Бремя короны

Смерть королевы

В своем монастыре в Бермондси Елизавета Вудвилл услышала о замужестве дочери Сесилии и о том, что Король принял это известие, философски пожав плечами.

Елизавета понимала: это означало, что он чувствует себя в безопасности теперь, когда Артур подрастает и крепнет. О, почему её не пускают к внуку! Почему держат здесь? Какой конец столь блистательной судьбы! Но оглядываясь назад, она вспоминала, что не раз случались времена, когда ей приходилось быть запертой вдали от мира как единственный способ сохранить жизнь. Она устала от этого. Если Королева смогла убедить Короля принять брак Сесилии, почему она не может вернуть мать ко двору?

Ответ был прост. Первое ни на йоту не затрагивало интересы Короля; второе могло затронуть. «Генрих Тюдор всегда будет заботиться о Генрихе Тюдоре», — с горечью подумала Елизавета.

Каждый день она ждала вестей из Шотландии. Она не сомневалась, что Яков согласится. Когда-то она считалась самой красивой женщиной Англии, и такая красота не исчезает; она немного увяла — «стала более сдержанной» звучало лучше, — но она всё еще оставалась очень красивой женщиной и при наличии правильных нарядов и окружения могла бы отбросить годы, словно теннисные мячи.

В Шотландию! Она слышала, что климат там суровый, а манеры людей — не самые изысканные в мире, но это лучше, чем оставаться здесь, вдали от двора, живя в немилости и зная: Генрих Тюдор всегда будет подозревать её, вернись она ко двору, и можно быть уверенной, что его матушка всегда будет где-то поблизости.

Шотландия была лучшим, на что она могла надеяться, и почему бы ей не преуспеть в новой роли? Она не молода, но и король Шотландии тоже. Она подсчитала, что ему чуть меньше сорока. Зрелый мужчина, несомненно, будет очень рад взять в жены красивую женщину, бывшую королевой Англии.

Она постарается забыть о семье, оставшейся здесь. Елизавета, ставшая Королевой; Сесилия, вышедшая за лорда Уэллса и теперь, как она слышала, удалившаяся с ним в деревню; Анна, которой только тринадцать и которой скоро подыщут мужа; Екатерина, которой всего восемь, и Бриджит, что годом младше и предназначена для монастыря. Ей остались одни девочки, а два маленьких мальчика потеряны навсегда. Нет, она должна перестать пытаться разгадать эту тайну. Это не принесет добра. Всё это она должна забыть. Оставить прошлое позади. Думать о новой жизни в Шотландии.

Это будет нечто совершенно новое... новый мир, который предстоит завоевать. Её дух воспрянул. Она чувствовала себя почти так же, как в тот день, когда она, отчаянно бедная вдова, мать двух мальчиков от покойного Джона Грея, отправилась в лес Уиттлбери и вписала своё имя в историю.

Теперь... вот еще один шанс. Королева Шотландии. Чем больше она думала о прошлом, чем больше размышляла о перспективах будущего, тем сильнее чувствовала, что её спасение — в Шотландии.

Она читала о Шотландии; изучала историю этой страны — и какая это была бурная история! Шотландцы казались более воинственными, чем англичане, и один знатный дом вечно враждовал с другим.

Там будет, конечно, простовато. Шотландские замки так же продуваются сквозняками, как и английские, да еще и климат холоднее. Ей понадобятся меховые плащи и теплые пледы; она представляла, как в покоях замков ревут огромные камины; она могла бы привнести более изящный образ жизни этому необузданному племени.

С каждым днем ей всё сильнее хотелось уехать. Она знала, что задержка с ответом от Якова, вероятно, вызвана тем, что он сейчас воюет.

Она постарается научить их, что дипломатия действует куда эффективнее кровопролития. Она привьет двору немного культуры. К ней будут приезжать друзья из Англии.

Однажды днем в монастырь прибыла посетительница. Она была закутана в скрывающий лицо плащ, и с ней были две дамы. Вдовствующую королеву позвали вниз поприветствовать гостей, и когда одна из них шагнула вперед и откинула капюшон, Елизавета увидела, что это не кто иная, как её дочь, Королева.

Она вскрикнула от радости и бросилась обнимать её.

Юная Королева едва сдерживала слезы.

— Дорогая матушка, — произнесла она. — Я так счастлива видеть вас. Надеюсь, вы здоровы.

Вдовствующая королева ответила, что вполне здорова и, когда придет время, будет готова к путешествию.

— Дорогая матушка, — сказала Королева, — я хотела бы поговорить с вами наедине.

