

— Постойте, — сказала Елизавета своим самым властным тоном. — Я уверена: то, что графиня хочет мне сказать, можно произнести и при вас.

— Не думаю, что вам это понравится, миледи, — мрачно заметила графиня, и Елизавета почувствовала холодок страха. Она знала, что на континенте идут приготовления, что Ламберт Симнел коронован в Дублине, что Маргарита Бургундская решила поддержать мальчика, которого называла сыном своего любимого брата Кларенса, и что Линкольну удалось собрать армию немцев для войны с Тюдором. Дела продвигались успешно, но все же она надеялась, что Генрих не узнал слишком многого, ибо он мог прибегнуть к самым решительным мерам, если бы знал, как далеко зашел заговор против него.

Она не стала удерживать женщин, а когда те вышли, сказала с сильным негодованием в голосе:

— Графиня, приказы моим слугам отдаю я.

— Полагаю, они недолго останутся вашими слугами.

— Я не понимаю. Вы хотите сказать, что будете выбирать мне прислугу?

— Я хочу сказать, что вы, возможно, недолго останетесь при дворе.

Елизавета рассмеялась.

— Уверена, моя дочь, Королева, не пожелает, чтобы я покинула ее.

— Думаю, пожелает, когда узнает, чем вы занимались.

— Вам лучше объясниться, графиня.

— Напротив, объясняться следует вам. О чем говорил с вами священник Ричард Саймон, когда приходил к вам по поручению графа Линкольна?

Елизавета побледнела. Значит, они знают. Это было неизбежно. У Короля шпионы повсюду. Впрочем, важно ли это? Скоро он все узнает, когда войска высадятся.

Елизавета решила держаться дерзко. Она мать Королевы, они не посмеют причинить ей вред.

Графиня говорила:

— Бесполезно отрицать, что Саймон был здесь. Сейчас он в Ирландии с тем глупым сыном пекаря, которого они имели наглость короновать в Дублине.

— Вы имеете в виду графа Уорика.

— Вы знаете, что граф Уорик в Тауэре.

— Знаю, что он был там, бедное дитя. Посажен туда, как и мои собственные сыновья, из-за их прав на престол.

— Вы говорите государственную измену, Елизавета Вудвилл.

— Я говорю правду, Маргарет Бофорт.

— У Короля и у меня есть способ расправляться с предателями.

— Я знаю, что у вас есть способ расправляться с теми, чьи права на престол весомее, чем у Тюдора.

Елизавета чувствовала безрассудство, что с ней бывало редко. Но она верила, что Генрих Тюдор не воин, и в стране много тех, кто его не жалует; его приняли, желая конца войны, но никто не скажет, что его права на трон сильны.

Пришло время выбрать сторону.

— Вы признаете, что замешаны в этом нелепом заговоре?

— Я признаю, что священник приходил сюда. Я признаю, что знаю: граф Уорик сбежал из темницы, в которую его посадил ваш сын — бедное дитя, почти младенец, чья единственная вина в том, что у него больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора.

— Вы заходите слишком далеко, Елизавета Вудвилл.

— Что ж, и что теперь? Тауэр? Думаете, Королева допустит это? И что, по-вашему, скажут люди, узнав, что мать Королевы отправлена в тюрьму лишь за слова о том, что права Тюдора на престол весьма шатки? Если вы будете сажать в тюрьму людей за такие слова, вам придется пленить всю страну.

— Молчать! — крикнула графиня. — Вы отправляетесь в монастырь в Бермондси немедленно.

— Монастырь! Я к этому не готова.

— У вас будет выбор. Либо монастырь, либо Тауэр. Если отправитесь в монастырь, можно будет сказать, что вы удалились туда ради поправления здоровья. Король и я даем вам этот шанс.

— Вы с Королем не желаете, чтобы страна узнала: я верю, что мальчик Ламберт — истинный граф.

— Этот вопрос скоро будет решен. Готовьтесь к отъезду в монастырь.

— Сначала я увижусь с дочерью.

Графиня пожала плечами.

