Бремя короны

Кораблекрушение

Зима 1506 года выдалась суровой. Екатерина ужасно страдала от холода. Ее положение нисколько не улучшилось, и со смертью матери она стала обузой как для Испании, так и для Англии.

Она очень боялась Короля; она чувствовал, что его отношение к ней было совершенно циничным. Тот, кто когда-то заверял ее в привязанности и выказывал такой восторг, когда она приехала выходить за Артура, теперь попрекал ее скудным содержанием, которое сам же и назначил, и давал понять, что весьма сожалеет о том, что она вообще приехала в Англию.

Жизнь была так жестока. Она оказалась в таком положении из-за внезапного поворота судьбы. Будь Артур жив, она могла бы сейчас быть счастливой матерью детей, будущей Королевой. Будь жива ее мать, никто не посмел бы обращаться с ней подобным образом. Она часто задавалась вопросом, была ли она вообще дорога отцу. Ей казалось, что дети были для него лишь средством, помогающим приумножить власть. Она знала, что в определенной степени это неизбежно, но когда один из них оказывался в таком положении, как она, неужели не могли возродиться хоть какие-то родственные чувства, чтобы помочь несчастной?

Она заложила так много своих драгоценностей, что боялась, их надолго не хватит. В июне принцу Уэльскому исполнится пятнадцать. Когда-то этот возраст считался возможным сроком для его свадьбы.

Состоится ли она? Если да, то она будет вызволена из своей нищеты. Она должна состояться.

За последний год ее жизнь становилась все хуже и хуже. Король был недоволен ее отцом, и союз между ними, начавшийся с брака Екатерины и Артура, дал серьезную трещину. Возникали вечные разногласия по поводу приданого Екатерины, и оба отказывались помогать ей, каждый используя другого как оправдание.

«Похоже, что я, — думала Екатерина, — не важна ни для кого из них».

Оба они были корыстолюбивы; оба были безжалостны в своей решимости достичь власти и удержать ее. Какое им дело до бедной беззащитной девушки? Все было иначе, пока была жива королева Изабелла.

В прошлом году Фердинанд женился вновь. Екатерина была потрясена, узнав об этом, ибо не могла вынести мысли о другой женщине на месте матери, тем более что он женился на молодой девушке, и молва твердила, что он души в ней не чает. Екатерина полагала, что он всегда немного ревновал к Изабелле. Она превосходила его во всем, как умом, так и владениями, но казалось, они любили друг друга. Изабелла, безусловно, любила его, но всегда осознавала его слабости, а его всегда тяготила ее власть.

Теперь у него была молодая жена, Жермена де Фуа, и этот факт вызвал появление тревожных морщин на челе Короля Англии, ибо Жермена де Фуа была племянницей Людовика XII, что означало узы дружбы между Испанией и давним врагом Генриха, Францией.

Генрих не говорил определенно, что брака с принцем Уэльским не будет. Он не хотел этого делать. По сути, отказаться от нее совсем означало бы возвращение приданого, а он не был готов выпустить его из страны. Но она знала, что он прощупывает почву в поисках возможной невесты для принца Уэльского. Она знала, что Маргариту Ангулемскую прочили юному Генриху, а ее мать, Луизу Савойскую, — старшему.

Ей казалось, что отказ со стороны Ангулема стал причиной того, что эти предложения ничем не кончились, и она слышала, будто Луиза увидела портрет Короля и сочла его отталкивающим, как, несомненно, и его скупые привычки. Истинная причина, возможно, заключалась в том, что она была так поглощена своим сыном Франциском, юным герцогом, которого называла своим Цезарем, что не могла вынести разлуки с ним; и то же самое касалось Маргариты.

В любом случае, Король все еще искал невесту, и новых предложений для принца Уэльского пока не поступало.

Перед самым Рождеством она испросила аудиенции у Короля, и спустя некоторое время та была дарована.

Она была поражена его болезненным видом. Он был худ, кожа имела желтоватый оттенок, но глаза были острыми и проницательными, как всегда.

— Милорд, — сказала она, — я не могу так больше жить. У меня не было новых платьев два года; моим слугам не платят. Я должна иметь возможность жить достойно.

— Вы обращались к своему отцу? — спросил он.

— Мой отец говорит, что мне следует обратиться к вам.

Он пожал плечами.

— Вы его дочь.

— И ваша тоже. Я была женой Артура.

— Это вряд ли можно назвать браком, дорогая леди. Ваш отец, как я слышал, ведет себя неподобающим образом.

Она почувствовала приближение истерики. Ей должны помочь, хоть кто-нибудь. Она не могла так дальше продолжать. Ее покои были холодными, и нечем было их отапливать.

Она сказала ему об этом; голос ее повысился, и она была близка к слезам.

Король выглядел шокированным.

— Прошу, успокойтесь, миледи, — сказал он. — Полагаю, вы забываете, что подобает нам обоим.

Она сжала кулаки.

— Я в отчаянии... в отчаянии. Либо помогите мне, либо отправьте меня к отцу.

Король сказал:

— На данный момент вам следует вернуться в свои покои. Вы слишком взволнованы. Я сделаю что-нибудь, чтобы облегчить ваше положение.

Сделал он вот что: пригласил ее ко Двору на Рождество. Это привело ее в замешательство. Как она могла смешаться с изысканными дамами Двора в своих потертых платьях? И как она могла потратить деньги, которых непременно потребовал бы такой визит?

Но поскольку это был приказ Короля явиться ко Двору, она должна была подчиниться, и когда она разместилась там в небольших покоях, к ней пришел один из посланников Короля. Он сказал, что явился по приказу Короля обсудить ее трудности. Ей следует возрадоваться, ибо Король уделил этому вопросу внимание.

Она почувствовала огромное облегчение... но лишь на несколько мгновений. Услышав решение Короля, она была ошеломлена.

— Миледи, Король понимает, что содержание Дарем-хауса вам не по средствам. Посему он предлагает вам жилье здесь, при Дворе. Он распускает членов вашего двора, в которых вы больше не будете нуждаться. Он говорит, неудивительно, что вы не можете платить своим слугам. Ответ прост: их у вас слишком много. Он увольняет всех, кроме пяти ваших дам, и оставляет вам вашего мажордома, казначея и лекаря. Тогда у вас будут свои покои здесь, при Дворе. Таким образом, вы будете в состоянии жить по средствам.

Она была ошеломлена. Он «помог» ей тем, что отобрал большинство тех, кто был ей другом.

В полном смятении она тут же послала за своим духовником. Она хотела помолиться с ним, попросить его помочь ей вынести это новое бремя, возложенное на нее циничным королем.

Его не смогли найти, а когда она послала за своим лекарем, тот сообщил ей, что ее испанский духовник был в числе тех, кого уволили.

И вот она оказалась при Дворе — еще более несчастная, чем была в Дарем-хаусе. Ее расходы, быть может, и уменьшились, но страдания лишь усилились.

В то время был лишь один луч надежды. Иногда она видела принца Уэльского. Она знала, что он всегда замечает ее. Порой их взгляды встречались, и в его глазах читалась улыбка, почти заговорщическая.

«Что это значит?» — гадала она.

Она искала его взглядом при любой возможности. Она чувствовала себя счастливее, когда он был рядом.

Был лишь один способ вырваться из этого невыносимого положения. Этим способом был брак с принцем Уэльским.

***

Король отнюдь не был счастлив. Он все еще не был женат, и у него оставался лишь один сын. Правда, Генрих превращался в великолепного мужчину. Он был уже выше отца, отличался выдающейся красотой, и его светло-каштановыми волосами и светлой кожей восхищались, где бы он ни появлялся. Он всегда очень тщательно следил за тем, чтобы быть одетым как можно выгоднее. Ему нравилось выставлять напоказ свои стройные ноги, а о роскошном бархате и парче его одеяний судачил весь Двор.

«Все это прекрасно, — думал Король, — но надеюсь, мальчик не станет расточительным».

