Бремя короны

Тайберн и Тауэр-Хилл

Когда Генрих услышал, что Яков Шотландский позволил леди Екатерине Гордон выйти замуж за Перкина Уорбека, он был глубоко встревожен.

— Это значит, что Яков действительно признает самозванца! — вскричал он, обращаясь к Дадли и Эмпсону, которых призвал к себе, зная, что придется советоваться с ними о том, как изыскать средства на войну.

Теперь это казалось неизбежным. Яков никогда не дозволил бы такой брак, если бы не решил твердо помочь Перкину Уорбеку сражаться за корону Англии.

— Должно быть, он сошел с ума! — сказал Эмпсон. — Неужели он хочет войны?

— Он твердо намерен устроить смуту. Это шотландский обычай, — с горечью произнес Генрих. — Это означает сбор денег на армию, что является последним делом, которым я хотел бы заниматься. Меня приводит в бешенство, когда деньги тратятся впустую подобным образом.

— Придется обложить налогом всю страну, — пробормотал Дадли.

— Мы должны быть готовы к войне, — согласился Король.

— Сир, в Англию прибыли испанские эмиссары, — сообщил Эмпсон. — Они наверняка прослышали об этом браке. Это их не обрадует.

— Зато французы будут в восторге. Как полагаете, они намерены оказать ему поддержку?

— Кто знает, что на уме у французов! Они заняты своими делами.

— Но их дело — это я, Эмпсон, — возразил Король. — Если они могут сделать что-то мне во вред, будьте уверены, они сделают. Будь прокляты эти претенденты! Сначала Симнел... теперь этот. Если этот малый когда-нибудь попадет мне в руки, я покончу с этим раз и навсегда.

Дадли молча смотрел на него. Он подумал: «Возможно ли это, пока исчезновение двух маленьких Принцев в Тауэре остается тайной? Разве не всегда найдутся люди, готовые восстать и заявить: "Я Эдуард Пятый" или "Я Ричард, герцог Йоркский"?»

Через несколько дней от испанского Двора прибыл дон Педро де Айяла. У него было предложение. Его Монархи желали, чтобы Генрих присоединился к Священной лиге, дабы не пустить французов в Италию, и если он хочет иметь для этого развязанные руки, весьма важно, чтобы он не был втянут в военные действия с Шотландией.

— Инфанта Екатерина обещана моему сыну Артуру, — заметил Генрих. — Но я слышал, что Монархи предлагают одну из Инфант в жены королю Шотландии. Похоже, Испания ищет союза с Шотландией так же, как и с Англией.

— Милорд, — воскликнул дон Педро, — нет никаких намерений заключать брак между Испанией и Шотландией. Мне поручено лишь изложить вам эти предложения. У вас самого есть дочь. Не рассмотрите ли вы возможность предложить принцессу Маргариту в качестве невесты для Якова? Это стало бы способом предотвратить вражду между двумя вашими странами.

Генрих молчал. Больше всего на свете он хотел мира. И мысль о том, что придется тратить деньги на войну, приводила его в полное уныние. Он не хотел войны. Он всегда понимал её безумие. Англии нужен мир. Именно об этом он молился — о времени, когда он сможет трудиться на благо страны, обуздать расточительность, развить торговлю. Он хотел, чтобы все англичане осознали: чем усерднее они работают, чем теснее они сплочены единой целью, тем богаче станут все они. Но этой целью была не война. Этой целью был мир.

О да, Генрих жаждал мира.

Ради него он охотно отдаст Маргариту Шотландии. Почему бы и нет? Для того и существуют дочери... чтобы заключать союзы между враждебными странами и приносить им мир. Да, Маргарита может стать женой Якова IV Шотландского.

Но было еще одно условие. Перкин Уорбек должен быть выдан ему.

Пока это не будет сделано, не может быть и речи о браке между Маргаритой и Яковом — как и о мире.

***

Откладывать больше не было причин. Яков был готов и жаждал наступать на своих врагов по ту сторону Границы.

Он послал за Перкином и с ликованием сообщил ему, что скоро тот будет коронован в Вестминстере, так что Перкину не оставалось ничего иного, кроме как изобразить рвение, хотя больше всего на свете он жаждал, чтобы его оставили жить в мире с женой и новорожденной дочерью.

Но именно для этого он и приехал. Такова была цена, которую он должен заплатить за всю роскошную жизнь, за все великолепие, за все поклонение, которым он наслаждался столько лет и к которому теперь привык. Но именно в это время он отдал бы многое, чтобы жить с Екатериной в маленьком домике во Фландрии — двое скромных людей, о которых никто, кроме их близкого круга, никогда не слышал.

Екатерина знала о его чувствах. Она разделяла их. Ей трон был нужен не больше, чем ему, и она была бы совершенно счастлива в том скромном доме во Фландрии.

Он мог бы пожелать, чтобы всего этого с ним никогда не случалось, чтобы он никогда не поступил на службу к леди Фрамптон и не привлек её своей красивой внешностью — если бы не тот факт, что благодаря этому он встретил Екатерину. Он всё чаще вспоминал те ранние дни, и бывали моменты, когда он был готов во всем признаться Екатерине. Но он этого не сделал; он не мог заставить себя сделать это, даже перед ней, и теперь пришло время, когда он должен оставить её и идти маршем на Англию.

— Я пошлю за тобой, как только устроюсь, — сказал он ей.

— Я знаю. Я знаю.

— Чего я не знаю, так это как я вынесу разлуку.

— Ты будешь слишком занят, чтобы скучать по мне, — ответила она, — тогда как мне придется ждать... и молиться.

— Мне понадобятся твои молитвы, Екатерина. Моли, прошу тебя, чтобы прошло не так много времени, прежде чем ты окажешься рядом со мной.

— Именно об этом я и буду молиться.

— Я бы отдал всё, на что когда-либо надеялся, лишь бы не покидать тебя сейчас.

Она кивнула. Она понимала. Возможно, в глубине души она знала, что он никогда не был тем маленьким мальчиком в лондонском Тауэре.

Яков произвел смотр своим войскам, в Холируде он сделал подношения святым и заказал мессы за свой успех, и, когда Перкин присоединился к нему там, Король приветствовал его с радостью.

— Теперь, — сказал он, — мы увидим, как люди стекаются под ваши знамена. Они сыты по горло самозванцем Тюдором. Мы разорим пограничные города, захватим добычу и посмотрим, как это подействует на Тюдора. Тем временем мы издадим прокламацию от имени Ричарда IV, короля Англии, и когда тысячи людей будут приветствовать вас... вот тогда и настанет время идти на юг.

Тем временем они двинулись к Хаддингтону и через Ламмермур к Эллем Кирку. Они пересекли Границу и совершили набеги на несколько городов, но на прокламацию не последовало никакого ответа, и очень скоро стало ясно, что англичане пограничья не заинтересованы в том, чтобы свергать Генриха Тюдора с трона и сажать на его место Ричарда Йоркского.

Яков и Перкин осадили один или два города. Экспедиция приобретала характер одной из тех пограничных вылазок, которых за эти годы были сотни, и Якову становилось скучно. Более того, идти на юг без поддержки нового Короля народом Англии было бы безумием.

Он начал понимать, что Перкин не такой уж великий предводитель, и ему понадобится очень большая армия, если он собирается завоевать корону. Яков не имел намерения предоставлять таковую, даже несмотря на то, что Перкин наобещал ему множество уступок, когда и если добьется успеха.

Якову хотелось вернуться в Эдинбург. Он делал большие успехи с Джанет Кеннеди, невзирая на Арчибальда Дугласа. Правда, он начал уставать от Марион Бойд, хотя она была ему хорошей любовницей; но если она поймет его потребность блуждать на стороне, он не будет возражать против того, чтобы оставить её при себе и навещать время от времени. Но ему казалось, что Джанет — из тех женщин, что могут поглотить всё его внимание, и в таком случае с Марион придется попрощаться.

Кому нужна жесткая походная койка, когда можно оказаться в роскошной постели под балдахином, где тебя утешит восхитительная рыжеволосая женщина? Верно, Перкин давал великие обещания. Очень легко давать обещания, когда еще только предстоит одержать победу, прежде чем их исполнить; а потом обещания можно и забыть, ибо выполнить их может оказаться не так-то просто.

Он отправился в лагерь Перкина. Молодой человек был погружен в меланхолию.