Она дала знак свите удалиться, и Елизавета Вудвилл увела дочь в свои покои. Там она отпустила слуг, и две королевы сели, чтобы поговорить.

Юная Елизавета, казалось, не знала, с чего начать, и её мать спросила:

— У тебя есть новости о Сесилии?

— Только то, что она здорова, счастлива и наслаждается жизнью в деревне.

— Ей повезло избежать гнева Короля. Не то что её бедной матери. Она совершила очень опрометчивый и безрассудный поступок.

— Но это никому не причинило вреда, — твердо возразила юная Королева. — Дорогая матушка, пришли вести из Шотландии, и именно поэтому я сочла должным поспешить к вам.

Вести из Шотландии. Яков ждал её. Как скоро она сможет отправиться в путь? Через неделю... Не меньше, полагала она.

— Ну же? — поторопила она, ибо дочери, казалось, было трудно продолжать.

— Яков мертв, матушка. Он убит в сражении.

— Господь и впрямь оставил меня.

— О, дорогая матушка, вы так сильно жаждали отправиться в Шотландию?

— А кто не желает сбежать из темницы?

— Но здесь у вас есть все удобства.

— Мне не хватает свободы, дочь моя.

— Так будет не всегда.

— Ты говорила с Королем?

— Он считает, что для вашего же блага вам лучше быть здесь.

— Генрих верит: то, что на пользу ему, всегда на пользу и другим.

— Вы не должны так говорить о Короле. Вы хотите услышать о печальной кончине короля Шотландии?

— Убит в битве, говоришь?

— Да... в некотором роде. Восстали феодальные дома.

— Там всегда восстания.

— Боюсь, что так. В этом участвовали могущественные люди... Ангус, Хантли, Глэмис... Они встретили королевские войска и разбили их. Он отступал с горсткой сторонников и направился к колодцу воды испить. Туда пришла женщина с ведром, и Яков не удержался и сказал ей: «Этим утром я был твоим Королем». Он сообщил ей, что ранен и хочет исповедаться священнику. Он умолял её найти кого-нибудь и прислать к нему, и она пообещала исполнить просьбу. Но вместо этого она рассказала горожанам, что Король у колодца и требует священника. В городе находились вражеские солдаты, и один из них переоделся священником. Яков ждал у колодца, когда прибыл мнимый священнослужитель. Король пал на колени и стал молить исповедать его, на что тот обнажил меч и со словами: «Я живо отпущу тебе грехи», — убил Короля. Такова эта история, матушка.

— Значит, я потеряла своего Короля, — произнесла Елизавета Вудвилл.

— Дорогая матушка, не печальтесь так. Вы никогда его не знали.

— Он должен был стать моим спасением.

— Полноте, матушка. Если вы искренне раскаетесь в содеянном, я уверена, Король простит вас. Вы счастливы здесь. Вы живете в такой же роскоши, как и при дворе. Возможно, со временем Король подыщет вам другого знатного мужа. Но теперь это будет не Шотландия.

— Прощай, Шотландия, — медленно проговорила Вдовствующая королева. — Прощай, мой Король, которого я так и не узнала.

Она обвела взглядом свои покои.

— Чувствую, здесь я и закончу свои дни, — сказала она.

***

Короля одолевала легкая меланхолия. Он только что принял членов посольства, отправленного им в Испанию; они были бодры, оптимистичны и уверены, что их усилия принесут плоды, но Генрих никогда не обманывал себя. Он знал: какие бы комплименты ни звучали и на какие бы обещания ни намекали, на деле ничего не было достигнуто. Он знал причину, и именно она так тревожила его.

Артур был средоточием его безопасности. Генрих считал себя самым удачливым человеком в Англии, когда победил Ричарда на Босвортском поле — или, по крайней мере, когда это сделали его армии. Сам Генрих не был великим полководцем. Его сила заключалась в способности управлять, а не махать мечом — что, как должны понимать здравомыслящие люди, для короля важнее. Однако они, похоже, этого не понимали, и если бы пришло время защищать королевство, ему пришлось бы блистать на полях сражений так же, как в залах совета. Именно этого он страшился.

Он никогда не был уверен, не выскочит ли кто-нибудь в следующую секунду, чтобы убить его. Каждый шорох занавески заставлял его вздрагивать; каждый раз, когда раздавался стук в дверь, он гадал, кто войдет. Станет легче, когда он почувствует себя увереннее на троне. Должно быть, так бывает со всеми, кто не стоит в прямой очереди престолонаследия.