Конечно, это можно было пресечь, пока Король жив, но, как говорил Генрих Дадли и Эмпсону, было бы невыносимо, если бы Принц полагал, что, взойдя на трон, он сможет запустить руку в сокровищницу тщательно накопленных богатств и промотать их.

Все находили ему оправдания. Он еще молод. Он обладал огромным обаянием и красотой; народ восхищался им. Когда он станет старше, то осознает свою ответственность.

Но осознает ли?

Король пристально наблюдал за сыном, сдерживал его пыл, держа его при себе. Он твердо решил, что Принцу пока не будет позволено завести собственный двор в Ладлоу, и он должен оставаться при королевском Дворе.

Разлад с Фердинандом усиливался. Генрих, по сути, искал дружбы с Филиппом, мужем Хуаны, который после смерти королевы Изабеллы стал фактическим правителем Кастилии. (Хуана была Королевой, но женщины не в счет, особенно та, что была наполовину безумна и в то же время до одури влюблена в мужа, так что он мог делать с ней все, что пожелает.) Когда умрет отец Филиппа, Максимилиан, Филипп станет самым могущественным человеком в Европе. Поэтому с таким человеком следовало поддерживать отношения, и чем глубже становилась трещина между Генрихом и Фердинандом, тем больше Генрих нуждался в дружбе Филиппа, чтобы противостоять французам. Более того, брак Фердинанда с племянницей короля Франции делал это важнее, чем когда-либо.

Ярость Генриха по отношению к Фердинанду возросла, когда английским купцам, торговавшим в Кастилии, отказали в привилегиях, которыми они пользовались некоторое время при правлении Изабеллы, и они не смогли вести дела. Вследствие этого они вернулись со своим грузом сукна и не привезли вина и масла, в которых нуждалась страна. Фердинанд клялся, что в этом нет его вины. Это его правительство отказало английским купцам в разрешении на торговлю. Он делал все возможное, чтобы убедить их позволить торговле идти как прежде, но они отказались. Английские купцы приехали в Ричмонд жаловаться Королю, и они были весьма разгневаны. Генрих ненавидел, когда срывались торговые сделки; ему с большим трудом удалось успокоить купцов, и хотя он был не виноват, люди рассчитывали на то, что он сделает страну процветающей, и если ему это не удастся, то отвечать за провал придется именно ему.

Поистине, ему нужно было добиваться дружбы Филиппа, который был бы только рад пойти против своего тестя, ибо Фердинанд был очень обижен тем, что Изабелла объявила свою безумную дочь Хуану королевой Кастилии, ведь это означало передачу страны мужу Хуаны, Филиппу.

Но было еще одно обстоятельство, заставлявшее Генриха чувствовать нужду в дружбе Филиппа.

Во время восстания Эдмунда де ла Поля, графа Саффолка, которое дало Королю возможность избавиться от сэра Джеймса Тиррелла и тем самым покончить с призраком, преследовавшим его долгое время, Граф бежал в изгнание.

Возможно, отправлять людей в изгнание было ошибкой. Никогда не знаешь, что они там замышляют. С другой стороны, Генрих всегда избегал кровопролития, за исключением тех случаев, когда считал его абсолютно необходимым.

Прошло четыре года с тех пор, как Саффолк предстал перед судом, и все это время он находился в Ахене. Это было опасно, разумеется. Но Генрих ожидал этого и очень внимательно следил за выходками своего врага. Во время суда над Саффолком он полагал, что притязания того на трон слишком отдаленны, чтобы иметь большое значение. В конце концов, они основывались на том, что его мать была сестрой Эдуарда IV. Теперь Генрих понимал, что ему следовало быть осторожнее, и он отдал бы многое, чтобы Саффолк оказался под надежным замком в Тауэре.

Он подписал договор с императором Максимилианом, отцом Филиппа, в котором Максимилиан обещал не помогать английским мятежникам, даже если эти мятежники претендуют на титул герцога.

Явно имелся в виду Саффолк, ибо он считал себя герцогом, хотя его титулы были конфискованы.

Несмотря на это, Саффолк оставался в Ахене два года, а когда наконец уехал, получив обещание безопасного проезда, был арестован в Гелдерланде и заключен в замок Хаттем. Вскоре после его заточения этот замок был захвачен Филиппом; таким образом, Саффолк перешел в руки человека, чьей дружбы Генрих теперь так страстно искал, и одной из главных причин тому было то, что Филипп владел Саффолком.

Столько всего было у Генриха на уме. Его дух значительно воспрял бы, если бы он смог найти себе невесту. Он скучал по Елизавете сильнее, чем считал возможным. Она была так покорна, никогда не жаловалась, принимая его превосходящую мудрость во всем. Насладившись обществом такой жены, неудивительно, что он тосковал по этому и отчаянно жаждал заменить ее.

Страна процветала как никогда прежде, и его министры считали довольно глупым с его стороны так постоянно беспокоиться о возможном появлении претендента на трон. Всему виной были те тревожные восстания Ламберта Симнела и Перкина Уорбека... и, конечно, постоянные страхи касательно Принцев в Тауэре. Они окрасили его мировоззрение до такой степени, что временами затмевали все остальное.

Но его министры были правы. Ему нечего было бояться. Тем не менее, он сделает все возможное, чтобы укрепить дружбу с Филиппом, и будет искать невесту, чтобы жениться снова, что напомнит ему самому, что он еще молод. Он будет следить за развитием юного Генриха и лепить из него короля, которым тот однажды станет. А что касается женитьбы сына, что ж, если подвернется возможность, он волен ею воспользоваться. Он продолжал твердить себе, что никоим образом не связан узами брака с Екатериной Арагонской.

Но эта женщина была сущей обузой. Она постоянно ворчала, и даже теперь, получив бесплатное жилье при Дворе, ходила вокруг, словно вестница рока, пытаясь завоевать сочувствие окружающих.

У нее не было денег на покупку одежды; она не могла платить слугам; те немногие женщины, что остались с ней, не могли выйти замуж, потому что она не могла обеспечить их приданым; ее нижнее белье штопали столько раз, что от него остались одни заплатки.

Она была в плачевном состоянии, и хуже всего было то, что она не знала, является ли она будущей принцессой Уэльской или нет.

— Мы не связаны обязательствами, — говорил Король. — Пусть она это поймет.

Ему некогда было тратить мысли на нее; он размышлял о том, как лучше всего укрепить дружбу с Филиппом.

И тут судьба сыграла ему на руку.

В том январе на остров обрушился страшнейший шторм, какой только помнили англичане; буря не утихала ни днем, ни ночью; даже в Лондоне срывало крыши с домов, и находиться на улицах было небезопасно. Среди прочих зданий пострадал собор Святого Павла, но все это было ничто по сравнению с яростью шторма на побережье.

Случилось так, что Филипп с женой Хуаной находился в это время в открытом море. Они направлялись, чтобы предъявить права на корону Кастилии, и плыли на кораблях, поскольку король Франции не позволил им пересечь свои земли.

Итак, Филипп отплыл из Нидерландов с армией и находился в Ла-Манше, когда вся мощь шторма обрушилась на его флот. Корабли разметало; некоторые пошли ко дну, а другие выбросило на английский берег.

С Филиппом была его жена Хуана, без которой он предпочел бы обойтись. Филиппу было двадцать восемь лет; он уже заслужил прозвание Филипп Красивый, и оно ему подходило. Его длинные золотые волосы и тонкие черты лица придавали ему сходство с греческим богом, а большие голубые глаза и кожа сияли свежестью и здоровьем. Он не был ни высоким, ни низким — пожалуй, чуть выше среднего роста. Будь он старше, эти безупречные черты могли бы быть испорчены следами распутства, но сейчас, несмотря на образ жизни, который он вел, они оставались незапятнанными.