— Вы не выглядите счастливым, друг мой, — сказал Яков. — Скучаете по теплой супружеской постели?

— Именно так, милорд.

— Ах, я и сам скучаю по своей постели. Скажу вам честно.

— Меня тревожит, что кровь, которую мы проливаем, — это кровь англичан... моих собственных подданных, — сказал Перкин. — Я не могу спать по ночам, думая об этом.

«Он не спит ночами, потому что хочет к своей Екатерине! — подумал Яков. — Он не спит ночами, так как знает, что англичане не желают короля Ричарда IV, и они останутся с Генрихом Тюдором, нежели станут сражаться. Что ж, это приятный и человечный предлог, и он поможет мне вернуться в Эдинбург».

Яков кивнул.

— В таком настроении на войну не ходят, друг мой.

— Согласен, — с готовностью ответил Перкин.

— Что ж, мы совершили наш маленький набег. Пожалуй, нам стоит подумать о возвращении в Эдинбург.

Перкин почувствовал, словно тяжелый груз свалился с его плеч.

Он едет домой к Екатерине и малышке.

***

По всей стране пошел ропот, ибо Дадли и Эмпсон пытались собрать деньги на шотландскую войну. Людей просили платить непомерные налоги, потому что некий Перкин Уорбек пытался отнять трон у Генриха Тюдора.

Для жителей Бодмина в Корнуолле это казалось делом, которое короли должны решать между собой. Какое им дело, какой король на троне? Когда они вообще его видели? Король Генрих или Король Ричард... какая Корнуоллу разница?

Юрист Томас Фламмок очень остро воспринимал этот вопрос. Он вышел на рыночную площадь и заговорил об этом с людьми. Они собрались вокруг, внимательно слушая. Там не было ни одного человека, которого не притесняли бы лишними поборами.

— Лопни мое терпенье, — проворчал кузнец Майкл Джозеф, — нам и так едва хватает хлеба, чтоб набить свой рот да накормить детишек... неужто будем стоять и платить, как безвольные дурни? Не думаете, что нам надо бы встать и сделать с этим хоть что-то?

Джозеф был сильным оратором. В своей кузнице он говорил то, что Король назвал бы крамолой, но что жителям Бодмина казалось здравым смыслом.

— Где идет война? — спросил Томас Фламмок. — Она на границе между Шотландией и Англией, вот где она. Они сражаются там сотни лет и будут сражаться еще сотню. Почему мы должны платить за их свары?

— Но что нам с этим делать, а, юрист? — крикнул голос из толпы.

— Именно это я и хочу вам предложить, — сказал Фламмок. — Мы можем пойти маршем на Лондон. Мы можем подать петицию Королю и попросить его избавиться от дурных советников. Если Король хочет вести войну, то не нам... людям Корнуолла... для которых нет никакой разницы, есть война или нет... не нам платить за нее.

Толпа громко закричала в знак одобрения.

— А кто пойдет в Лондон с этой петицией? — спросил человек, говоривший ранее.

— Мы все должны пойти, друг мой. Если пойдет один или двое... нас, скорее всего, не примут. Мы должны показать им, что тверды в своих словах. Мы должны отправиться в Лондон единым целым... дойти до Лондона маршем... показать, что мы серьезны: мы не будем платить эти налоги за драку, которая нас не касается.

— Нам понадобится тот, кто поведет нас, — сказал мужчина. Он протолкался к месту, где Фламмок стоял рядом с Джозефом. — Друзья, — крикнул он, — вот двое добрых корнуоллцев. Попросим ли мы их вести нас в Лондон к Королю?

Из толпы раздался клич.

— Юрист Фламмок и кузнец Джозеф! Наши предводители...

Воцарился дикий энтузиазм, но Фламмок поднял руку, призывая к тишине.

— Я поведу вас, — сказал он. — А ты, Майкл?

— Ага, — ответил Майкл. — Я пойду.

— Мы будем вести вас, пока не найдем кого-то более достойного стать вашим лидером.

— Нет никого достойнее тебя, юрист! — крикнул голос.

— Кто-нибудь из знати имел бы больший вес. Но мы не будем медлить. Мы выступаем на Лондон... Завтра на рассвете... соберемся здесь, и те, кто может, должны пойти с нами. Чем больше у нас людей, тем больше шансов, что к нам прислушаются. Договорились?

Толпа взревела в знак согласия. На следующее утро на рассвете Фламмок был поражен количеством людей, собравшихся на площади. Они несли луки, стрелы и гвизармы. Он немного встревожился, ибо задумывал это как мирную демонстрацию.

К тому времени, как они достигли Тонтона, их численность возросла, и Фламмок был несколько обескуражен, ибо к ним присоединились головорезы, чьей целью, как он знал, были грабеж и разбой. Это было последнее, чего желал Фламмок, и он начал гадать, не лучше ли было бы выбрать, скажем, дюжину человек, всех почтенных граждан города Бодмин, и с ними отправиться в Лондон подавать петицию.

Толпа выходила из-под контроля. Это подтвердилось, когда провост Тонтона вышел увещевать их, ибо некоторые из людей наводнили город и тащили товары из лавок.

Фламмок с ужасом увидел провоста, лежащего в луже крови. Человек был мертв.

Ему удалось быстро вывести их из города. Там он обратился к ним.

— Это был прискорбный случай, — сказал он. — Теперь на наших руках кровь человека. Убивать — не цель этого похода. Я не хочу больше подобных сцен. Мы пришли не грабить и убивать, а поговорить с Королем о суровых налогах. Больше никаких убийств. Боже, помоги нам, ибо мы убили человека, который лишь исполнял свой долг.

В Уэллсе к ним присоединился Джеймс Туше, лорд Одли. Одли был весьма недоволен Королем. Он был во Франции с Генрихом и чувствовал, что ему не воздали по заслугам. Поэтому он был крайне раздосадован, и, увидев огромное количество людей, спускающихся на Уэллс, выехал поговорить с их лидерами.

Он нашел Томаса Фламмока человеком рассудительным и образованным и согласился с ним, что невыносимо, когда Король требует столь высокие налоги с людей, которые не в состоянии их платить.

В довольно опрометчивый момент он предложил сопровождать их.

Увидев возможность переложить ответственность, Фламмок обрадовался.

— Милорд, — сказал он, — вы знатный вельможа высокого ранга. Вам надлежит принять командование нашим отрядом.

Одли увидел в этом смысл.

Так, с Одли во главе, корнуоллские повстанцы двинулись на Лондон и жарким июньским днем, усталые, но полные надежд, прибыли в Дептфорд-Стрэнд.

***

Генрих был в ярости. Это было то, чего он всегда боялся. Недовольный народ, без сомнения, подогреваемый этим самозванцем в Шотландии, теперь счел нужным восстать против него.

Кошмар стал явью.

Его войска сосредотачивались на Севере, чтобы справиться с шотландской угрозой. И вот теперь беда пришла с Запада.

Он спешно разослал гонцов к своим армиям, направлявшимся на Север. Им следовало отправить значительные силы к Границе, это верно; но ему нужны были войска и на Юге, чтобы встретить мятежных корнуоллцев.

Лорд Добени, который только выступил на Север, когда пришел вызов, повернул назад и направился к Дептфорд-Стрэнду. Корнуоллцы несколько пали духом из-за равнодушия людей, через чьи города и деревни они проходили и которые явно полагали, что начало восстания принесет им больше бед, чем уплата требуемого.

Тщетно Фламмок пытался объяснить, что он всего лишь намеревался доставить петицию в Лондон. Он начинал понимать, что невозможно предотвратить превращение такого предприятия в нечто более уродливое.

Он был обескуражен, когда королевские войска вошли в соприкосновение с некоторыми из участников марша, и корнуоллцы одержали мгновенную победу, взяв нескольких пленных. Один из них был явно высокого ранга, и при допросе выяснилось, что это не кто иной, как сам лорд Добени — командующий армией Короля.

Одли и Фламмок посовещались.

— Мы должны немедленно освободить его, — сказал Одли. — Иначе нас назовут мятежниками и обвинят в измене. Это не восстание. Это депутация с протестом против высоких налогов.

Добени привели, и Одли объяснил ему это.

Сгорая от стыда из-за того, что был пленен мятежниками, и догадываясь, как это уронит его престиж в глазах Короля, Добени скрыл ярость и смущение и притворился, что понимает.

Его немедленно отпустили вместе с другими пленниками.