Дело Ламберта Симнела тревожило его куда сильнее, чем он готов был признать. Не потому, что у мятежа была надежда на успех — и не потому, что сын пекаря мог быть кем-то иным, кроме как самозванцем, — а потому, что это показало, как легко вспыхивают подобные восстания и как много людей, даже по самым ничтожным поводам, готовы их поддержать.

И вот теперь — посольство из Испании. Если бы оно принесло результаты — подписанное соглашение... что-то в этом роде, — он получил бы знак, что его признают королем Англии, способным удержаться на троне. Но этого не случилось. Посольство вернулось с пустыми руками.

Дело в том, что у Фердинанда и Изабеллы Испанских были дети — один сын и четыре дочери; и младшей из дочерей была Екатерина, которая была на год старше Артура. Генрих горячо верил в союзы между могущественными странами, а брак детей правителей был лучшим залогом мира. Ему казалось, что если Фердинанд и Изабелла отдадут свою дочь Екатерину в жены его сыну Артуру, это покажет миру, что монархи Испании верят в прочность положения короля Англии. Более того, Испания и Англия станут мощными союзниками против короля Франции. Это могло привлечь Фердинанда и Изабеллу; именно на этот факт он и возлагал надежды. Но он знал, что государи не захотят заключать союз с королем, чья власть над короной далеко не прочна.

Поэтому он с мрачным вниманием слушал послов, только что вернувшихся из Медина-дель-Кампо, и никакие их рассказы о щедром испанском гостеприимстве и привезенные дары не могли развеять его тоску.

Изабелла и Фердинанд не станут связывать себя обязательствами брака между Артуром и Екатериной, пока не убедятся, что отец Артура сможет удержать трон.

— Взглянем правде в глаза, — сказал он Дадли. — Мы пустили на ветер деньги, потраченные на это посольство.

Дадли не был в этом уверен.

— На данный момент, — заметил он, — они сомневаются. Они, должно быть, наслышаны о деле Ламберта Симнела, и это пошатнуло их уверенность.

— Подумать только, и всё из-за этого мальчишки-пекаря!

— Не совсем из-за него, сир. Дело в том, что его поддержала Маргарита Бургундская... среди прочих... и в том, что это показало: есть люди, готовые восстать против вас.

Король мрачно кивнул.

— Как я и говорю, не стоило тратить деньги.

— Возможно, они не потрачены впустую. Мы посеяли семя. Вполне вероятно, что позже, когда они увидят, что вы здесь всерьез и надолго, они передумают. Дети еще так малы, так что брак не может состояться в ближайшие несколько лет. Даже за короткое время может случиться многое. И, сир, мы покажем им, что, несмотря на Ламберта Симнела и ему подобных, король Генрих Седьмой никуда не денется.

— Ты прав, конечно, милорд. Но это разочарование. Я бы хотел, чтобы Артур был обручен с Испанией.

— Это придет, сир. Ждите. Будем бдительны и терпеливы. Будем готовы к этим неприятностям, когда они возникнут. Ламберт Симнел не причинил нам настоящего вреда. Вы показали народу, что можете подавить восстание, а отправить мальчика на кухню было гениальным ходом. Нам нужно терпение. Не будем чрезмерно тревожиться из-за уклончивости испанцев. Деньги на самом деле не потрачены впустую. Мысль заронена в их умы. Нам лишь нужно показать им, что ваш трон надежен. Тогда они сами будут умолять нас о браке.

Генрих знал, что Дадли прав. Если повезет, он добьется успеха. Результат его осторожной политики скоро станет очевиден; и если у него родится еще один сын, он почувствует большую уверенность в будущем.

Поздней весной пришли добрые вести. Его усилия с Королевой были вознаграждены. Елизавета вновь понесла.

В конце октября королева Елизавета удалилась в Вестминстерский дворец, чтобы подготовиться к рождению ребенка. Срок наступал лишь через месяц, но, памятуя о преждевременном появлении на свет Артура, сочли разумным, чтобы Королева была готова заранее.

Маргарет, графиня Ричмонд, организовала всё так же, как и при рождении Артура, и на сей раз её не донимало присутствие Вдовствующей королевы Елизаветы Вудвилл, которая, к великому удовлетворению графини, всё еще оставалась в заточении в Бермондси.

Графиня составила список всего необходимого.

— Должно быть две колыбели, — сказала она Елизавете. — Парадная колыбель, украшенная золотой парчой и горностаем, и другая, в которой младенец будет спать.

Елизавета слушала с довольным видом. Она была рада, что может положиться на свекровь; а поскольку она никогда не оспаривала требований графини, между ними царило полное согласие.