Он женился на Хуане ради Кастилии и всегда говорил, что они могли бы жить в разумной гармонии, если бы она не была так одержима им, что не выносила разлуки, а когда они были вместе, не могла удержаться от того, чтобы всячески не демонстрировать свою страстную преданность. Поскольку она была весьма неуравновешенной, эта страсть к мужу — особенно учитывая жизнь, которую он любил вести, — принимала яростные формы. Случай с остриженной любовницей был лишь одним из примеров. Ее желание обладать Филиппом было ненасытным, и чем сильнее оно становилось, тем сильнее росло его отвращение к ней.

Положение дел было весьма печальным, но сейчас ему приходилось терпеть ее общество, ибо они направлялись в Кастилию, где она должна была вступить во владение короной.

Он часто размышлял, сможет ли он заточить ее где-нибудь. То, что она безумна, многие были бы готовы признать, если бы осмелились. Но, безусловно, поскольку признание этого факта весьма порадовало бы его, им нечего было бояться. Однако он всегда должен был помнить, что корона достается ему через нее. Она была готова отдать ему всю власть в Кастилии, но взамен потребовала бы, чтобы он был с ней день и ночь.

«Слишком высокая цена, — думал он, — даже за Кастилию».

Брак был плодовитым, так что Филипп исполнил свой долг перед этой женщиной. Их сын Карл однажды станет одним из самых могущественных людей в Европе, но отец опередит его в этой роли. Со смертью Императора, теперь, когда у Филиппа есть еще и Кастилия, большая часть Европы окажется в его руках.

Он полагал, что, как только у Хуаны появятся дети, он сможет спастись от ее изнуряющей страсти. Но этого не случилось. Она гордилась детьми, конечно, любила их, но давала понять, что все ее страстное желание по-прежнему сосредоточено на муже.

Разумеется, он был привлекателен — один из самых желанных мужчин в мире, и у него были тому доказательства, ибо он не мог припомнить ни одной женщины, которая отказала бы ему, стоило ему лишь заявить о своих желаниях. Но страсть Хуаны к нему, в которую ее безумие, казалось, подливало опасное масло, не утихала. Он начал бояться, что это не кончится никогда.

С тех пор как они покинули сушу, он был вынужден терпеть ее общество. Куда бы он ни пошел, она следовала за ним, а на корабле спрятаться нелегко. Он утешал себя: скоро мы будем в Кастилии. Скоро корону вручат ей. Он уже ощущал ее тяжесть на своей голове.

А теперь... этот шторм. Неужели это конец? Он был глупцом, взяв армию в море. Но что еще он мог сделать? Он не хотел являться без войска... А Фердинанд не имел права заключать договоры с королем Франции, вступая в союз с Францией через этот брак с племянницей французского короля. Хитрый старый дьявол, думал Филипп. Он, вероятно, будет в восторге, если они сгинут в море. Тогда он приберет к рукам малыша Карла и воспитает его так, как считает нужным.

Боже упаси!

Как только Хуана получит корону, возможно, он сможет заточить ее. Видит Бог, ее поведение не должно составить труда для обоснования этого.

Но теперь все его планы могли пойти прахом. Он в море, и с каждым мгновением шторм усиливается.

Он выкрикивал приказы своим людям. Они боялись, он знал это. Лишь те, кто знал море, могли понять, насколько это страшно. Филипп столкнулся с этим знанием лицом к лицу и мог лишь опасаться, что пришел конец.

Кто-то принес ему надувной жилет. Возможно, придется покинуть корабль, милорд, сказали ему.

— Покинуть корабль? Ни за что. Где остальные мои корабли?

— Их больше нет с нами, милорд. Некоторые, возможно, погибли... другие отнесло к какой-то земле. Мы в Ла-Манше. Слава Небесам, английский берег должен быть недалеко.

К нему подбежала Хуана. Она была одета в отороченную мехом мантию, а к поясу был пристегнут кошель.

Она рассмеялась, глядя на него, и протянула руки.

— Мы умрем вместе, любимый мой! — вскричала она. — Я не прошу большего.

Она хотела обнять его, но он отшвырнул ее.

— Сейчас не время, — сказал он. — Мы должны быть готовы. Возможно, придется оставить корабль.

— Ах, в объятия моря, — воскликнула Хуана. — Полагаю, они будут немного приветливее твоих, мой жестокий господин.

— Попробуй быть благоразумной, — сердито сказал Филипп. — В такой час... у тебя совсем нет разума?

— Никакого! — крикнула она. — Ни капли, когда дело касается тебя, прекраснейший и жесточайший из мужчин.

Он отвернулся.

— Что теперь? — спросил он людей, которые, несмотря на ситуацию, не могли не смотреть на Хуану с изумлением. — Сможем ли мы пристать к берегу?

— Мы могли бы попытаться. Если корабль продержится достаточно долго...

— Англия, — произнес Филипп. — Что ж, пожалуй, лучше, чем могила в пучине.

Хуана снова бросилась к нему, цепляясь за него.

— Давай умрем вместе, сладкий мой муж, — драматично воскликнула она, и он снова оттолкнул ее.

— Смерть! — в ярости крикнул он. — По крайней мере, это было бы избавлением от тебя.

Затем он оставил ее и, шатаясь, вышел на палубу.

Хуана, упавшая отчасти из-за грубости Филиппа, отчасти из-за сильной качки, приподнялась и села, раскачиваясь взад и вперед.

— О, любовь моя... любовь моя! — причитала она. — Полюбишь ли ты меня когда-нибудь? Я останусь с тобой навсегда. Ты никогда не избавишься от меня... никогда... никогда.

Вокруг нее суетились ее женщины. Они обезумели от страха — не из-за ее странностей, к этому они привыкли, — а перед лицом гибели в море.

Гром грохотал, и молнии были ужасающими.

— Филипп! — закричала Хуана. — Где ты, любовь моя, муж мой? Приди ко мне. Давай умрем в объятиях друг друга.

Одна из женщин опустилась возле нее на колени.

— Ты напугана, женщина, — сказала Хуана. — Ты дрожишь. Мы ведь умрем, правда? Интересно, каково это — тонуть. Говорят, смерть приходит быстро, а в таком море и подавно. Я не боюсь смерти. В этом мире я боюсь только одного... потерять его... потерять моего возлюбленного...

Она посмотрела на них... на этих женщин, сгрудившихся вокруг нее. Они нуждались в утешении больше, чем она. Она говорила правду: она не боялась. Лишь бы быть с Филиппом — вот и все, о чем она просила.

Корабль сильно накренился, и, когда Хуана попыталась встать на ноги, она услышала крик:

— Земля! Земля! Хвала Господу, это земля!

Филипп крикнул:

— Мы сможем добраться?

— Мы обязаны, милорд. Этот корабль не пронесет нас дальше... Либо суша, либо смерть в море.

— Тогда правьте к берегу, — сказал Филипп.

Он думал о том, что придется уповать на гостеприимство Генриха. Разумно ли это? Весьма неразумно, полагал он. Он станет, по сути, пленником Генриха. Он здесь лишь с горсткой моряков, во власти того, кто может предложить дружбу лишь в том случае, если это будет выгодно.

Но выбор стоял между этим и смертью в пучине, так что путь оставался лишь один.

Хуана была на ногах. Она, шатаясь, вышла на палубу и встала рядом с Филиппом. Она выглядела неуместно в своем изысканном платье, с кошелем золота, пристегнутым к поясу, и длинными волосами, развевающимися на ветру. Она была красива; этого нельзя было отрицать, и в своей дикости она походила скорее на морскую богиню, нежели на обычную женщину. Филипп взглянул на нее с мимолетным восхищением. Перед лицом гибели она выказала меньше страха, чем кто-либо из них.

— Филипп, — вскричала она. — Мы вместе... Мы пережили это.

Она сжала его руку, и он не оттолкнул ее. Возможно, момент был слишком торжественным, и он испытывал слишком сильное облегчение от того, что земля была в поле зрения, а смерть неминуемо отступила.

— Думаю, — медленно произнес он, — мы, возможно, в безопасности.