Но Добени не собирался спускать такое оскорбление. Он немедленно спланировал атаку на корнуоллцев и осуществил её, застав их врасплох при Блэкхите. Со своими луками и гвизармами они не могли тягаться с обученными солдатами Короля, и битва закончилась, едва начавшись; Добени же получил удовлетворение, захватив живыми предводителей мятежников: Одли, Фламмока и Майкла Джозефа.

***

Итак, эта небольшая суматоха улеглась, подумал Генрих; за это стоило быть благодарным. Он размышлял, как лучше поступить. Ему хотелось продемонстрировать народу свое милосердие, но, с другой стороны, он должен был дать понять, что никто не может восставать против него безнаказанно.

Сами корнуоллцы — скромные ремесленники из Бодмина — получат полное помилование. Пусть возвращаются в свой далекий город и рассказывают о доброте Короля.

Но главари не должны отделаться так легко. Такие люди, как Фламмок и Джозеф, опасны. Более того, если бы не они, этого тревожного дела вовсе бы не случилось.

Народу нужно показать, что следовать за Фламмоками и Джозефами опасно. На этот раз, благодаря милосердию Короля, простых людей простили, и они избежали заслуженного наказания — но это не должно повториться.

Одли считался главным преступником. Именно такие люди представляли настоящую угрозу. Он забыл о своем положении в стране, когда встал во главе черни, и должен понести наказание. Его привели к Королю и приговорили к смерти. Поскольку он был дворянином, его следовало обезглавить, а не подвергать варварской казни, уготованной предателям низкого происхождения, но сперва его нужно было опозорить. Его облачили в бумажный плащ, демонстрируя, что он лишен рыцарского звания, так как более недостоин его, и провели из Ньюгейта на Тауэр-Хилл, где его уже ждал палач с топором.

Когда голову отделили от тела, ее насадили на пику на Лондонском мосту — в назидание всем, кто помышлял об измене.

Фламмоку и Джозефу повезло меньше. Они претерпели казнь предателя. Их отвезли в Тайберн, где повесили, выпотрошили и четвертовали, а части их тел выставили в различных районах города.

Такова была участь предателей — тех, кто в момент безумия легкомысленно брался плести заговоры против Короля.

Генрих был удовлетворен. Он разобрался с этим делом в своей обычной спокойной манере; и никто не мог сказать, что он проявил чрезмерную жестокость.

Иной король перебил бы их сотнями. Но не Генрих. Он всегда мог спокойно решить, что лучше для Генриха Тюдора, и это вовсе не означало убийство ради убийства. Он не желал этого даже ради мести. Он редко впадал в ярость по какому-либо поводу, а потому у него всегда было время рассчитать, какой способ действий принесет наибольшую выгоду.

С неохотой он решился на казнь предателя для трех зачинщиков. Он не должен создавать у кого-либо впечатления слабости. Нет. Он не слаб. Быть может, он суров, но справедлив — всегда справедлив.

Он мог поздравить себя с тем, что весьма должным образом обошелся с корнуоллскими мятежниками.

Оставался лишь Перкин Уорбек, отравляющий его дни и превращающий приятные сны в кошмары.

***

Яков начал порядком уставать от Перкина Уорбека. Поход в Англию ясно показал, что народ не собирается стекаться под его знамена, а Яков не собирался разоряться, поддерживая чужое дело — да еще и возможного короля Англии! Нет, уж конечно нет. Перкин должен вести свои битвы сам, и чем больше Яков размышлял об этом, тем очевиднее ему казалось, что Перкину лучше воевать где-нибудь в другом месте, не втягивая в это Шотландию.

Не то чтобы Яков много думал об этом. Он был склонен выкинуть это из головы, ибо в то время был глубоко увлечен самой красивой женщиной, какую когда-либо видел. Она была восхитительна, нежна, любяща, страстна, невероятно красива и обладала всеми качествами, которые он больше всего ценил в женщинах; а поскольку женщин он любил больше всего на свете и имел в этом большой опыт, это говорило о многом. Впервые в жизни — хотя ему часто казалось, что это случалось и раньше — Яков был по-настоящему влюблен.

Леди звали Маргарет Драммонд; она была дочерью Джона, первого барона Драммонда, весьма способного человека, возведенного в пэры за службу Шотландии около десяти лет назад. Он был членом Тайного совета и юстициарием Шотландии, а также комендантом замка Стерлинг, и его должности приводили его ко Двору. Вместе с ним приезжала его прекрасная дочь — факт, заставлявший Короля ликовать.

Марион Бойд, Джанет Кеннеди — обе лакомые девицы — не могли сравниться с Маргарет Драммонд.

Яков постоянно наносил визиты в замок Стерлинг, где жила Маргарет на попечении сэра Джона и леди Линдси. Ему не потребовалось много времени, чтобы завоевать Маргарет. Нежная, непорочная... слегка ошеломленная столь явной королевской милостью, она быстро подпала под чары Короля. Но, пожалуй, с горечью думал Яков, правильнее было бы сказать, что это он подпал под её чары. Он почти ни о чем другом не мог думать, так что неудивительно, что всякий раз, когда произносили имя Перкина Уорбека, он испытывал легкое раздражение.

Он не хотел, чтобы что-то мешало его ухаживаниям за Маргарет. Его мысли были всецело заняты возможностью увидеть её. Не было причин, почему они не могли быть вместе открыто. Весь Двор знал о его страсти — включая Марион и Джанет, — и легче было столкнуться лицом к лицу со всем Двором, чем с этими двумя, особенно с вспыльчивой Джанет.

Кому нужна война? Женщины куда приятнее. И пока Перкин Уорбек оставался в Шотландии, он представлял собой угрозу. Генрих требовал выдать ему молодого человека. Разумеется, Яков отказался это сделать. Перкин обещал вернуть Шотландии Берик, когда взойдет на трон, в уплату за гостеприимство Якова. Это было бы славно. Берик был одним из важнейших пограничных городов. Конечно, он хотел Берик... и все прочие уступки, обещанные Перкином.

Но обещания!.. Чего они стоят, если ради надежды на их исполнение нужно вести войны?

Нет, теперь, когда они с Маргарет нашли друг друга, ему больше ничего не было нужно.

Он заговорил с Перкином, когда они встретились в Линлитгоу.

— Мне кажется, милорд герцог, — сказал он, — что здесь вы мало чего добиваетесь. Вы не желаете сражаться с этими людьми на Севере... вашими собственными подданными, как вы говорите... людьми, которые никогда не слышали ни о Ричарде, герцоге Йоркском... ни, возможно, о Генрихе Тюдоре.

— Я не мог вынести вида пролитой крови моих собственных подданных, — сказал Перкин.

— Я это прекрасно понимаю. Стало быть, здесь вам не место. У вас есть друзья в Ирландии. Скажу вам, что я намерен сделать, милорд герцог. Я дам вам корабль. Вы сможете отплыть из Шотландии в Ирландию, взяв с собой Екатерину и ребенка. Не сомневаюсь, ирландцы поддержат ваше дело. Там у вас будет больше шансов, чем здесь, в Шотландии.

У Перкина не осталось сомнений, что это был дипломатичный способ Якова велеть ему убираться, и у него не было иного выбора, кроме как принять предложение о корабле и готовиться к отбытию.

***

Если Екатерине и было грустно покидать родную землю, она этого не показала.

— Мы вместе, — сказала она. — Это все, что имеет значение.

Перкин испытывал тревогу. Он больше не мог увиливать, и у него возникло ощущение, что легкая жизнь закончилась. Ему придется предпринять попытку отнять корону у Генриха Тюдора, и если он преуспеет, то тут-то и начнутся его трудности. В глубине души он знал, что не приспособлен править страной. Его пугала грандиозность этого дела, которое началось изначально из любви к приключениям и волнения от того, что люди замечали его царственную внешность.

И все же это привело его к Екатерине, ибо, не случись всего этого, он никогда не встретил бы её.

Стоя на палубе и глядя, как приближается береговая линия Ирландии, он мог лишь вторить её словам: «Мы вместе».

Лорд Десмонд был обескуражен. Жизнь не стоит на месте, указал он, и, несмотря на восстания, Генрих Тюдор по-прежнему крепко держит корону. Людям начинало нравиться его правление, за исключением одной вещи — непомерных налогов, и винили они в этом Эмпсона и Дадли. Эти двое были самыми непопулярными людьми в стране, и тот факт, что народ не считал самого Генриха всецело ответственным, служил признаком того, что его начинали принимать как хорошего короля.