— Нам нужна хорошая кормилица... это самое важное — крепкая здоровая молодая женщина, и её питание должно быть продумано тщательнейшим образом, дабы она могла дать младенцу всё необходимое пропитание. Затем нам понадобятся дневная няня, мажордомы, хлебодары и, конечно, качальщицы.

— Как и с Артуром, — сказала Королева.

— Именно так. О, моя дорогая Елизавета, если это окажется мальчик, я буду вне себя от радости. Я распорядилась, чтобы лекарь присутствовал при каждой трапезе кормилицы. Это крайне важно для здоровья дитяти.

— Как вы добры.

— Я жажду видеть тебя окруженной множеством детей... мальчиков и нескольких девочек... ибо девочкам тоже отведена важная роль в государственных делах.

— Я согласна.

— Я присмотрела одну достойную женщину. Она должна разрешиться от бремени в то же время, что и ты. Она почтенная женщина, и это не первый её ребенок. У неё отменное здоровье, и она весьма успешно выкормила других детей. Её зовут Элис Дейви. Дневной няней будет Элис Байуимбл. Это добрая женщина, и у меня есть две очень хорошие качальщицы. Я убедила Короля платить им три фунта шесть шиллингов и восемь пенсов в год. Ему показалось, что это огромные деньги для таких людей, но я внушила ему необходимость платить им больше, чем они получали бы в обычном доме, дабы они осознавали важность служения королевскому дитяти.

— И он согласился? — спросила Королева, на мгновение задумавшись, не придется ли ей принять сторону Короля против свекрови, и подумав, как это было бы неловко.

— О, я склонила его к своей точке зрения, — самодовольно произнесла графиня, давая понять, что всегда может сделать это — даже с Королем.

Елизавета испытала облегчение. Она протянула руку и взяла ладонь графини.

— Миледи, благодарю вас. Я так признательна, что вы здесь и заботитесь об этих делах.

— Моя дорогая, дорогая дочь, ты не можешь быть счастливее меня. Ты знаешь, что значит для меня мой сын... помимо того факта, что он Король и правитель всех нас, и я скажу так: хотя ты происходишь из дома, который так долго был врагом моего собственного, нет никого другого, на ком я предпочла бы женить своего сына, кроме тебя.

Елизавета была глубоко тронута.

Было так легко сохранять любящую дружбу со свекровью. Всё, о чем та просила, — это соглашаться со всем, что она делает, и, поскольку она была очень мудрой женщиной, для Елизаветы это складывалось идеально.

В Вестминстере потекли дни. Стало совершенно ясно, что новый младенец не собирается появляться преждевременно, и он прибыл в ночь на двадцать девятое ноября 1489 года, точно в срок.

Ребенок, к некоторому разочарованию, оказался девочкой. Но крепкой, здоровой девочкой — более жизнеспособной, чем был Артур.

Королева попросила назвать её в честь матери Короля, которой она была столь многим обязана, и Король милостиво изволил согласиться.

Так, в должное время, принцесса Маргарита присоединилась к своему брату Артуру в королевской детской.

***

Было приятно удалиться в Гринвич. Там она пробудет до рождения ребенка, ибо Елизавета снова пребывала в том, что люди, которым не приходится это терпеть, называют счастливым положением.

В детской теперь находились Артур, которому было пять лет, и Маргарита, которой скоро исполнялось два. Артур был кротким, серьезным ребенком, уже проявлявшим интерес к книгам. Возможно, причиной тому было его слабое здоровье. Король с тревогой наблюдал за ним. Он боялся, что с Артуром может что-то случиться, ведь тот был для него больше, чем сыном; он был одной из главных причин, по которым народ желал видеть Генриха Королем.

Малолетние наследники были угрозой. Таков был урок веков. Народ всегда хотел сильного короля, у которого были бы сын или сыновья в расцвете сил, чтобы к моменту его смерти нашелся кто-то могущественный, кто занял бы его место.

«Как же я надеюсь, что на этот раз будет мальчик», — молилась Елизавета.

Маргарита уже проявляла себя как довольно властное маленькое создание. Она всё время хотела, чтобы всё было по её, и неизменно получала желаемое, ибо переросла детскую привычку добиваться своего криком и использовала более хитрые методы, чтобы умаслить стражей детской. Единственным человеком, перед кем Маргарита, казалось, испытывала некий трепет, была её бабка, графиня Ричмонд, ибо ребенок был достаточно проницателен, чтобы распознать леди, которой следует повиноваться; и хотя она избегала подчинения, когда только могла, она знала, когда это было выгодно.

Елизавета молилась, чтобы здоровье Артура поправилось, а нрав Маргариты укротился, и размышляла о том, каким будет новый ребенок.