Приблизившись к суше, они увидели, что там их ждут люди. В раннем утреннем свете зрелище это пугало, ибо некоторые из ожидавших сжимали луки и стрелы, а у других были сельскохозяйственные орудия, которые они, возможно, намеревались использовать как оружие. Вид у них был угрожающий.

Корабль скрежетнул по дну и остановился, и некоторые из мужчин побрели к берегу вброд.

Филипп услышал чей-то крик:

— Это эрцгерцог Австрийский и Король Кастилии, с его Герцогиней и Королевой. Мы молим об убежище.

Раздался хор голосов: «Сходите на берег!»

«Мы должны, — криво усмехнулся про себя Филипп. — Другого выхода у нас нет».

Вскоре он, рука об руку с Хуаной, уже стоял на твердой земле.

Один человек вышел вперед из толпы, и было ясно, что он обладает здесь некоторой властью.

— Я сэр Джон Тренчард, — сказал он. — Сквайр этих земель. Приветствую вас на берегу.

— Благодарю вас, — ответил Филипп. — Скажите мне, где мы?

— Вы высадились в Мелкомб-Реджисе... совсем рядом с Уэймутом. Вдоль всего побережья наблюдают за вашими кораблями. Боюсь, милорд Эрцгерцог, немногим удалось избежать шторма. Благодарение Богу, что вы целы. Мой дом и мои домочадцы к вашим услугам, и не сомневаюсь, вы пожелаете отправиться со мной немедленно.

— Нет ничего, чего бы я желал больше, — сказал Филипп.

— Тогда идемте. Мы совсем рядом. Вы получите по меньшей мере еду и кров.

В усадьбе было тепло и уютно после суровых испытаний ночи, и Филипп не мог чувствовать ничего, кроме облегчения и переполняющей радости от того, что жизнь спасена. Аппетитные запахи жареного мяса наполняли зал, и он предался удовольствию, пользуясь удобствами, предложенными хозяином.

Леди Тренчард отдавала срочные распоряжения на кухне и по всему дому, в то время как ее муж отправил гонца в Виндзор, чтобы Король без промедления узнал, какой важный гость находится в доме сэра Джона.

***

Король воспринял эту весть с таким сильным волнением, что на этот раз почувствовал себя не в силах скрыть его. Филипп в Англии! Потерпел кораблекрушение! В некотором роде в его власти. Судьба не могла быть более благосклонна.

Погода стояла скверная; проливные дожди вызывали наводнения по всей стране, и хотя яростный ветер немного стих, он все еще наносил ущерб по всему королевству.

Генрих благословлял шторм. Ничто не могло сложиться для него удачнее. Филиппу должен быть оказан королевский прием, заявил он. Его следует встретить и привезти ко Двору, где Генрих проявит такое гостеприимство, которое изумит всех, кто знал о его нежелании тратить деньги. Он был уверен, что Дадли и Эмпсон согласятся с ним: это тот самый случай, когда траты необходимы.

Он послал за юным Генрихом.

В глазах Принца читалось едва заметное недовольство. Король знал, что это значит. Ему скоро исполнится пятнадцать, и его тяготил столь пристальный отцовский надзор.

Часто Король внушал сыну, как много от него зависит, какая великая ответственность ляжет на его плечи, и именно тогда он начинал испытывать легкое беспокойство, видя отрешенный взгляд мальчика, означавший, что тот видит время, когда станет королем, и воображает, что будет делать, когда отца больше не будет рядом, чтобы сдерживать его.

— Будьте благодарны, милорд, за доброе здоровье и внешность Принца, а также за его популярность в народе, — говорили министры.

— Я благодарен, — отвечал Король, — но иногда мне кажется, было бы лучше, будь он чуть больше похож на своего брата Артура.

— Принц будет сильным, милорд. Не бойтесь этого.

Он вздыхал и полагал, что они правы. Он знал: некоторые из тех, кто желал ему добра, считали, что он сам ищет неприятности; он никогда не был спокоен и всегда ждал беды. Что ж, так оно и было; но это объяснялось тем, как именно он пришел к короне.

Теперь он посмотрел на сына.

— Ты, несомненно, слышал новости. Эрцгерцог Филипп потерпел кораблекрушение у наших берегов. Он в Мелкомб-Реджисе со своей женой.

— Да, — ответил Генрих. — Я слышал. Филипп и сестра Екатерины.

Король нахмурился. Придется выказывать Екатерине чуть больше уважения теперь, когда ее сестра и зять здесь, предположил он. Но его слегка раздражало, что сын упомянул ее.

— Ты вечно твердишь, что тебе не позволяют принимать достаточно участия в важных делах. Что ж, сын мой, вот твой шанс. Филиппа нужно приветствовать на наших берегах. Совершенно очевидно, что я не могу поехать встречать его сам. Я же не хочу обращаться с ним так, словно он завоеватель, верно? Но я желаю оказать ему честь. Я намерен сделать этот визит незабываемым... как для себя, так и для него. Посему я пошлю тебя, сын мой, приветствовать его. Ты поедешь во главе отряда и встретишь его от моего имени.

Глаза Генриха заблестели. «Как он любит быть на виду! — подумал Король. — Как непохож на Артура!»

— Ты будешь обращаться с Филиппом со всем почтением. Ты окажешь ему теплый прием. Ты скажешь ему о нашей радости по поводу его прибытия. А теперь иди и готовься к отъезду. Я увижу тебя перед тем, как ты отправишься, и проинструктирую, что тебе надлежит сказать нашему гостю.

Генрих сказал:

— Да, милорд.

Он сгорал от нетерпения уйти, думая: «Что мне надеть? Что сказать?» Филипп Австрийский... сын Максимилиана... один из самых важных людей в Европе, тот, чьей дружбы так жаждал его отец. Он превзойдет всех. Он покажет всем, как умеет справляться с деликатными поручениями...

— Теперь можешь идти, — сказал Король. — Я увижу тебя перед отъездом.

Генрих умчался, зовя Чарльза Брэндона, Маунтджоя... всех своих друзей.

Наконец-то ему доверили важную миссию!

В своих покоях Екатерина услышала новости. Ее страдания не уменьшились с тех пор, как она прибыла ко Двору. На самом деле, ей казалось, что они стали еще унизительнее; ибо здесь она вынуждена была жить рядом с богачами и наблюдать, что самый скромный сквайр устроен с большим комфортом, чем она. Поразительно, как быстро слуги улавливали пренебрежение своих хозяев и не упускали времени отразить его в своем поведении. Правда, ей и ее свите подавали еду с королевской кухни, но она всегда была остывшей, когда доходила до них, и очевидно состояла из тех объедков, что считались непригодными для королевского стола.

Она почти ничего не ела. Гордость не позволяла. Более того, она обнаружила, что аппетит ее пропал; она пребывала в состоянии постоянной тревоги. Отец не отвечал на ее мольбы, и она знала, что бесполезно взывать к королю Генриху.

Все ее надежды были сосредоточены на принце Уэльском, ибо у него всегда находилась для нее добрая улыбка при встрече. Возможно, немного покровительственная, и в ней сквозило ощущение превосходства, но в этой улыбке было что-то защитное, а Екатерина остро нуждалась в защите.

Поэтому, когда до нее дошла весть, что ее сестра и зять находятся в стране, ее охватила безумная надежда. Прошли годы с тех пор, как она видела Хуану, но увидеть ее снова было бы чудесно. Она сможет поговорить с ней. Она заставит ее понять, каково ее положение здесь. Хуана теперь важна: Королева Кастилии. Хуана может помочь ей.

Это может стать спасением.

В состоянии полной надежд решимости она ожидала прибытия сестры и зятя.

Было назначено место встречи — Уинчестер. Ричарда Фокса, епископа Уинчестерского, уже предупредили: когда прибудет Филипп, ему следует оказать самый лучший и щедрый прием. Филипп должен чувствовать, что нет и намека на то, что он пленник. Он — почетный гость.