Дело было в том, что Десмонд не хотел иметь ничего общего с восстанием. Он понимал, что спокойная мудрость Генриха неизбежно сделает того победителем.

Он сказал:

— Ирландцы — народ непредсказуемый. Они склоняются то в одну сторону, то в другую. В Корнуолле было восстание. Вот где вы найдете своих сторонников.

— Генрих подавил это восстание.

— Потому что это был просто сброд. Одли был там, чтобы придать ему некий вес, но они не были обученными солдатами. Нет. Все было бы иначе, будь они таковыми. В конце концов, они ведь сначала захватили Добени. Подумайте, что они могли бы сделать, будь у них какая-то поддержка. Нет, Западная страна — ваша надежда, милорд. Вам следует отправиться туда и собрать армию.

Было совершенно ясно, что Десмонд не желает вмешиваться.

Шотландия отвергла Перкина, а теперь и Ирландия. Так что ничего не оставалось, кроме как сесть на корабль до Корнуолла.

Там его дух воспрял.

С момента высадки в Уайтсенд-Бей Перкина тепло приветствовали, и он с триумфом въехал в Бодмин, где воспоминания о недавнем походе на Лондон были еще свежи.

— Добрый Фламмок, — говорили люди. — Его части тела выставили по всему Лондону! А ведь он всегда был таким скромным человеком. Поверить нельзя, что они могли сотворить такое с юристом Фламмоком.

— И Джозефа не забудьте. Никто не мог подковать лошадь так, как он... И подумать только о нем... Ох, даже думать тошно.

Их жгло унижение, которому подвергли этих двух достойных людей.

— Зато остальные просто вернулись. «Больше так не делайте»... вот и все, что им сказали.

— Ну, это понятно, они не могли сделать со всеми нами то, что сделали с добрым Фламмоком и Джозефом.

— Думаю, нет. Корнуолл бы этого не потерпел.

— Да, и он это знает, Король он или нет. Он не мог так поступить с нами, корнуоллцами.

И вот теперь здесь этот красивый молодой человек.

— Сдается, он мог бы преподать старому Тюдору урок...

— И преподал бы... если бы за ним стояли корнуоллцы.

Дух Перкина воспрял.

— Это отличается от нашего приема в Ирландии, — сказал он.

Мэр провозгласил его на площади «Нашим Королем Ричардом Четвертым».

Корнуоллцы были с ним. Они собирались выбрать себе короля сами, и им должен был стать этот красивый юноша, а его прекрасная жена должна царствовать рядом с ним.

— На этот раз я выиграю, — сказал Перкин, пытаясь вложить энтузиазм в улыбку.

— Я буду рядом, — сказала Екатерина.

Перкин покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности... ты и малышка.

Она воспротивилась, но он не стал слушать.

Люди стекались под его знамена. Все они хотели идти воевать с Тюдором. Это было приключение: если все пойдет хорошо, они посадят на трон нового короля, а если нет... что ж, они просто вернутся, как сделали их друзья, ходившие за Фламмоком и Джозефом в Лондон.

Под его знамена встали три тысячи человек. Это был успех. Он верил, что, когда он выступит в поход с такой поддержкой, к нему присоединится еще больше людей.

— Я должен идти, — сказал он Екатерине.

Она была в слезах. Возможно, любя его, она знала, что при всей своей доброте мужа он не был предводителем мужчин. Но правда, он казался вдохновленным. Если случится так, что он добудет трон, она должна стоять с ним рядом, править как его королева. Она горячо желала, чтобы все разрешилось счастливо и чтобы они могли уехать, жить в безвестности и оставить Генриху Тюдору его трон.

— Мне говорят, что безопаснее всего тебе будет в Сент-Майклс-Маунт, — сказал он ей.

— Это будет так далеко от тебя.

— Я не успокоюсь, пока не буду знать, что ты в безопасном месте.

— Думаешь, я смогу найти покой где угодно, пока ты не вернешься ко мне?

Он нежно поцеловал ее.

— Это ненадолго, — пообещал он.

Но она ему не поверила. Печально они расстались — она отправилась на запад с ребенком, он двинулся маршем на Эксетер.

И правда, люди присоединялись к его армии. Им нравилось, как он выглядит. Он был так красив; у него была внешность Плантагенета; он выглядел как король — куда больше, чем Генрих, который никогда не улыбался и который, как говорили, постарел на двадцать лет с тех пор, как занял трон.

Дальнейший поход оказался не так прост. Эксетер выступил против него, поэтому ему пришлось осадить город. Но он не был солдатом. Он мог быть сильным лишь перед лицом слабых. Как только он услышал, что граф Девоншир с другими девонскими вельможами выступил против него, понимая, что у него нет шансов против профессиональной армии, он отдал приказ к отступлению и отошел к Тонтону. Там его ждали вести еще хуже: лорд Добени достиг Гластонбери и шел дальше.

— Мы не можем противостоять ему, — сказал он. — У нас нет опыта, чтобы сражаться с профессиональной армией. Остается только уходить.

— А что скажут люди? — спросили его.

Он был напуган, и знал, что так будет. Это было не то, чего он хотел. Он хотел, чтобы люди говорили: «Вот Ричард Четвертый. Сделаем его нашим королем». Но сражаться за корону... он не мог. Он не хотел воевать. Все, чего он теперь хотел, — это вернуться с миром к Екатерине.

Он не мог взять с собой армию. Им бы никогда не уйти, поэтому он отобрал шестьдесят человек, и вместе они покинули Тонтон. Но даже шестидесяти всадникам передвигаться было трудно. Люди выходили в тревоге смотреть на них, и на постоялых дворах не хватало еды на шестьдесят человек.

Перкин сказал:

— Так дело не пойдет. Нас сразу схватят, если мы будем передвигаться в таком количестве.

Он выбрал троих из шестидесяти и сказал им:

— Когда стемнеет, мы ускользнем. Четверым сбежать легко. С шестьюдесятью это невозможно.

Так они вчетвером выскользнули в темноту и со временем прибыли в Бьюли в Хэмпшире, где нашли пустой дом и укрылись там.

Перкин хотел затаиться, пока не уляжется шумиха, затем пробраться обратно в Сент-Майклс-Маунт, найти корабль и забрать Екатерину с малышкой, а потом куда..? Возможно, они могли бы отправиться во Фландрию. Возможно, он смог бы найти Джона и Катарину Уорбек, тех родителей, от которых он отрекся. Тогда, быть может, они все снова зажили бы счастливо вместе.

Ему не нужна была корона. Он просто хотел жить в мире с Екатериной.

Он лежал на полу, рядом спали товарищи.

Может быть, ему стоит оставить их... улизнуть. Он мог бы переодеться бродячим торговцем... пробраться обратно к Маунту. Они с Екатериной могли бы прятаться, пока не найдут корабль во Фландрию...

Нет, еще не время. Пока это небезопасно. Он должен беречь свою жизнь, потому что он нужен Екатерине.

Где-то в темноте он услышал звук. Он приподнялся.

Стук копыт вдалеке? Возможно. Какой-то путник припозднился.

Он лег и подумал о Екатерине. Да, он найдет путь обратно к ней. Они должны спрятаться и придумать, как сбежать.

Она согласится. Ее желание совпадало с его — быть вместе.

Снова этот звук... теперь ближе... Возможно... Он посмотрел на спящих товарищей. Разбудить их? Нет. Это всего лишь путник в ночи.

А потом... шум стал ближе. Не один всадник, а много. Он встал. Его спутники уже проснулись. Они подошли к окну.

— Мы окружены, — сказал Перкин.

***

Оставалось только сдаться. Перкина и его спутников отвели обратно в Тонтон под конвоем королевской стражи, и впервые Перкин оказался лицом к лицу с человеком, чье право на трон он оспаривал, с самим Тюдором. Значит, Генрих счел дело достаточно важным, чтобы взглянуть на пленника лично.

Сначала Перкин подумал: «Боже, да он старик!» Таким он показался Перкину. Старым и седым. Поистине ему было сорок лет, но выглядел он на десять лет старше. Худощавый, с седеющими волосами, светло-серо-голубыми глазами и бледным лицом. Но в нем чувствовалась определенная сила, и невозможно было находиться в его присутствии, не ощущая этого.