Ей нравилось в Гринвиче — месте, конечно, менее важном, чем Уинчестер, родина Артура, или Вестминстер, где родилась Маргарита. Но, в конце концов, это был всего лишь третий ребенок.

Здесь, среди зеленых полей, через которые извивалась река, царил покой. Она не удивлялась, что римляне, увидев это место, назвали его Греновикум, а позже саксы дали ему имя Гренауик — Зеленый город. Это место было королевской резиденцией еще со времен Эдуарда Длинноногого и с тех пор становилось всё популярнее. Генрих расширил дворец и, поскольку река подступала все ближе, возвел кирпичную стену вдоль набережной. Башню в парке начали строить много лет назад, но закончили только при Генрихе. Теперь он говорил о строительстве монастыря для Серых братьев, живших в этой округе. Казалось странным, что Генрих помышляет о трате денег на подобные вещи, ибо обычно он был так бережлив и ненавидел, когда средства, как он всегда говорил, «пускают на ветер». Но это было другое. Это приумножало богатство страны. Он говорил: «Важно, чтобы мы сохраняли наши здания».

Она была рада. Было приятно видеть старый дворец таким, каким он должен быть. Жители Гринвича тоже были довольны и восхищены тем, что она приехала сюда для родов.

В тот июнь стояла жара; в комнате было душно, но, разумеется, все окна приходилось держать закрытыми. Таковы были приказы графини Ричмонд, утверждавшей, что они всегда должны соблюдать придворный этикет.

— Предоставь всё мне, — говорила графиня. — Всё, что ты должна сделать, моя дорогая, — это родить здорового мальчика.

— Молю Бога, чтобы так и случилось, — горячо отвечала она.

В Лондоне народ косила потливая горячка, и Король очень беспокоился, чтобы она поскорее перебралась на более прохладный и свежий воздух Гринвича, так что здесь, в этом дворце с высокими окнами с импостами и чудесным терракотовым оттенком плиточных полов, она чувствовала себя уютно и безопасно. Ей оставалось лишь находиться в своих покоях в окружении фрейлин и ждать.

Утешало знание, что графиня Ричмонд рядом.

«О Господи, — продолжала молиться она, — пусть это будет мальчик».

И в жаркий июньский день её молитвы были услышаны.

Ребенок родился; крепкий, полный сил, он оповестил замок о своем появлении пронзительным криком всего через несколько минут после рождения.

Король прибыл в Гринвич. Это был счастливый день. Новорожденный оказался желанного пола и казался таким же здоровым, какой росла его сестра Маргарита. Еще одно прибавление в детской, и это мальчик! За это стоило благодарить Господа.

Его рождение, разумеется, не имело той же важности, что рождение Артура, но он был сыном Короля, и хотя при жизни Артура ему отводилось второстепенное значение, всегда было разумно иметь сыновей про запас.

Поэтому Король был доволен, и хотя празднества в честь ребенка не могли сравниться с теми, что возвестили о рождении наследника престола, они должны были соответствовать его рангу второго сына Короля.

***

Было решено крестить мальчика всего через несколько дней после рождения, что всегда было мудрым шагом, ибо так много с виду здоровых детей умирало внезапно без видимых причин. Епископ Фокс прибыл в Гринвич специально для проведения церемонии, и церковь обсервантов была по этому случаю особо украшена. Король приказал доставить купель из Кентербери, и на полу расстелили ковры — особая роскошь и диковинка для тех, кто их видел и привык к лежащему там тростнику.

Маленького мальчика осторожно освободили от одежд и поднесли к купели, в которую его окунули, и все присутствующие дивились размерам младенца и замечали, что он совершенен во всем.

Епископ Фокс объявил всем собравшимся, что нарекает мальчика Генрихом.

Генрих. Хорошее имя — имя его отца.

Лишь ребенок оставался равнодушен и, несмотря на свой крайне юный возраст, взирал на происходящее со спокойной отстраненностью.

Завернутого в белые одежды, его отнесли из церкви обратно во дворец. Музыканты шествовали перед ним, играя на трубах и барабанах, вплоть до приемного покоя Королевы, где Генрих и Елизавета — не присутствовавшие на церемонии в церкви — ждали процессию.

Ребенка поднесли к Королеве, она взяла его на руки и прошептала благословение. Затем Король взял ребенка и сделал то же самое.

Все присутствующие смотрели с улыбкой.

— Да здравствует принц Генрих, — прошептала графиня Ричмонд, и этот возглас подхватили во всем зале.