Филипп прибыл в Уинчестер весьма довольный поворотом событий. До него уже дошли вести, что не все его корабли погибли. Многим удалось добраться до порта, и, хотя они были повреждены, их можно было починить и вернуть в строй. Тем временем он находился в Англии и готовился встретиться с лукавым Королем; он с большим нетерпением ждал этой встречи.

Более того, он был особенно доволен тем, что оставил Хуану в Уолвертон-Мэноре в Дорсете, куда они приехали из Мелкомб-Реджиса и где их — поскольку таково было желание Короля — развлекали с такой роскошью, какую только можно было собрать.

Хуана протестовала. Она желала сопровождать его. Она не хотела выпускать его из виду. Но он был непреклонен. Кораблекрушение повлияло на нее сильнее, чем она осознавала. Она была расстроена. Она была перевозбуждена. Она находилась в слабом состоянии. Он опасался за ее здоровье.

Она смотрела на него сузившимися глазами, и он был вынужден пригрозить ей. Если она не согласится остаться и отдохнуть, он велит запереть ее. Она страдала периодическим безумием, и весь мир знал об этом. Ему не составит труда заставить людей поверить, что ее буйство стало настолько опасным для окружающих, что ее необходимо держать под стражей.

Эта угроза успокоила ее лучше, чем что-либо иное, ибо, хотя она и была Королевой Кастилии, Филипп был могущественнее, и каждый член ее свиты согласился бы с ним, что она страдает от приступов безумия.

Он успокоил ее; он был с ней ласков; он провел с ней ночь — что смягчало ее больше всего; и утром смог в одиночестве уехать в Уинчестер, предупредив ее слуг, что ей нужен долгий отдых, прежде чем пуститься в путь до Виндзора.

Наслаждаясь свободой от приторной преданности жены, он пребывал в отличной форме, готовый к приключениям; и когда он услышал, что принц Уэльский едет встречать его от имени Короля, это его весьма позабавило. Мальчику не было и пятнадцати, он был полон жизни и рвался с поводка. Филипп предвкушал занимательную встречу.

Юный Генрих тем временем репетировал, что скажет Филиппу. Филипп красив, а значит, тщеславен, полагал он. Филипп важен для его отца; следовательно, он должен относиться к нему с величайшим почтением. В то же время он должен дать Эрцгерцогу понять, что и сам он — фигура немалая: принц Уэльский, будущий король, тот, с кем придется считаться в будущем.

Они встретились во дворце Епископа и стояли лицом к лицу, улыбаясь друг другу. Речи, которые репетировал Генрих, были забыты. Он сказал:

— Что ж, милорд Эрцгерцог, вы и впрямь так красивы, как говорят.

Филипп был удивлен и развеселен.

— Милорд Принц, — ответил он, — вижу, до вас доходили рассказы обо мне, подобные тем, что я слышал о вас. И я соглашусь с вами... они не лгут. Вы именно таков, как я слышал, хотя, признаюсь, я полагал, что это по большей части лесть.

Лучшего начала и быть не могло. Филипп точно знал, как угодить мальчику, и пустил в ход все свое немалое обаяние.

Что до юного Генриха, он был в восторге; он чувствовал, что его первая дипломатическая миссия увенчалась полным успехом.

Прежде чем они сели за роскошный банкет, приготовленный слугами Епископа, они уже стали лучшими друзьями. Филипп объяснил, что оставил Хуану позади, чтобы она набралась сил после страшного испытания на море. Генрих хотел услышать о кораблекрушении и слушал рассказ Филиппа как завороженный.

Это было драматично. Генрих представлял этого молодого человека — который уже стал для него героем, — отдающим приказы на палубе.

— Мы думали, что пришел наш последний час. Тогда я взмолился Богу. Я встал на колени и просил сохранить мне жизнь. Я верю — быть может, вы сочтете, что я неправ, — что у меня еще есть работа здесь, на Земле, и время покинуть ее еще не пришло.

Генрих возразил, что вовсе не считает Эрцгерцога неправым, и Бог, должно быть, понял это.

— Я поклялся Деве Марии, что совершу два паломничества, если она заступится за меня. Я обещал ей, что отправлюсь в ее церкви в Монтсеррате и Гваделупе и воздам ей почести там, если она лишь умолит Бога спасти мне жизнь.

— И она это сделала, — сказал Генрих; глаза его блестели от религиозного пыла. Рыцари вызывали еще большее восхищение, если сочетали набожность с отвагой.

— С того мгновения ветер стих. Дождь унялся настолько, что мы смогли разглядеть очертания английского берега, — продолжал Филипп.

Это было не совсем правдой, но Филипп не мог удержаться от того, чтобы не драматизировать историю для столь завороженного слушателя.

— Вмешались Небеса, — набожно произнес Генрих.

— Истинно так, мой Принц. Мы высадились на берег, хотя должен признаться, поначалу жители выглядели немного свирепо.

— Их следует наказать за это, — сказал Генрих, и его маленький рот жестко сжался.

— Нет, нет. Они защищали берега своей страны. Откуда им было знать, что я друг? Я мог быть захватчиком. Не вините своих добрых людей, милорд Принц. Скорее благодарите их. Они будут хорошо охранять ваш остров. А лучший дар, который правитель может получить от своего народа, — это верность.

— Думаю, люди будут верны мне.

Филипп положил руку на предплечье мальчика.

— В вас видны задатки великого правителя. Это мне яснее, чем этот кубок вина.

Как же сиял Генрих! Как он восхищался Эрцгерцогом! Тот был так хорош собой, так обаятелен, и Генрих был рад узнать, что, хотя ему самому еще нет пятнадцати и можно ожидать, что он подрастет еще на несколько дюймов, он уже сейчас одного роста с Филиппом.

Он спросил о Хуане. Филипп объяснил, что она страдает от истощения и что он настоял, чтобы она осталась пока позади и проделала путь до Виндзора медленнее.

Генрих сказал:

— Я с нетерпением жду встречи с сестрой леди Екатерины.

— Ах... да, конечно.

Генрих плотно сжал губы. Отец предупреждал его не говорить о Екатерине. Это были ее близкие родственники, и тема обращения с ней в Англии могла быть опасной.

Генрих мимолетно гадал, что Король намерен делать с Екатериной; но он был слишком увлечен этим очаровательным собеседником, чтобы позволить ей вторгнуться в разговор. Кроме того, она была запретной темой. Но сам этот факт вызывал у него желание говорить о ней.

— Ваша жена принесла вам огромные владения, — сказал Генрих; и ему пришло в голову, что если бы Екатерина была старшей, она могла бы принести Кастилию ему. Он был уверен, что тогда не было бы всей этой неопределенности с его браком.

Наконец они удалились на покой, ибо на следующее утро им предстояло выехать рано. К тому времени все вокруг отметили прекрасное товарищество между ними.

Казалось, эрцгерцог Австрийский и принц Уэльский были друзьями всю жизнь, и никто бы не догадался, что впервые они встретились лишь накануне.

Путешествие было приятным. Оба они были молоды и достаточно здоровы, чтобы их не тревожила зимняя погода, и, приблизившись к Виндзору, они увидели короля Генриха с великолепно одетой свитой, едущего им навстречу.

Король Генрих, царственный в пурпурном бархате, составлял разительный контраст с одетым в черное Эрцгерцогом и его довольно мрачной свитой. Король снял шапку и порадовался, что принял меры предосторожности, надев капюшон с шапкой поверх, чтобы ее можно было снять, оставив уши закрытыми, ибо ледяной ветер пробирал насквозь, а в эти дни его мучили многие ревматические боли.

— Здесь слишком холодно, чтобы задерживаться, — сказал он Филиппу, — но я скажу вам, что радуюсь, видя вас. Вы столь же желанный гость, как и мой сын. Он, я и все мое королевство — к вашим услугам.