Перкин трепетал перед этим бледным стареющим человеком. Если бы тот проявил гнев, он боялся бы его меньше. Именно спокойствие Тюдора выбивало его из колеи, это почти отсутствующее выражение, которое, тем не менее, казалось лишь маской, скрывающей мысли, кои он твердо решил держать при себе.

— Ты — Перкин Уорбек, — сказал Король.

Перкин начал было говорить:

— Я Король Ричард Четвертый... Меня забрали из Тауэра...

— Чепуха, — заявил Генрих Тюдор. — Я знаю, кто ты. Ты Перкин Уорбек, сын Джона Уорбека, таможенника из Турне во Фландрии.

Перкин выпрямился во весь рост. Он должен помнить, чему его учили леди Фрамптон и герцогиня Бургундская... и лорд Десмонд. Ему хотелось бы забыть тот дом во Фландрии, но как-то трудно это сделать, когда этот суровый человек с холодным лицом смотрит на него так пронзительно, словно читает его мысли.

Генрих произнес:

— Я послал за твоей женой, Перкин. Мы знали, что она в Сент-Майклс-Маунт.

— Нет... молю вас... Не причиняйте ей вреда. Она не виновата.

— Мы знаем это. Она была обманута, как и другие. Не тревожься. Я не чудовище. Я не причиняю зла невинным женщинам.

Перкин почувствовал огромное облегчение. Генрих был наблюдателен. «Ее судьба заботит его больше, чем собственные амбиции, — подумал он. — Сентиментальный малый. С ним будет нетрудно сладить».

— Итак, Перкин, — сказал Король. — Ты доставил нам немало хлопот, но я знаю, что ты всего лишь орудие в руках определенных людей... врагов моей страны. Я знаю, что ты глупый юноша из скромной семьи во Фландрии и что эти люди использовали тебя. Я не жестокий человек. У меня репутация правителя мягкого... поборника справедливости. Я виню не столько тебя, сколько тех, кто тобой воспользовался. Я не трону твою жену. Я знаю, что она леди высокого происхождения. Я распоряжусь отправить её к моей Королеве, где ей окажут почести, подобающие её сану.

Перкин закрыл лицо руками. Он плакал от облегчения.

— О, благодарю вас, милорд, благодарю всем сердцем. Она не причинила никому зла. Она верила... как и остальные...

Генрих улыбнулся. Получить признание от этого мальчика будет очень легко. Он был рад. Он ненавидел топорную работу палачей, да и сведения, добытые ими, всегда были сомнительны.

— Так что, — мягко продолжил он, — можешь быть уверен: с твоей женой и ребенком будут обращаться хорошо. Что же до тебя... ну, ты нанес нам великую обиду. Эта нелепость с твоей личностью. Ты прекрасно знаешь, кто ты, и это не Ричард Йоркский. Ведь так? Не правда ли?

Перкин молчал.

— Ну же. Перестань глупить. Я говорю тебе, твоя жена в безопасности. Ты должен быть благодарен за это. Ты благодарен?

Перкин безмолвно кивнул.

— Я понимаю. Я наслышан о твоей преданности. Видишь ли, я многое слышу о тебе, Перкин. Был тут еще один такой же, как ты, что высоко вознесся: Ламберт Симнел. Он исправно трудился на моих кухнях. Я только что повысил его, сделав одним из моих сокольничих. Он хороший слуга... очень благодарен своему Королю за то, что тот сохранил ему жизнь. Бедный простодушный мальчик. Он знает, что заслужил смерть... как и ты, Перкин, как и ты. Но я не предлагаю отправить тебя на кухню. Все, о чем я прошу, — это полное признание. Если сделаешь это, я сохраню тебе жизнь. Я послал за твоей женой. Ты должен признаться в её присутствии. И если ты это сделаешь, я отправлю тебя в лондонский Тауэр, где ты побудешь моим пленником некоторое время, но я не сомневаюсь, что если ты будешь вести себя благоразумно... что ж, я не мстительный человек, и вполне может статься, что в свое время... ты сможешь присоединиться к жене... если она все еще захочет быть женой фламандского авантюриста после того, как считала, что у неё есть королевский герцог Йоркский.

Перкин не мог говорить. Он и представить себе не мог, что все будет так.

Генрих встал.

— Я дам тебе немного времени подумать. А когда прибудет твоя жена, ты сделаешь свое первое признание... ей.

***

Перкина доставили в Эксетер, куда отправился Генрих, и вскоре его призвали пред лицо Короля.

Как только он вошел в покои, он увидел Екатерину.

Он издал радостный крик и хотел броситься к ней, но стража удержала его. Он жадно вглядывался в неё. Ей не причинили никакого вреда. Она смотрела на него растерянно, словно видела его впервые. Он не мог этого вынести.

— Екатерина... — губы его сложились в слова, и она улыбнулась ему.

— Муж мой... — прошептала она, и он понял, что она все еще любит его.

Король сказал:

— Подайте леди Екатерине Гордон стул и поставьте его здесь, рядом со мной.

Это было исполнено, и Екатерина села.

— А теперь, миледи, — сказал Генрих, — ваш муж хочет сказать вам, кто он есть на самом деле. Он все объяснит. Я счел правильным, чтобы вы узнали и услышали это из его собственных уст. Продолжай, Перкин.

Он попытался заговорить, но мог только смотреть на неё. Он хотел, чтобы она подбежала к нему; хотел обнять её; но она лишь сидела и смотрела на него этими прекрасными, молящими глазами, прося его говорить.

Он должен сказать правду, и сейчас все вспомнилось так живо.

— Моего отца зовут Джон Уорбек. Мы жили в Турне. Он был таможенным контролером.

Она смотрела на него с недоверием. Ему не следовало лгать ей. Он должен был все объяснить до того, как они поженились. Но в то время он подолгу верил, что это правда, что он — Ричард, герцог Йоркский. История о том, как он был с братом в Тауэре, как его передали человеку, который не смог его убить, казалась куда реальнее, чем отцовский дом в Турне.

Но он должен продолжать. Он должен сохранить себе жизнь. Он должен попытаться заставить Екатерину понять. Он не мог вынести, что она так на него смотрит.

Он продолжил:

— Меня отдавали в разные дома. Я служил там в разном качестве... взамен мне давали кое-какое образование. Потом во Фландрию приехали Фрамптоны. Они были сторонниками Дома Йорков и вынуждены были уехать, когда пришел Король Генрих. Они заметили мое сходство с герцогом Йоркским и убедили меня, что я один из Принцев, исчезнувших в Тауэре. Я переходил из одного дома в другой... Я был при французском Дворе и при Дворе в Бордо... Я все время учился... Ты знаешь остальное. Я выдавал себя за Ричарда, герцога Йоркского, второго сына Эдуарда IV... а значит, поскольку Эдуард V был мертв, наследника престола.

Король внимательно наблюдал за Екатериной во время этого признания. Он сказал:

— Видите, миледи, как вы были обмануты, подобно многим другим.

Она все еще молчала, глядя на Перкина с недоверием в глазах.

— Миледи, вы отправитесь к Королеве. Я попросил её позаботиться о вас и относиться к вам как к сестре. Вы поймете, я не могу освободить вашего мужа. Я не буду суров с ним, ибо прекрасно вижу, что он был орудием других. Сейчас он отправится в Лондон, а вы поедете к Королеве. Я оставлю вас на десять минут, чтобы вы могли попрощаться друг с другом и сказать то, что пожелаете.

С этими словами Генрих встал и медленно вышел из покоев.

Перкин бросился к Екатерине. Он упал на колени у её ног и уткнулся лицом в её юбки. Несколько секунд она не шевелилась; затем он почувствовал её пальцы в своих волосах и поднял лицо к ней.

— Это правда? — спросила она. — Или тебя заставили это сказать под угрозой?

Он покачал головой.

— Это правда... увы. Леди Екатерина Гордон вышла замуж за сына таможенника.

— Я вышла замуж за тебя, — сказала она.

Он поднялся и заключил её в объятия, и мгновение они стояли, прижавшись друг к другу.

— О... любовь моя... что они сделают с тобой? — спросила она.

Радость захлестнула его. В этот миг ему было все равно. Важно было лишь то, что ей не всё равно.

— Говорят, Король милосерден...

Она вспомнила истории, которые слышала о Фламмоке и Майкле Джозефе. Что они сделали? Куда меньше, чем её муж. Он поднял восстание, возглавил армию, называл себя истинным королем.