***

Жизнь Вдовствующей королевы текла не гладко с тех пор, как она потеряла короля Шотландии. Она внезапно осознала, что дни ее власти миновали. Вряд ли Король теперь найдет ей другого мужа. Она не могла смириться с тем, что проведет остаток жизни в монастыре. Но, похоже, таков был замысел Короля и его властной матери; и раз такова их воля, ей будет очень трудно этого избежать.

Большую часть дней она проводила в грезах о прошлом. Печально, когда женщина, некогда пленившая короля, доходит до такого, думала она.

Она была не так уж стара. Правда, пятидесяти ей уже не видать, но она все еще была красива, всегда помнила о своей выдающейся красоте и стремилась сохранить её. Будь ей пятьдесят пять, она точно не выглядела бы на этот возраст. И всё же в последнее время она начала чувствовать его. Появились необъяснимые мелкие боли, одышка, то тут, то там кольнет.

Старость! Как это утомительно. Если бы только она была молода, как тогда, в лесу Уиттлбери. Но нужно перестать предаваться мыслям о прошлом. Но разве могла она не думать, когда прошлое было таким захватывающим, волнующим, полным приключений... а теперь... кто она? Всё еще королева, мать королевы... но королева, ставшая орудием в руках холодного сурового человека, совершенно невосприимчивого к чарам и мудрости своей тещи.

Конечно, дело в той женщине. Разумеется, мать Королевы должна иметь такой же вес, как мать Короля... или должна была бы, учитывая, что у Королевы куда больше прав на престол, чем у Короля, который фактически получил его благодаря браку с дочерью Елизаветы Вудвилл.

Это старая история, и, возможно, не стоило прокручивать её в голове бесконечно. И всё же, как удержаться? Что еще делать в монастыре, кроме как заново переживать былое величие?

Однажды утром, проснувшись, она закашлялась, и в течение дня ей было очень трудно дышать. Служанки обложили её подушками, и это принесло небольшое облегчение, но к вечеру она почувствовала сильную слабость.

Она подумала: «Неужели это конец? Так приходит смерть?»

Она думала о короле Эдуарде, который был так силен и здоров, а потом с ним случился апоплексический удар, спровоцированный, как она была уверена, известием о том, что король Франции нарушил договор и их дочь не станет мадам дофиной. Но он оправился и казался здоровым... а вскоре после этого внезапно умер, простудившись на рыбалке.

Лучше, если смерть приходит быстро. Кто захочет пережить свою власть? Уж точно не та, кто наслаждалась ею так полно, как Елизавета Вудвилл. Но мысль о смерти отрезвляла, когда вспоминались все совершенные грехи, всё, что следовало сделать, и всё, что осталось несделанным.

Женщине нужно жить... пробиваться, особенно если после большого успеха её настигают невзгоды.

Но она пережила свою власть... и свое богатство. Ей почти ничего не осталось после того, как она обеспечивала своих девочек. Всё было бы иначе, если бы на трон взошел её сын... маленький Эдуард V. «Маленький сын, что случилось с тобой там, в Тауэре? Какая темная тайна скрыта от меня? Ты был радостью нашей жизни, когда родился в Убежище, пока твой отец был за морем, стремясь вернуться и вернуть свой трон. Ты был слаб здоровьем. Я знаю, ты страдал от боли. Я радовалась, что с тобой в Тауэре твой брат Ричард. Ты так хотел, чтобы он был с тобой. Но если бы я не отпустила его к тебе... может быть, он был бы сейчас с нами».

В глубине души она признавала, что отпустила его ради собственной свободы. Ей поставили ультиматум. А если бы она удержала Ричарда? Стал бы он Королем? Никогда. Тюдор всё равно пришел бы и захватил трон.

Если бы Эдуард был жив сегодня, что бы он подумал? Первым делом он взялся бы за оружие и изгнал Тюдора с трона. Он увидел бы красную розу, втоптанную в пыль, и торжествующую белую.

Но белая роза жила в жене Генриха, нынешней Королеве. В этом и заключалась ирония. Ланкастер и Йорк правят бок о бок, но для Йорков эта власть лишь символическая. Настоящей властью обладал Ланкастер в лице Генриха Тюдора.

Боль в груди усиливалась.

— Я хотела бы видеть своих дочерей, — сказала она.

Первой пришла Сесилия. Она опустилась на колени у кровати, встревоженная тем, каким бледным и осунувшимся стало прекрасное лицо.

— Дорогая матушка, — сказала она, — ты должна поправиться.

— Чувствую, мне уже не поправиться, дитя мое, — ответила Елизавета. — Это конец. Не смотри так печально. Всем нам когда-то приходится уходить, а я прожила хорошую жизнь. Где Королева?