Филипп ответил, что глубоко тронут столь душевным приемом, и, заняв место между Королем и принцем Уэльским, поехал с ними к замку.

Екатерина наблюдала из окна. Она надеялась присутствовать в большом зале, чтобы поприветствовать сестру и ее мужа, но никто не предложил ей этого, и, страшась отказа, она осталась в своих покоях.

«Но я увижу Хуану, — твердила она себе. — Из этого непременно должно выйти что-то хорошее».

Она выглянула из окна. Она увидела троих мужчин. Но где же Хуана? Ей стало страшно. Почему люди вечно шепчутся о ее сестре? Она знала, что Хуана необузданна. Она всегда была такой. Лишь их матушка умела с ней совладать. Но бывали времена, когда Хуана была любящей сестрой, доброй и даже нежной, всегда готовой выслушать чужие беды.

Но где же Хуана сейчас?

В дверь тихо поскреблись, и вошла девочка. Это была принцесса Мария — младшая дочь Короля, которой было около десяти лет. Мария стала очень красивой — пожалуй, самой красивой из всех детей Короля. Эта красота передалась от Дома Йорков, а вместе с ней и жизненная сила, проявившаяся в Генрихе, Маргарите и Марии.

Мария была мягкосердечной, более ласковой, чем ее сестра Маргарита, и проявляла дружелюбие к Екатерине, которую смутно жалела — главным образом потому, что у той никогда не было новых платьев, и она, казалось Марии, находилась в какой-то опале — опале, в которой сама не была виновата.

Сейчас Мария была очень взволнована.

— Они здесь! — вскричала она. — Будет грандиозный пир. Я пойду. У меня есть дозволение отца. Я буду играть на лютне и клавикорде, и все скажут, какая я умница. Быть может, я буду танцевать. Быть может, Генрих потанцует со мной.

Мария умолкла. Она снова проявила бестактность. Ей не следовало упоминать Генриха, потому что Екатерина хотела выйти за него замуж, а она не была уверена, хочет ли он жениться на ней, и было много шума из-за какого-то приданого, что очень огорчало Екатерину.

— Я надеялась увидеть сестру, — сказала Екатерина. — Разве ее нет среди прибывших?

— О, королева Хуана... — Мария едва не сказала «Безумная Хуана», но вовремя вспомнила, что та приходится Екатерине сестрой. — Она осталась позади... Ей нужно отдохнуть...

Голос Марии затих. Затем она подбежала к окну.

— Они выглядят очень скучными, — сказала она, — кроме моего отца... и Генриха, конечно...

Екатерина думала: «А что, если меня пригласят на пир? Достаточно ли велика моя рубиновая брошь, чтобы скрыть штопку на бархатном платье?»

Но она не слишком всерьез думала о том, что надеть. Одна мысль неотступно билась в ее голове: «Где Хуана?»

***

Король ввел гостя в замок. На ходу он поздравил Эрцгерцога со спасением и заверил его в собственном восхищении таким исходом.

— Я давно желал побеседовать с вами, милорд Эрцгерцог, и теперь судьба, пусть и столь грубым образом, удовлетворила мое желание.

Филипп ответил столь же любезно. Он может лишь радоваться своему кораблекрушению, раз оно привело к этой счастливой встрече.

Парадные покои замка были великолепны, и Филипп восхитился ими. Затем Филиппа проводили в самые роскошные покои из всех, обитые золотой парчой и алым бархатом, и, поскольку они были щедро украшены розами Тюдоров, Филипп понял, что Король уступает ему королевскую спальню.

Испокон веков у королей был обычай: желая оказать особую честь, они уступали эти самые интимные из своих покоев. В средние века от гостя часто ожидалось, что он разделит ложе с Королем. Позже этот обычай немного изменился, и теперь было принято освобождать гостя от совместного сна и предлагать лишь спальню.

Но это была поистине величайшая честь, и Филипп был в восторге.

Король понял, что исключить Екатерину из празднеств не удастся; но тот факт, что ее сестру Хуану оставили позади и она прибудет позже, указывал на то, что ему не стоит слишком беспокоиться по поводу обращения, которое Принцесса получала в Англии.

Со своей обычной проницательностью он составил мнение о Филиппе. Амбициозен, в меру хитер, любит роскошь, отчасти распутник — молодой человек, с которым таким, как он, будет нетрудно управиться; и он намеревался извлечь из этого визита максимальную выгоду.

Юный Генрих уже поддался обаянию гостя. Не было нужды предупреждать его, чтобы он льстил молодому человеку; он делал это неосознанно. Король с тревогой подумал: «Между ними есть сходство. Станет ли Генрих таким, как Филипп, когда взойдет на трон?»

Но Король надеялся, что до этого еще далеко, хотя ревматизм причинял ужасную боль, особенно в такую ненастную погоду. Но время у него еще было; если он сможет найти жену, то почувствует себя обновленным.

Екатерина получила послание. Ей надлежало явиться на пир.

Ее надежды окрепли благодаря перемене в отношении Генриха к ней, когда ее представили зятю; Филипп обнял ее, и надежды эти взмыли ввысь. Она гадала, когда ей представится возможность поговорить с ним.

Она была благодарна судьбе, что у нее еще остались незаложенные драгоценности, и ей удалось сохранить одно черное бархатное платье в сносом состоянии. Облачившись в него и надев украшения, она поверила, что успешно скрыла свою нищету.

Генрих с гордостью представил Эрцгерцогу свою дочь Марию, и даже его выражение лица немного смягчилось при виде этого прелестного создания. Он не мог не гордиться своими детьми. В нем было сильно желание иметь их больше. Возможно, он мог бы поговорить с Филиппом о невесте. Имя сестры Филиппа, Маргариты, уже упоминалось ранее. Быть может, удастся быстро уладить это дело, ибо это была бы идеальная партия.

Он был приветлив с Екатериной, называя ее своей дочерью, что заметили все вокруг, гадая, указывает ли это на то, что возможность ее брака с принцем Уэльским все еще сохраняется, или же это делалось лишь ради Филиппа.

Так начался пир, и беседа текла с величайшей любезностью между Филиппом и его свитой, Королем, принцем Уэльским и всеми теми вельможами, что прекрасно сознавали желание Короля подружиться с гостем.

Принцесса Мария очаровала общество игрой на лютне и клавикорде, как и обещала; и она танцевала ко всеобщему восхищению. Король предложил, чтобы Екатерина станцевала один из своих испанских танцев и чтобы одна из ее дам сопровождала ее в танце.

Для Екатерины это было словно возвращение в те приятные дни далекого прошлого, когда с ней обращались согласно ее рангу.

Мария подошла к ней после танца и, взяв за руку, повела к возвышению в конце зала, где восседали королевские особы. Король не возражал, но одарил и ее улыбкой, предназначенной дочери.

Юный Генрих улыбнулся ей, почти собственнически и, возможно, с искренней любовью. Она была счастлива, как не была уже долгое время.

Она села рядом с Филиппом, и сердце ее учащенно забилось от надежды. Он улыбался ей довольно рассеянно, словно мысли его витали где-то в другом месте.

— Я была огорчена, не увидев свою сестру, — сказала она.

Голос его был холоден.

— Ей нездоровилось после такого испытания. Я беспокоился о ее здоровье и настоял, чтобы она отдохнула перед поездкой.

Это прозвучало так, словно он очень заботился о Хуане, и Екатерина прониклась к нему теплотой.

— Я буду с нетерпением ждать встречи с ней. Не сомневаюсь, она скоро присоединится к нам.

— Несомненно, так и будет, — сказал он.

Она думала: «Если бы я могла поговорить с ним тайно. Если бы могла попросить его передать послание моему отцу... такое, о котором Король не узнал бы. Возможно, он мог бы принести мне облегчение. Если бы отец знал, как скудно меня содержат...»

Она попытается. Но как поговорить с ним наедине? Может быть, во время танца?

— Милорд Эрцгерцог, — тихо произнесла она, — для меня было бы великой честью, если бы вы и я станцевали вместе.