— Он отправит меня в Тауэр, — сказал он. — Но он намекнул, что со временем я могу выйти на свободу. — Он взял её лицо в ладони. — Екатерина, не думаю, что я хотел продолжать это... после того, как нашел тебя. Но если бы я не начал, я бы никогда не встретил тебя. Брак между нами был бы невозможен... но как только у меня появилась ты... и малышка... я просто хотел вернуться... вернуться в безвестность... в Турне... в маленький домик...

Она сказала:

— Я знаю.

— А что будешь делать ты?

— За меня всё решили. Я должна отправиться к Королеве.

— Екатерина... со временем...

Она произнесла:

— Будем молиться, чтобы это случилось скоро.

— О, храни тебя Господь. Ты еще чудеснее, чем я мог себе представить.

— Я любила не корону, — сказала она. — Я любила тебя.

— И любишь до сих пор?

— Я не меняюсь, — ответила она ему. — Думаю, возможно, я знала... Я никогда не могла представить тебя королем Англии, а себя — королевой... Я буду молиться, чтобы Король освободил тебя...

— А потом, Екатерина?

— Мы уедем... сразу же... туда, где нас никто не знает.

— Ты этого захочешь?

— Будем мы двое... трое... Возможно, еще дети. Мы обустроим свой дом... и над ним не будут нависать тени... ни страха ухода на войну... ни корон, которые нужно завоевывать.

— О, Екатерина... странно, но я чувствую себя счастливее, чем за долгое время.

Пришла стража. Настало время Перкину отправляться в Лондон, а леди Екатерину должны были отвезти к Королеве.

***

Генрих оказался не столь снисходителен, как намекал поначалу. Он не чувствовал мстительности по отношению к Перкину, но хотел, чтобы все узнали меру его глупости.

Поэтому Перкину пришлось проехать по улицам Лондона, чтобы горожане могли выйти из домов и поглядеть на человека, пытавшегося стать их королем. Некоторые бросали в него грязью. Он был подавлен и унижен.

— Король Ричард! — насмешливо кричали ему вслед.

После этого его поместили в Тауэр.

Прошло несколько недель, и однажды к нему пришел человек в зелено-белой ливрее королевского двора и сообщил, что он волен покинуть темницу при условии, что немедленно отправится к королевскому Двору, где некоторое время будет находиться под надзором.

Он воспрянул духом. Он был на пути к свободе. Он был уверен, что через какое-то время сможет отправиться к Екатерине.

Он прибыл ко Двору. Король наблюдал за ним с весельем, как и другие. «Человек, который хотел стать королем!» — говорили они. Что ж, им приходилось признать, что ему присуще известное изящество, его манеры и речь были безупречны. У него явно были очень хорошие наставники.

Он отчаянно пытался получить вести о Екатерине. Она была с Королевой, чье здоровье оставляло желать лучшего, а это означало, что она проводила много времени вдали от королевского Двора. В прошлом году она родила дочь. Малютка Мария была крепким и здоровым ребенком; но в следующем году родился Эдмунд, и, по общим отзывам, он был болезненным. Здоровье Королевы внушало тревогу Королю, и он позволял ей жить в некотором уединении, при условии, что она будет время от времени показываться на людях, дабы народ знал, что их королевский брак счастлив. У них было две дочери и сын Генрих — само воплощение здоровья и отрада для родительских сердец. Если Артур и Эдмунд были не так здоровы, как хотелось бы, это было печально, но, как говорили няньки, они это перерастут. Случилась смерть маленькой Елизаветы, но Генрих чувствовал уверенность в своей семье. Посему он был доволен своей Королевой, и пока она продолжала пополнять их выводок, она могла жить, как ей угодно.

Из-за этого Перкин не мог видеться с Екатериной, если только не покинет королевский Двор или она не приедет туда от Королевы. Хотя Королева относилась к ней как к сестре, она все же была ее фрейлиной, и было очевидно, что Генрих не хочет встречи мужа и жены. Возможно, он опасался, что они могут сговориться, или же люди, видя эту красивую пару вместе, могли подумать, что они прекрасно смотрелись бы на троне.

Однако они не встречались, и пришло время, когда Перкин больше не мог выносить такого положения дел.

Он собирался увидеть Екатерину, каковы бы ни были последствия.

Это было безумием, разумеется. За ним слишком пристально следили, и он не успел далеко уехать, когда понял, что за ним следят.

Он поскакал во весь опор в монастырь в Сайоне и искал там убежища, но люди Короля тут же напали на след.

Ему сказали, что он должен сдаться. Только так он мог надеяться сохранить себе жизнь после этого. Король обошелся с ним хорошо, а он нарушил свое торжественное слово никогда не покидать замок или дворец, где находился под опекой Короля, и все же он сделал это.

— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал Король. — Этому человеку нельзя доверять. Отвезите его в Тауэр. Я не желаю причинять ему вреда. Он глупый малый... немного смышленее Ламберта Симнела, но все же глупец. Пусть посидит в Тауэре, пока я не решу, что нам с ним делать.

Король принял решение. Перкин пытался сбежать. С какой целью? Чтобы попытаться собрать людей для дела, столь абсурдного, что оно было проиграно еще до начала?

Нет. Народ должен осознать, что представляет собой Перкин, и лучший способ обойтись с ним — унизить его. Пусть люди посмеются над Перкином. Чем больше они глумятся, тем менее опасен он становится.

— Пусть его закуют в колодки у Вестминстер-холла, — сказал Король. — Там он повторит свое признание в обмане. Я хочу, чтобы народ выучил это наизусть. Затем пусть проделает то же самое в Чипсайде. Мы напечатаем его признание и разошлем по всей стране. Когда это будет сделано, думаю, мы подрежем ему крылья.

Так Перкин претерпел унижение народными насмешками.

После этого его отвезли обратно в Тауэр.

Он был в отчаянии. Он был уверен, что Генрих никогда больше не даст ему возможности сбежать.

***

Генрих не был серьезно обеспокоен Перкином Уорбеком, ибо доказать, что он самозванец — коим он столь очевидно являлся, — было очень легко; но это не означало, что дело не доставляло ему беспокойства. Даже Ламберт Симнел доставлял, и причина была, конечно, в том, что эти люди были порождением шаткого трона. Генрих был сильным королем; прирожденным администратором, и со временем люди поймут, что именно это нужно стране. Он мог бы сделать Англию великой, если бы только ему позволили править в мире. Эти самозванцы могли бы появляться и дальше, и причина, разумеется, крылась в том, что многие англичане противились его правлению просто потому, что не верили в его права на престол.

Сам он знал, что сыновья Эдуарда IV мертвы. Если бы только он мог сообщить об этом народу, это сильно помогло бы — но, разумеется, не в том случае, если бы им пришлось узнать и о том, как они умерли. Лучше позволить Ричарду III нести вину за это. Увы, против теории о том, что их убрал Ричард, было так много свидетельств, что дело должно было оставаться окутанным тайной. Факт оставался фактом: они мертвы. Но был еще один живой, у кого прав больше, чем у Генриха, — и это был Эдуард, граф Уорик, которого он держал в Тауэре с тех пор, как взошел на трон.

Поначалу это было не так трудно, но то было четырнадцать лет назад, когда юному графу было всего десять лет. Взять мальчика под свою опеку, как он это называл, казалось разумным шагом, и если эта опека была тюрьмой в Тауэре, никто не смел протестовать. У мальчика не было близких родственников; он был слишком молод, чтобы привлечь честолюбцев. Он был легкой добычей.

Но теперь графу было двадцать четыре года, и, должно быть, многие помнили, что он фактически является наследником престола. Его отец, брат Эдуарда IV, был признан предателем и встретил свою смерть бесславно в бочке мальвазии, но это не значило, что его сын не был следующим в очереди престолонаследия.

Генрих давно испытывал тревогу по поводу этого молодого человека. А когда он получил депеши из Испании, его мысли обратились к нему с еще большей настойчивостью.

Генрих отчаянно желал союза с Испанией. С тех пор как Монархи поженились, изгнали мавров из Испании и объединили Кастилию и Арагон, они стали воистину очень могущественны.

Если бы Генриху удалось заключить этот союз между Артуром и их дочерью Екатериной, он был бы очень счастлив. Он чувствовал бы себя на троне гораздо безопаснее; у него появились бы друзья, готовые поддержать его против Франции и всех, кто может выступить против него. Он должен заключить этот брак как можно скорее.