— Вы должны быть готовы к отъезду до конца дня.

***

Оставшись одна, Елизавета почувствовала себя опустошенной. Победа осталась за ними, но она была уверена, что это временно. Власть сейчас в их руках. Правда, они могли отправить ее в Тауэр, а народ не так уж ее любит, чтобы сильно беспокоиться о ее судьбе.

Быть отправленной в Тауэр, брошенной в темную, унылую камеру — в эти проклятые места, где узник проводит долгие дни и ночи, забытый всеми, и вспоминают о нем лишь тогда, когда его уже нет в живых, и никто не знает, как он умер, и никому нет до этого дела.

«Где вы, мои маленькие мальчики? — гадала она. — Бродят ли ваши призраки по Тауэру ночами?»

А что с графом Уориком? В самом ли деле он сбежал? Или повторил судьбу маленьких Принцев? Кто знает?

Пришла Королева. Она выглядела встревоженной. Значит, графиня сообщила ей о своих планах.

Она подошла к дочери и обняла ее, но Королева держалась несколько отстраненно. Вдовствующая королева никогда не отличалась бурным проявлением чувств... не то что король Эдуард, а стать такой именно сейчас, когда того требовал момент, было невозможно. Фальшь сразу бросилась бы в глаза.

— Меня просят уехать в Бермондси, — сказала она.

— Я знаю. Вы замешаны в этом глупом восстании... если дело дойдет до восстания. Как вы могли!

— Как я могла? Потому что у того мальчика в Ирландии, которого они короновали, больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора.

— Как вы можете говорить такие глупости! Генрих — мой муж. Я — Королева. Наш брак положил конец Войне Алой и Белой розы. Йорк в этом браке почитаем так же, как и Ланкастер.

— Разве? Ты — марионетка Короля. Ты делаешь то, что он велит. Со мной обращаются как с пустым местом. Ланкастеры на коне. Где теперь Йорки?

— Мой сын принадлежит к обоим домам — и Йорков, и Ланкастеров. Генрих сделает эту страну великой. Он знает, как это сделать, но ему нужен мир. Нам не нужны эти глупые смуты... а эта — особенно глупая. Я удивлена, что вы приняли этого священника. Думаю, Генрих проявил большую снисходительность, отправив вас в Бермондси.

Елизавета пала духом. Они отобрали у нее дочь. Они сделали ее одной из них. Возможно, она и правда сглупила, ввязавшись в это дело. В конце концов, стало бы ей лучше, если бы на троне сидел мальчишка, в то время как ее родная дочь — королева Генриха? Но Елизавета была слишком кроткой. Она уже стала одной из них. Она была на их стороне против собственной матери.

Елизавета Вудвилл начинала понимать, что ей повезло отделаться лишь ссылкой в Бермондси.

***

Толпы на улицах Лондона глазели на мальчика на белой лошади. Ему было около двенадцати, он был очень бледен, ибо с момента воцарения Короля был узником Тауэра, а до этого жил в некоем заточении в Шериф-Хаттоне.

Теперь он был немного растерян и оглядывался вокруг с неким ошеломленным изумлением, пока люди теснились, чтобы взглянуть на него. Он направлялся в собор Святого Павла, чтобы отслушать мессу и исповедаться в грехах, что не заняло бы много времени, ибо мало какие грехи мог совершить двенадцатилетний узник.

Люди пристально разглядывали его. Был ли он настоящим графом Уориком, как утверждал Король? Или подставным лицом? Кто мог сказать наверняка? Важные и влиятельные люди говорили, что настоящий граф сейчас в Ирландии... и идет в Англию, чтобы заявить права на престол.

Кому ведома истина?

Король и Королева присутствовали здесь же, и граф ехал сразу за ними. Мальчик и Королева обменялись узнавающими взглядами; их связывали воспоминания о Шериф-Хаттоне, где обоих держали под надзором перед битвой при Босворте. Обоих швыряла судьба, и все лишь из-за того, кем они были рождены.