Он повернулся к ней; глаза его были холодны.

— Миледи, я всего лишь простой моряк. Вы не захотите танцевать со мной!

Повисло краткое молчание. Екатерина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Это было оскорбление — и нанесенное умышленно.

Молчание на возвышении длилось недолго. Принц Уэльский выглядел растерянным. В нем боролись желание защитить Екатерину и полная зачарованность новым другом. Екатерине не следовало приглашать его на танец; ей нужно было ждать, пока Филипп сам пригласит ее. Генрих предпочел забыть об этом происшествии.

Король же, напротив, прекрасно все заметил. Это сказало ему о многом. Филипп вырвался от Хуаны; с Екатериной он обошелся так, словно считал ее особой незначительной.

Это было показательно. Значит, Королю тоже не стоит с ней церемониться, и он был этому рад. Он испытывал некоторое беспокойство по поводу того, что сестры могут обсуждать, оставшись наедине. Теперь же он поверил, что Филипп не станет возражать, если он отошлет Екатерину прочь. Впрочем, пожалуй, стоит позволить ей самую короткую встречу с сестрой.

***

На следующий день в покои Екатерины пришла принцесса Мария. Она слегка надула губки, и Екатерина гадала, что же ее обидело, ибо при Дворе она была довольно избалована — как и брат с их старшей сестрой Маргаритой, она любила, чтобы все было по ее нраву. Сейчас ее что-то расстроило, и она явно пришла рассказать об этом Екатерине.

Вскоре все выяснилось.

— В конце недели я должна уехать в Ричмонд.

— О... но ты же любишь Ричмонд.

— Я люблю Ричмонд, но не тогда, когда в Виндзоре происходит все это веселье. Здесь будет Эрцгерцог, будут балы, банкеты и всякие захватывающие события, а меня здесь не будет, чтобы насладиться ими. — Она бросила быстрый взгляд на Екатерину. — И, — добавила она, — вас тоже.

Екатерина посмотрела на нее в изумлении.

— Потому что, — продолжала Мария, — вы поедете со мной. Мы уезжаем вместе... в Ричмонд.

— Но кто это сказал?

— Такова воля моего отца, чтобы мы уехали.

— Но... моя сестра скоро прибудет...

— Я знаю. Но мы должны ехать. Быть может, ваша сестра приедет в Ричмонд, чтобы повидаться с вами.

— Она приедет сюда... а меня здесь не будет, чтобы встретиться с ней. О, это так несправедливо. Почему все делается лишь для того, чтобы причинить мне боль?

Мария подошла к Екатерине и обняла ее.

— Я тоже не хочу ехать в Ричмонд, — сказала она.

Екатерина смотрела на красивое личико с обиженно надутыми губами. Нет, Мария просто не хотела пропускать балы и пиры. «А я не увижу сестру», — подумала Екатерина.

И тут ее посетило ужасное подозрение, что все это было спланировано именно потому, что Король не желал ее встречи с сестрой. Он знал, как горько она будет жаловаться. Разве не доносила она до его ушей много раз сведения о своем плачевном положении? Не то чтобы он слушал.

О, жизнь жестока. Не может быть, чтобы теперь ее лишили встречи с Хуаной.

Несколько дней прошли в самых пышных увеселениях, а Хуана все не ехала. Слуги Филиппа, несомненно, уважили его желание, чтобы путешествие Хуаны к нему было очень медленным. Она прибыла лишь за день до того, как Екатерина и Мария должны были отбыть в Ричмонд.

«Удача наконец-то хоть немного на моей стороне, — подумала Екатерина. — По крайней мере, я ее увижу».

С великой радостью она встретила сестру.

Некоторое время они смотрели друг на друга в изумлении. Обе сильно переменились с момента последней встречи. Екатерина заметила дикий блеск в глазах Хуаны. Она видела его и раньше, но теперь он стал заметнее. Сестра значительно постарела. Разумеется, она должна была измениться; она была совсем юной девушкой, когда покинула дом, чтобы выйти замуж за Филиппа.

Хуана тоже увидела новую Екатерину. Неужели это Каталина, довольно тихая младшая сестренка, которая всегда так страшилась будущего, что оторвет ее от матери? Бедная печальная маленькая вдова! Она и впрямь выглядела так, словно носит траур.

— Мы должны побыть вместе... нам нужно поговорить, — сказала Екатерина. — Мне так много нужно тебе сказать. Ты отправишься в Кастилию.

— Да, — ответила Хуана. — Мы едем заявить права на корону, которая теперь моя.

— Ты королева Кастилии, Хуана, как и наша матушка. Трудно представить кого-то на ее месте.

— Наш отец заменил ее в своей постели, — со смехом сказала Хуана. — Говорят, его новая жена молода и красива, а он — весьма потакающий муж.

Екатерина вздрогнула.

— Желаю ему радости с ней! — воскликнула Хуана. — Корона у меня. Этого он отнять не может.

— Хуана, когда увидишь нашего отца, я хочу, чтобы ты поговорила с ним обо мне.

— Что ты думаешь о Филиппе? — спросила Хуана. — Видела ли ты когда-нибудь столь красивого мужчину?

— Он, безусловно, очень хорош собой. Видишь ли, Хуана, у меня здесь нет никакого положения. Говорят, я должна выйти за принца Уэльского. Мы прошли через церемонию... но выйду ли? Что говорит наш отец об этом деле?

— Насколько я знаю, он ничего не говорил.

— Но... я его дочь.

— Думаю, он не рад, что корона досталась мне. Он всегда хотел ее, знаешь ли. Он женился на нашей матери ради нее. Но теперь она у меня... и у меня есть Филипп. Филипп любит меня... потому что у меня корона Кастилии. — Она схватила Екатерину за руку и крепко сжала ее. — Не будь у меня короны Кастилии, он бросил бы меня завтра же.

— О нет...

— Да, да, — вскричала Хуана. Безумие в ее глазах было совершенно очевидным. — О, он так прекрасен, Екатерина. Он самое прекрасное создание на Земле. Ты понятия не имеешь. Что ты знаешь о таких мужчинах, как он? Твой Артур... что за человек он был?

— Он был добрым и мягким, — быстро сказала Екатерина; ее начинала тревожить эта дикость Хуаны. Она всегда была такой. Когда в детстве, в королевской детской, у нее начинались приступы, приходила мать. Она всегда умела успокоить Хуану.

— Меня так просто не отбросишь, — сказала Хуана. Затем она начала рассказывать Екатерине, как отрезала золотые волосы любовнице Филиппа. Она начала безудержно смеяться. — Я обрила ей голову. Ты бы видела ее, когда мы с ней закончили. Мы связали ее по рукам и ногам. Ее визги были такими, что любой поверил бы, будто мы рубим ей голову, а не волосы. Она выглядела так странно... когда мы закончили. Мы сбрили все подчистую. О, это было так смешно...

— Хуана, Хуана, не смейся так громко. Хуана, успокойся. Я хочу поговорить с тобой. Я хочу, чтобы ты поговорила с нашим отцом... Я хочу, чтобы он знал, как я здесь живу. Я не могу так больше... Он должен что-то сделать. Помоги мне, Хуана. Помоги мне.

Мечтательное выражение появилось в глазах Хуаны.

— Он от меня не уйдет, — сказала она. — Он не сможет, правда? Пока у меня есть корона Кастилии. Он угрожал мне. О, маленькая Каталина, ты понятия не имеешь... он бы упек меня... если бы мог. Он попытается... но я ему не позволю. Я Королева Кастилии. Я... я... я...

Екатерина закрыла глаза; она не хотела смотреть на сестру. Она поняла, что ждать помощи от нее безнадежно. Возможно, и к лучшему, что на следующий день она уезжает в Ричмонд.