Но читая эти депеши, сколь бы сердечными они ни были, он был достаточно проницателен, чтобы читать между строк.

Монархи сомневались в союзе. Они не желали видеть свою дочь замужем за свергнутым королем. Они были весьма встревожены. Ламберт Симнел и Перкин Уорбек, быть может, и самозванцы, но они никогда не появились бы, будь трон прочен; и пока сохраняется эта неуверенность, другие могут восстать против короля Англии и, возможно, оказаться удачливее.

Был лишь один человек, обладавший истинными правами, и это был плененный граф Уорик. «Если от него удастся избавиться, — подумал Генрих, — не останется реального претендента, способного встать у меня на пути».

Это дело терзало его, тревожа сны, преследуя в любое время дня, делая его скрытным, настороженным к окружающим. Всякий раз, когда кто-то входил к нему, Генрих ловил себя на мысли: не прячет ли этот человек кинжал.

Он мог бы приказать убить графа. Мог бы утопить его в бочке мальвазии, велеть задушить во сне. Ему ведь не нужно было ловить графа. Тот был здесь, в Тауэре, пленник Короля. Это не должно составить труда.

Но Генрих жаждал одобрения своих подданных. Он не надеялся на их любовь; он прекрасно знал, что не из тех, кто внушает подобные чувства. Но он хотел, чтобы они видели в нем справедливого — пусть и сурового — короля, человека, решившего сделать Англию великой. В глубине души они знали это, хотя и непрестанно ворчали на высокие налоги, введенные в его правление. В этом они винили Дадли и Эмпсона больше, чем Генриха, что было неразумно, ибо те лишь исполняли повеления Короля. Королевская казна росла. Англия богатела. Он добился этого за четырнадцать лет, вытащив страну из банкротства, сделав её процветающей.

Но он не хотел прослыть убийцей тех, кто стоял у него на пути. Временами на него накатывало чувство вины, но он напоминал себе, что поступал так не только ради собственного блага — хотя приходилось признать, что и это играло роль, — но и ради блага Англии. Правление малолетних неизменно означало катастрофу. Лучше устранить малолетних, чем, позволив им жить, рисковать жизнями тысяч. Так он рассуждал, и ему всегда удавалось убедить себя, что здравый смысл на его стороне.

Что сделано, то сделано. Его насущной проблемой был граф Уорик.

Пока граф жив — вечная угроза с большими правами на корону, чем у самого Генриха, — могут быть неприятности, а Изабелла и Фердинанд не пожелают, чтобы их дочь заключила союз с Принцем, который может никогда не взойти на престол.

Ему нужно избавиться от Уорика... и скоро. Но как?

И вдруг его осенила идея.

Перкин Уорбек находился в Тауэре. Перкин Уорбек жаждал воссоединиться с женой, и несомненно, если он не увидит её в ближайшее время, то попытается добраться до неё и начнет планировать побег.

Что, если Уорбек и граф Уорик будут занимать соседние камеры — два пленника Короля, один с ложными притязаниями на трон, другой с настоящими? У них должно найтись что-то общее.

Это был шанс.

Генрих послал за констеблем Тауэра.

— Я желаю, чтобы Перкина Уорбека перевели, — сказал он. — Поместите его поближе к графу Уорику, и пусть оба молодых человека узнают, что они рядом друг с другом. Это может послужить им неким утешением. Кто ваши самые надежные стражники? Я хотел бы их видеть... не сейчас, не сейчас. В свое время...

Генрих улыбался. Он не станет торопить события. Весь смысл был в том, чтобы всё выглядело так, будто произошло само собой.

***

Перкин впадал в отчаяние. Ему начинало казаться, что он никогда не выберется из этого места. Он не получал вестей от Екатерины. Он не знал, что Король отдал приказ не передавать ему писем от жены. Генрих хотел, чтобы он отчаялся, и Генрих преуспевал в этом.

Его стражники были дружелюбны. Они часто задерживались в его камере и разговаривали с ним; они сделали его жизнь более сносной, чем она могла бы быть; еда была хорошей и хорошо поданной, и он верил, что это заслуга стражников.

Но иногда он впадал в острое отчаяние.

— Если бы только я мог выбраться, — говорил он. — Я бы уехал. Я бы покинул Англию. Я бы никогда не захотел видеть это место снова.

Двое стражников выражали сочувствие.

— Ну, вон там сидит бедный граф, — стражники неопределенно указывали на стену. — Он здесь уже почти четырнадцать лет. Подумайте только!

— По какой причине?

Один из стражников пожал плечами и, подойдя на шаг ближе, прошептал:

— Ни по какой, кроме той, что он сын своего отца.

— О... герцога Кларенса, вы имеете в виду?

— Умер на этом самом месте... Утоплен в бочке мальвазии... сам себе помог... или другие помогли хлебнуть лишку.

Перкин вздрогнул.

— И его сын находится здесь с тех самых пор, как Король взошел на трон?

Стражники перешли на доверительный тон.

— Ну, у него ведь есть право, не так ли?

— Право?

Один из них очертил круг вокруг своей головы и подмигнул.

— Негоже ему разгуливать на свободе, имея на это больше прав... как говорят некоторые. Ну, это само собой разумеется... Его нужно держать подальше... под замком, разве нет?

Перкин задумался. Всего в нескольких шагах от него находился молодой человек, имеющий реальные права на престол. Он не пытался восстать против Тюдора... и все же он был здесь... возможно, приговоренный быть узником всю свою жизнь.

Всю свою жизнь! При этой мысли Перкин похолодел. Неужели это уготовано и ему?

— У вас с графом, — сказал стражник, — нашлось бы много общего, не так ли? Если бы вы захотели написать ему записку... я бы проследил, чтобы он её получил.

— О чем мне ему писать?

Стражник пожал плечами.

— Это уж вам решать. Я подумал: двое молодых людей... здесь... так близко и не могут видеться. Полагаю, граф хотел бы получить от вас весточку... да и вы от него.

Перкин покачал головой.

Стражник вышел. Напарник ждал его.

— Не нравится ему эта затея, — сказал он. — Придется еще над ним поработать.

Но Перкину затея понравилась. Он думал об одиноком графе и чувствовал, что, если сможет излить свои мысли на бумаге, ему станет значительно легче. Ему хотелось рассказать тому, кто сможет понять, как его втянули в то, чтобы он выдавал себя за сына короля, и как легко он мог бы стать королем, если бы удача повернулась иначе. Не то чтобы он хотел быть королем; все, о чем он просил теперь, — воссоединиться с женой и ребенком. Это было всё, о чем он просил, но Король не даровал этого и держал их врозь. Если бы Екатерина могла приехать и жить с ним в Тауэре, он был уверен, что она бы так и сделала.

Он попросил у стражника бумагу и перо. Ему следовало бы отнестись с подозрением к тому, с какой поспешностью это было предоставлено.

Граф был в равной степени рад скрасить свои дни перепиской с товарищем по заключению. Он сообщил Перкину, что кое-что слышал о нем. Новости время от времени доходили до узников Тауэра — обрывки сведений... а затем долгое молчание, так что никто толком не знал истинного положения дел. Перкин рассказал ему, что с ним приключилось, и граф жаждал узнать больше. Бедный молодой человек, он так долго пробыл в Тауэре, что очень мало знал о внешнем мире.

Перкин писал о свободе, которую жаждал обрести, о Екатерине, что ждет его. Все его помыслы были о том, чтобы освободиться и уйти... Сбежать из этого страшного места, писал он. Свобода. Вот чего я жажду.

Граф тоже жаждал её. «Неужто я проведу всю жизнь узником?» — писал он.

Стражники, которые читали письма и передавали их констеблю, а тот показывал Королю, прежде чем они попадали к адресату, говорили: «Дело движется».

Они были правы. Со временем двое молодых людей начали писать о способах побега. Как его осуществить? «Стражники дружелюбны, — писал Перкин. — У меня есть мысль, что они нам помогут. В Тауэре должно быть много узников — многие из них невиновны. Возможно, удастся привлечь их к нам на помощь... Это будет свобода для них так же, как и для нас».

Граф предпочитал предоставить планирование Перкину, который успел пережить приключения в разных краях и побывал в настоящих сражениях. Что мог знать об этих делах молодой человек, бывший узником с десяти лет?