Юный граф знал, почему он в Тауэре. Его отец умер в Тауэре, убитый, как говорили, по приказу собственного брата, великого короля Эдуарда, для которого Кларенс был угрозой. В том-то и беда: все они были угрозой, если стояли в линии наследования... кроме Елизаветы. У нее было иное предназначение. Она была принцессой, и ее брак соединил дома Йорков и Ланкастеров.

Мальчик посмотрел на нее с мольбой. Она поняла. Он говорил: «Я хочу снова быть свободным. Хочу уехать в деревню, кататься верхом, вдыхать запах травы и деревьев. Свобода — самый важный дар в мире, который не ценишь, пока не потеряешь».

В нем жила надежда. Елизавета была добра, и теперь она Королева. Она вспомнит их дружбу в Шериф-Хаттоне. Возможно, она сможет убедить Короля отпустить его. Если бы его только освободили, он обещал бы никогда не пытаться захватить трон. Он променял бы все свои права... на свободу.

Так он ехал по улицам, где глашатаи объявляли его — граф Уорик, сын Кларенса... жив и здоров и содержится в Тауэре.

Народ видел его. Теперь они должны знать, что мальчик, которого предатели грозятся привести в Англию, — самозванец.

«По крайней мере, — подумал юный граф, — благодаря ему у меня был один день свободы».

Из собора Святого Павла он вернулся в свою тюрьму в Тауэре.

***

Елизавета Вудвилл была в Бермондси, юный граф Уорик вернулся в Тауэр, но на этом дело не кончилось. Всё зашло слишком далеко, и в центре событий оказалось слишком много влиятельных людей.

Граф Линкольн присоединился к весьма внушительной армии, собранной в Ирландии, и они были готовы пересечь море и предъявить свои права.

Юный Ламберт почти забыл те дни, когда работал в отцовской пекарне. Он был графом, а теперь стал королем. Люди кланялись ему, говорили с почтением, а ему оставалось лишь улыбаться и слушаться своего доброго друга Ричарда Саймона. Он всегда немного пугался, когда Ричарда Саймона не было рядом. Граф Линкольн и сэр Фрэнсис Ловелл относились к нему с большим уважением, но они пугали его.

— Не бойся, — говорил ему Ричард. — Я буду рядом. Все, что тебе нужно, — говорить так, как тебя учили, и делать в точности то, что они велят. Тогда ты сможешь оставить себе красивую корону, которую надели тебе на голову.

Он научился держаться в седле и ехал во главе всех солдат. Граф Линкольн был по одну руку, сэр Фрэнсис — по другую. Он немного нервничал, потому что Ричард Саймон ехал поодаль позади.

Так они погрузились на корабли и переправились в Англию со всеми людьми в их великолепных мундирах и прекрасными лошадьми. Они высадились близ Фернесса в Ланкашире и двинулись в поход.

— Люди стекутся под наши знамена, — говорил граф Линкольн. — Они устали от Тюдора и знают, что у него нет прав на трон.

Но к тому времени, как они достигли города Йорка, стало ясно, что народ совершенно равнодушен к их делу. Может, права Тюдора и зыбки, но войны с них хватит. Они полагали, что королевский брак положил этому конец, а теперь какой-то дальний родственник дома Йорков пытается начать всё заново.

Оптимизма у графа Линкольна поубавилось, особенно когда дошла весть, что королевские войска уже на марше.

Враждующие армии встретились при Стоуке, и завязалась битва. Немцы сражались доблестно и, будучи профессиональными солдатами, были близки к победе; но королевские силы превосходили их числом, и постепенно им пришлось признать поражение.

Граф Линкольн был убит; Ловеллу удалось бежать, а Ламберт Симнел и священник Саймон, не участвовавшие в сражении, были застигнуты врасплох в палатке и взяты в плен.

— Всё кончено, — обреченно произнес Ричард Саймон. Теперь ему никогда не стать архиепископом Кентерберийским. Он зримо представлял ужасную участь, обычно уготованную предателям, и впервые Ламберт увидел его лишенным надежды. Мальчик был напуган. Он не совсем понимал, что произошло, но знал: стряслось что-то ужасное.