— Она удалилась в родильные покои. Её срок совсем близок.

— Она исполняет свой долг перед Тюдором. Я слышала, юный Генрих процветает.

— Да, воистину. Он и Маргарита — прекрасные здоровые дети. Хотела бы я сказать то же самое об Артуре.

— Я никогда не верила в пользу этих наглухо закрытых комнат, но графиня настояла.

— Маргарита и Генрих родились в тех же условиях, — мягко напомнила ей Сесилия. — Дорогая матушка, не стоит ли тебе отдохнуть?

— Впереди меня ждет долгий отдых. Сесилия, я рада, что ты обеспечена. Лорд Уэллс — хороший муж?

— Лучший из мужей.

— Тогда тебе повезло. И ты, полагаю, ни в чем не нуждаешься. Он очень богат.

— Нам очень удобно и мы счастливы, матушка.

— Жаль, что остальные не были чуть старше, чтобы я могла увидеть их устроенными.

— Елизавета позаботится о них.

— Она должна, когда я больше не смогу этого делать. Мне почти нечего оставить, Сесилия. Ты застала меня в крайней нищете. Я становилась всё беднее и беднее.

— Но разве отец не обеспечил тебя всем необходимым?

— Когда Йорк проиграл Ланкастеру... я лишилась многого из того, что он мне оставил. Личное имущество твоего отца в руках твоей бабки. Сесилия Йоркская — одна из самых алчных старух, о каких я когда-либо слышала.

— Не думай сейчас о деньгах, дорогая матушка. Побереги голос.

Вдовствующая королева улыбнулась и кивнула.

— Сядь у моей кровати, дитя моё, — сказала она. — Возьми меня за руку. Я нежно любила всех вас... гораздо сильнее, чем выказывала это.

— Мы были так счастливы в детстве, дорогая матушка. Вы с отцом были для нас словно бог и богиня. Мы считали вас совершенством.

— Мы не были совершенны, дитя мое, но, что бы ни говорили, мы были любящими родителями.

Следом прибыла семнадцатилетняя Анна с сестрами Екатериной и Бриджит, самой младшей, приехавшей из своего монастыря в Дартфорде, чтобы быть у постели матери. Анна тревожила Вдовствующую королеву, ибо ей исполнилось семнадцать — возраст для замужества. Кто позаботится о ней теперь? Это должна сделать королева Елизавета. Екатерине было одиннадцать; у неё еще было время. Лишь будущее Бриджит было обеспечено, ибо она готовилась принять постриг.

Елизавета смотрела на них затуманенным взором. Её любимые дети. Неужели всего одиннадцать лет назад Эдуард был жив, и они радовались рождению этой дочери?

Она протянула к ним руки. Младшие девочки смотрели на неё с испугом и смятением. «Они никогда прежде не видели её такой, бедняжки, — подумала Сесилия. — Она выглядит такой больной. Кажется, это и вправду конец».

— Благословляю вас, дорогие дочери, — сказала Вдовствующая королева. — Думаю, меня не станет ещё до Троицы.

— Куда ты отправишься? — спросила Екатерина.

— Надеюсь, на Небеса, милое дитя.

Маленькие девочки заплакали, а Бриджит опустилась на колени у кровати и начала молиться, как видела это у монахинь.

— Прощайте, мои дорогие. Запомните: ничьи родители не любили своих детей сильнее, чем Король и я любили вас. На нашу долю выпали печальные события, но мы должны стойко их переносить... Ваша сестра, Королева, позаботится о вас.

Екатерина сказала:

— Дорогая матушка, думаю, мне стоит послать за священником.

На следующий день Елизавета Вудвилл скончалась.

***

Было Троицыно воскресенье, когда тело Вдовствующей королевы повезли по реке в Виндзор.

Похороны были очень скромными. Гроб встретил лишь священник колледжа, и некоторые йоркисты, пришедшие проводить в последний путь королеву великого Эдуарда, шептались меж собой, что такой катафалк впору лишь простолюдинам.

Так король Генрих чтит дом Йорков? К чему все эти разговоры о сплетении роз — объединении белой и алой, — если королеву-йоркистку хоронят не пышнее, чем самого простого купца?

В следующий вторник в Виндзор прибыли дочери Елизаветы Вудвилл — Екатерина, Анна и Бриджит. Сесилия в то время нездоровилась, но вместо неё приехал её муж, лорд Уэллс.

Само погребение провели с наименьшими затратами. Даже певчим, нанятым для исполнения заупокойных песнопений, не предоставили траурных одежд, и они явились в своем рабочем платье. Это было неслыханно для королевской особы — тем более для королевы.