Составление планов приятно скрашивало дни. У Перкина был грандиозный замысел захвата Тауэра; они собирались привлечь стражников на свою сторону. Уорик не должен забывать, что он истинный наследник престола. У него есть право приказывать. Перкин был всего лишь скромным горожанином, но он признавал, что у него есть опыт.

Они приходили в возбуждение. Они чертили планы. Всё это происходило лишь в их воображении. Оба знали, что то, о чем они писали, невозможно осуществить на деле.

Но всё оказалось куда серьезнее, чем они полагали, и им предстояло дорого заплатить за свое развлечение.

Однажды в камеру Перкина вошли стражники. Он с надеждой поднял взгляд, думая, что они, возможно, принесли ему послание от графа.

Стражники выглядели иначе; они больше не улыбались заговорщицки, не спрашивали о последнем письме к графу Уорику.

— Перкин Уорбек, — произнес старший из стражников. — Вас будут судить в Вестминстере шестнадцатого ноября.

— Судить! Но меня уже судили.

— Это другое дело. Вас будут судить вместе с графом Уориком за измену.

Перкин не понимал.

— Заговор против особы Короля. Заговор с целью захвата Тауэра.

— Вы имеете в виду...

— На этот раз вам не отвертеться, уж поверьте мне. Там всё есть... в письмах.

— Моих письмах к графу...

— И его к вам... У вас неприятности, у вас и у благородного графа.

Тогда Перкин всё понял. Это был их план. Дружелюбные стражники оказались зловещими шпионами Короля Тюдора, и он попал в беду... более того, он втянул в это вместе с собой графа Уорика.

***

Генрих был удовлетворен. Его уловка сработала. Перкин не имел для него значения, но граф Уорик попал в его руки.

Двое мужчин писали друг другу о побеге из тюрьмы. Приговорить Уорика к смерти за это будет непросто. Люди скажут: по какой причине он сидит в тюрьме? Разве не самое естественное дело в мире — планировать побег?

Это не годилось.

Он посоветовался с лордом Оксфордом, который был Верховным констеблем Англии. Констебль знал, каковы его желания и почему. Крайне важно, чтобы брак с Испанией был заключен без дальнейших промедлений. Если пустить дело на самотек, испанские Монархи вполне могут обручить дочь с кем-то другим.

— Сдается мне, — сказал Король, — что граф Уорик планировал не просто побег. Его замысел состоял в том, чтобы собрать вокруг себя армию. Это совершенно ясно.

Это было не так. Но констебль знал, что Король приказывает ему сделать так, чтобы это стало ясно.

Генрих был прав. Оксфорд понимал это. Пока жив граф, в королевстве не будет мира. В любой момент кто-нибудь восстанет и использует его как знамя. Нужен мир. Что такое жизнь юного принца по сравнению с ужасной местью войны? Это благо страны против невиновного молодого человека.

— Это должно стать ясным, — сказал Оксфорд.

Генрих кивнул.

Граф был сбит с толку, оказавшись в центре такого волнения. До сих пор он проводил дни в тишине своей темницы. Он мало знал о мире. Смутно он помнил жизнь в Миддлхеме с герцогиней Глостерской, ставшей впоследствии королевой Анной. Она была добра к нему — она была сестрой его матери и часто рассказывала ему о своем детстве, когда она и Изабелла, его мать, были вместе в Миддлхеме с Ричардом, за которого она вышла замуж, и Джорджем, за которого вышла Изабелла. «Они были братьями, — говорила она, — а мы сестрами... дочерьми Уорика Делателя королей, вышедшими замуж за сыновей герцога Йоркского». Все это было очень интересно. Потом она умерла, а король Ричард был убит при Босворте, и тогда жизнь изменилась полностью, и он стал узником Тауэра. По какой причине — он никогда точно не знал. Теперь он начинал понимать. Потому что его отец был братом короля Эдуарда и короля Ричарда, и потому что два сына короля Эдуарда исчезли в Тауэре, а сын Ричарда умер, и остался только он один.

И из-за этого он плел заговор против Короля. Разве? Он этого не знал. Он лишь хотел быть свободным.

Граф Оксфорд навестил его.

— Да, — сказал он, — вы хотели освободиться, чтобы захватить корону.

Молодой человек выглядел озадаченным.

— Я хотел быть свободным, — ответил он.

— Вы пробыли здесь долгое время.

— Я попал сюда, когда мне было десять лет. Сейчас мне двадцать четыре. Больше половины жизни я был пленником короля Генриха.

— О... не пленником, — возразил граф Оксфорд. — Вас поместили сюда ради вашей же защиты.

— Неужели я нуждался в ней так долго?

— Король так считал. И поскольку ваш отец был герцогом Кларенсом, вы думали, что у вас больше прав на трон, чем у него.

— У меня было больше прав на трон.

Бедный невинный мальчик. Он не осознавал, что подписывает собственный смертный приговор. Обмануть его было так легко... этого простака. Каким еще он мог быть, проведя столько лет взаперти, вдали от мира?

— Я пришел сюда, чтобы помочь вам, — сказал Верховный констебль Англии. — Для вас будет лучше, если вы признаетесь, что знали о своих бо́льших правах на престол, чем у Короля, и хотели свергнуть его.

— У меня больше прав на трон... — начал юноша.

— Ах, именно это я и сказал. Признайте свою вину, и Король, несомненно, простит вас, как он простил Перкина Уорбека.

— О, значит, он свободен?

— Сейчас он не свободен. Я имел в виду то, что случилось, когда его схватили и привели к Королю. Король был снисходителен к нему и поначалу простил его... но он попытался сбежать, и только тогда Король поместил его в Тауэр. Признайте свою вину, и Король вполне может проявить к вам снисхождение.

Молодого графа убедили, и констебль с триумфом отправился к Королю.

— Его следует судить и осудить немедленно. Уорбека тоже.

— Их обоих признают виновными, — повелел Король. — Уорбек неважен. Доказано, что он мошенник. Но с меня довольно этого неблагодарного малого, у него могут найтись последователи, а одного нельзя признать виновным и подвергнуть наказанию без другого.

Так Перкина и графа Уорика судили, признали виновными в измене и обоих приговорили к смерти.

Король не желал мстить ни одному из этих предателей. Они были молоды и глупы, говорил он; но они создали проблемы, и на этот раз ради блага страны он был намерен действовать. Раньше он проявлял снисходительность, но ему ответили неблагодарностью.

Перкина Уорбека следовало отвезти в Тайберн и повесить; графа Уорика следовало обезглавить на Тауэр-Хилл.

***

В своих камерах в Тауэре двое мужчин ожидали смертного приговора.

Перкин смирился. Он больше никогда не увидит Екатерину. Он гадал, какой будет её жизнь без него. Правда, они были разлучены уже некоторое время, пока он был в заключении. Но всегда оставалась надежда.

Значит, это конец — все эти грандиозные замыслы должны закончиться в Тайберне.

Теперь надежды не было. Ожидая, когда за ним придут, он задавался вопросом, был ли какой-то момент, когда он мог изменить курс, приведший его к этому дню. Он не знал, да теперь это и не имело значения.

Люди толпились на улицах, чтобы увидеть его последние минуты. Для зрителей это был праздник. Он слышал их крики, пока его везли. Ему было всё равно, что они глумятся над ним, что они пришли стать свидетелями его последнего унижения.

Когда ему на шею накидывали петлю, он шептал имя Екатерины; он надеялся, что она оправится от того горя, которое принесет ей этот день. Он молился, чтобы она смогла найти счастье после его ухода.

Значит, это конец. Он, Перкин Уорбек, дошел до конца пути.

На Тауэр-Хилл было иное зрелище. Молодой граф вышел из Тауэра и ощутил прохладный воздух на лице; над рекой стоял туман; был мрачный ноябрьский день. Но выйти за пределы этих серых стен было великим событием. Он думал о том, какой была бы его жизнь, если бы он был на свободе те четырнадцать лет, что провел в тюрьме.

Но пришло время положить голову на плаху. Он сделал это... чувствуя почти безразличие. Зачем жалеть о жизни, о которой он знал так мало?

Один быстрый удар, и всё было кончено.

Королю принесли весть: Уорик мертв.

Генрих кивнул. Теперь он был уверен, что переговоры с Испанией больше не затянутся. Он устранил единственного претендента, которого ему стоило опасаться.