Его посадили на лошадь, и он поехал в Лондон. Ричард ехал рядом на другом коне. Ламберт полагал, что теперь его отправят обратно в отцовскую пекарню. Прежняя жизнь казалась ему сейчас более реальной, чем все то, что случилось с момента прихода солдат в их палатку.

***

Король изъявил желание видеть священника-предателя и мальчика, осмелившегося выдавать себя за графа Уорика, и их доставили во дворец Шин, стоящий у кромки реки, где в то время пребывал Король. Они предстали перед Генрихом Тюдором — дрожащий от страха священник, чьи амбиции оказались непомерны, и сбитый с толку мальчик, который даже сейчас не вполне осознавал суть происходящего.

Генрих холодно оглядел их.

— Итак, господин священник, ты замыслил заменить меня этим мальчишкой? — спросил Король.

Ричард Саймон упал на колени. Он не мог говорить, лишь бессвязно лепетал. Мальчик смотрел на него с недоумением. Он протянул руку, чтобы коснуться его, пытаясь хоть как-то утешить. Он меньше трепетал перед этим человеком с холодными глазами, наблюдавшим за ним столь пристально, чем священник. Это было оттого, что он не ведал масштаба случившегося и своей роли в этом. А может быть, потому, что Король выглядел не так великолепно, как граф Линкольн при их первой встрече. Возможно, он уже привык видеть важных господ. Но Король отнюдь не казался самым внушительным из них.

— Что скажешь, мальчик? — спросил Король.

Ламберт посмотрел на него, не зная, что ответить. Ему всегда говорили, что говорить. Теперь подсказать было некому.

— Говори же, — приказал Король.

Тогда заговорил священник:

— Государь, мальчик не виноват. Он делал то, что ему велели.

— Я так и думал, — сказал Король. — Тебя забрали из пекарни, а, парень? Они сделали из тебя свою марионетку. Вот и всё. Я знал это. Ты признаешь это, а?

Мальчик всё еще выглядел ошеломленным.

— Он простофиля, — сказал Король. — Какая глупость! Линкольн мертв. Мне жаль. Я бы хотел спросить его, какое безумие заставило его выдавать это слабоумное создание за графа Уорика. Уведите их... обоих.

Так они ожидали своего приговора. Король улыбался, что случалось с ним крайне редко.

Он не жалел о случившемся. Он покажет народу, как умеет поддерживать порядок. Да, случилось восстание... с недовольным графом и мальчишкой из пекарни. Он быстро подавил его. Он показал им, как расправляется с подобными самозванцами.

Зачинщики были мертвы или в бегах, и ему осталось разобраться лишь со священником и полоумным мальчишкой.

Их обоих должна ждать казнь предателя. Нет. Они недостаточно важны для этого. Он проявит милосердие к обоим. Священника следует заключить в тюрьму пожизненно, ибо он злоумышлял против Короля и в свою мошенническую голову может вбить идею повторить это. А мальчик... что ж, он очень молод; к тому же он придурковат. Как можно наказывать такого мальчика? Бедное слабоумное создание ни в чем не виновато. Его выдернули из отцовской пекарни из-за смазливой внешности, которая, как признал Король, была его единственным достоинством.

Ему место на королевской кухне. Это подойдет ему лучше всего.

— Пусть этот Ламберт Симнел станет одним из наших судомойщиков, — сказал Король. — Не сомневаюсь, там он скоро забудет о своих великих притязаниях.

Так Ричард Саймон, поздравляя себя с тем, что избежал варварской казни предателя, доживал дни в тюрьме — разительный контраст с дворцом архиепископа, о котором он мечтал; что до Ламберта, он был счастлив на королевской кухне. Его товарищи по работе смеялись над ним, но беззлобно, и Ламберт смеялся вместе с ними; работал он усердно и хорошо. Там он был счастливее, чем сидя на неудобном, хоть и очень величественном кресле с короной на голове.

На улицах потешались над историей Ламберта Симнела — и именно на это, как сказал Король своей матери, он и рассчитывал.