Ропот стоял великий. «Королеве следовало бы обеспечить матери достойный траур, — говорили многие. — У Королевы нет власти, а Король — скряга».

Но, по крайней мере, её похоронили там, где она и желала быть — в Часовне Святого Георгия, рядом с мужем, королем Эдуардом IV.

***

Генрих испытал облегчение. Теща всегда вызывала у него беспокойство. Он никогда не доверял ей, и его подозрительный ум рисовал картины, где она становилась центром интриги с целью свергнуть его с престола. Вражда между Елизаветой Вудвилл и графиней Ричмонд была чем-то большим, чем женская перебранка. Графиня видела в этой женщине опасность, ибо её собственная жизнь, как и жизнь её сына, приучила её ждать беды.

Но теперь Елизавета Вудвилл была мертва; Королева разрешилась от бремени еще одним ребенком — девочкой, Елизаветой, на сей раз такой же хрупкой, как Артур. Король был благодарен за крепких Генриха и Маргариту, доказывающих, что они способны производить на свет здоровое потомство. Четверо — хорошее число, а Королева еще молода, и её некоторая слабость, похоже, не сказывалась на способности к деторождению.

Ему также казалось, что на континенте его начинают воспринимать как внушительную фигуру в мировой политике. Король Франции только что выказал ему здравое уважение; и Генрих был в восторге, поскольку это избавляло его от необходимости воевать.

Он был втянут в соглашение с Императором Священной Римской империи Максимилианом, а также с Изабеллой и Фердинандом. Он особенно жаждал дружбы испанских монархов, ибо видел в союзе с ними оплот против извечного врага, французов, и всё ещё надеялся на брак между их дочерью Екатериной и своим Артуром. Он ненавидел войну, считая её бессмысленной и дорогостоящей, но дошел до точки, когда отступить стало невозможно.

Дадли и Эмпсон сказали, что придется собрать деньги с народа. Странный и отрезвляющий факт: хотя люди неохотно платили налоги на развитие ремесел, они готовы были раскошелиться ради войны, и многие сквайры продавали часть своих имений, чтобы снарядиться в поход. Почему? Неужели они думали, что принесенная добыча окупит расходы, или это просто жажда битвы? Война никому не приносит добра — такова была теория Генриха; и он не мог понять, почему, когда это было так убедительно доказано веками, люди всё ещё желали предаваться ей.

Но поскольку избежать этого оказалось невозможно, он высадил армию во Франции и осадил Булонь, и хотя это не принесло особого успеха, так как город был очень хорошо укреплен, французский король запросил мира, предложив оплатить расходы Генриха и выплатить некую сумму, если тот уйдет с поля боя.

Приобретение денег всегда доставляло Генриху удовольствие, а получить их без потери людей или снаряжения казалось возможностью, ниспосланной небесами.

Находились люди, роптавшие против этого, ибо подобные операции, столь прибыльные для вождей, едва ли были выгодны тем, кто продал часть своих имений ради участия в походе, а затем вернулся с пустыми руками.

Однако Генрих был в восторге. Он принял предложение, заключил мир и вернулся в Англию.

Именно тогда, когда он поздравлял себя в компании преданных и дельных государственных мужей Дадли и Эмпсона, он получил известие, разрушившее его покой.

Какой-то молодой человек представился пэрам Ирландии, заявив, что он — Ричард, герцог Йоркский, второй сын короля Эдуарда IV, чье исчезновение вместе с братом вызвало столько толков несколько лет назад.

Его брат — который на самом деле был Эдуардом V, — заявил этот молодой человек, был убит. Но он, второй сын, спасся. Он называл себя Питер Уорбек и оставался в безвестности до тех пор, пока не настал подходящий момент занять трон.

Теперь он собирал армию — он заручился поддержкой влиятельных людей, включая герцогиню Бургундскую, — и собирался отнять трон у узурпатора Генриха Тюдора, занимающего его ныне.

Душевный покой окончательно покинул Генриха. Вот еще один. Это ложь... ложь. Никто не знал этого лучше, чем он сам.

Ричард Йоркский — второй из Принцев в Тауэре — мертв, он знал это. Но как объяснить стране, почему он в этом так уверен?

И был ли это очередной Ламберт Симнел? Нет... конечно, нет. Ламберт Симнел был обречен на провал с самого начала.

Что-то подсказывало Генриху, что это дело куда серьезнее, и он знал, что его враги готовятся нанести удар.

Ему приходилось постоянно оглядываться, ожидая, откуда прилетят удары.

Он не думал, что угроза придет от имени одного из маленьких Принцев в Тауэре.