***

Король с облегчением воспринял отъезд Екатерины. Он не думал, что от нее исходит большая опасность, но был человеком осторожным и не любил рисковать. Филипп явно не был склонен выслушивать ее жалобы, а что касается ее сестры, та была не в том состоянии, чтобы вникать в них. И все же было лучше, чтобы ее не было при Дворе. В любом случае, она была источником неловкости; да и одежда ее была решительно убогой. Он не хотел, чтобы возникали неприятные вопросы.

Были и другие темы для обсуждения. Он не видел причин, почему бы Филиппу не заключить с ним определенные брачные договоренности перед отъездом. У Филиппа была богатая сестра Маргарита. Ее имя уже упоминалось ранее, но были обычные увертки. Было и другое дело. Даже более важное. Он не почувствует себя по-настоящему спокойно, пока Эдмунд де ла Поль не окажется в безопасности в Тауэре. Тревожно было сознавать, что он бродит по континенту. Никогда нельзя быть уверенным, кто встанет под его знамена, если он попытается вернуться и заявить права на трон.

Посланная небесами возможность привела Филиппа к этим берегам. Он не был бы Генрихом Тюдором, если бы не извлек максимум пользы из этой удачи.

Прежде всего, он должен сделать Филиппа своим другом. Молодой, красивый, падкий на лесть — это не должно составить труда. Юный Генрих был очень полезен. Они вдвоем ездили на соколиную охоту и травили дикого вепря; казалось, они очень хорошо понимают друг друга. Принц Уэльский повзрослел за последние несколько месяцев. В этом году ему пятнадцать. Возможно, рановато для брака, но, может быть, они с Филиппом могли бы обсудить женитьбу мальчика. В конце концов, Филипп был не в лучших отношениях с Фердинандом, хоть тот и был его тестем; и он, безусловно, не выказывал сочувствия Екатерине. Существовало множество возможностей, и Король решил испробовать их все.

Прежде всего, он собирался оказать Эрцгерцогу величайшую честь, какую только мог. Он намеревался посвятить его в Рыцари ордена Подвязки.

Филипп был очарован и готов обсуждать все, что желал Генрих, выказав полную готовность уступить просьбам Короля.

Он сказал, что будет счастлив, если Генрих возьмет в жены его сестру Маргариту, эрцгерцогиню Савойскую, и выразил уверенность, что она будет вне себя от радости приехать в Англию.

— Уверен, Максимилиан никогда не позволит дочери приехать без приданого.

— Мой отец настоит на том, чтобы дать ей приданое, достойное ее ранга.

Глаза Генриха блеснули. Он не удержался и осторожно назвал цифру.

— Где-то в районе тридцати тысяч крон, — пробормотал он.

Филипп и глазом не моргнул. Эта цифра показалась ему вполне вероятной, сказал он.

О да, несомненно, такой гость был достоин ордена Подвязки.

Церемония состоялась в часовне Святого Георгия, и юному Генриху выпала честь закрепить знаки отличия на ноге Филиппа; дружба была скреплена еще прочнее, когда был подписан брачный контракт между Генрихом и эрцгерцогиней Маргаритой.

Это был поистине незабываемый визит.

Но был один вопрос, от которого Филипп уклонялся: возвращение графа Саффолка.

Это дело ему придется обсудить с Императором, сказал он.

— О, милорд, — рассмеялся Генрих, — последнее слово останется за вами, не так ли?

Филиппу претило признавать, что это не так.

— Вам решать, — продолжал Генрих. — Мы знаем, что ваше слово — закон. Саффолк — предатель. Я хочу видеть его здесь, под замком.

Филипп, казалось, задумался, и в глазах его появилось рассеянное выражение. Наконец он легкомысленно произнес:

— Не сомневаюсь, милорд, что вы могли бы убедить Саффолка вернуться.

— Клянусь, он сам захочет вернуться. Быть изгнанным из своей страны... не иметь возможности вернуться... — Генрих многозначительно умолк. — Что ж, вы сейчас здесь... удерживаемый узами дружбы, и можете прекрасно представить, что бы вы чувствовали, если бы по какой-то причине не могли вернуться в свою страну.

Филипп мгновенно насторожился. Он давно понял, что Генрих — хитрый старый лис. Был ли намек за этим бесстрастным выражением лица? Что значила вся эта дружба? Филипп никогда не питал на этот счет больших иллюзий. Он был восхищен приемом, потому что знал: это означает, что Генрих считает его великой силой в Европе. Но Король мог перемениться. Филипп представил, что его держат здесь ради выкупа. Сколько готов заплатить его отец, чтобы спасти его? Несомненно, много, а Генрих славился тем, что любил деньги больше всего на свете.

Филипп сделал вид, что размышляет. Он медленно произнес:

— Что ж, не сомневаюсь, с этим можно что-то сделать. Саффолк был гостем моего отца. Ему было трудно отказать ему в убежище... но я совершенно не сомневаюсь...

— Было бы приятно уладить это маленькое дело раз и навсегда. Я всегда питал отвращение к предателям.

«Именно так король Ричард назвал бы вас», — подумал Филипп.

Но это было давно. У Генриха была власть удержать его здесь, а Филипп рассчитывал покинуть Англию очень скоро. Его корабли были готовы. Приятная интерлюдия подходила к концу, и теперь Тюдор начинал показывать себя не только как любезный хозяин.

Какое значение имел Саффолк? Пусть попытает счастья. Филипп холодел от страха при мысли о том, чтобы стать здесь пленником.

Он уступил в вопросе брака, хотя мог представить, что сестра, вероятно, откажет стареющему жениху. Какое это имело значение? Он сказал, что уладит соглашение. Большего он сделать не мог. А теперь Саффолк.

— Клянусь, — сказал он, — если вы пообещаете сохранить ему жизнь, он не попытается сбежать, когда мы скажем ему, что ему больше не рады.

Генрих улыбнулся. Он не желал публично казнить Саффолка. Он хотел, чтобы этот человек был здесь, в Англии, под замком. Держать его узником в Тауэре для начала вполне подойдет.

— Я заключу сделку, — сказал Генрих. — Я обещаю сохранить ему жизнь. Но он нужен мне здесь.

— Уверен, это можно устроить, — ответил Филипп.

— Мой добрый друг, я знал, что могу на вас положиться.

Филипп сказал, что дружба между ними должна крепнуть, и он счастлив отметить, что они с принцем Уэльским были в самых лучших отношениях с самого начала их знакомства. Его глубоко опечалит отъезд от этих дружественных берегов, но Генрих поймет: человек в его положении не может пренебрегать долгом, как бы сильно ни было искушение сделать это.

С наступлением лучшей погоды Филипп начал готовиться к отъезду; Генрих дал ему письменное обещание, что жизнь Саффолка будет сохранена, и Филипп выслал эмиссаров вперед, чтобы уладить это дело.

В конце марта Саффолк вернулся в Англию, и Генрих приказал провести его по улицам Лондона по пути в Тауэр. Он хотел внушить народу, что пытаться восстать против сильного короля — безумие.

Когда Саффолк был надежно упрятан в Тауэр, Король послал за принцем Уэльским и поговорил с ним наедине.

— Еще один враг надежно заперт под замком, — сказал он, — или так надежно, как только может быть под замком.

— Только потеряв голову, человек перестает быть угрозой, — сказал юный Генрих, плотно сжав губы. Он всегда глубоко беспокоился о любом, кто пытался посягнуть на корону.

— Я дал обещание, что он будет жить, — сказал Король. — Филипп настоял.

— Полагаю, он обещал Саффолку охранную грамоту.

Генрих в каком-то смысле был простодушен, подумал Король. Он еще не ведал о людском коварстве. Он возвел Филиппа в ранг героя, а это означало, что он не мог заподозрить его ни в каком бесчестном поступке. В некоторых отношениях это была приятная черта, но он научится и перерастет это. В данный момент это было мило, и, возможно, этому следовало позволить сохраниться... на какое-то время. Пусть мальчик усвоит свои собственные горькие уроки.

— Я дал ему свое обещание, — сказал Король. — Мое обещание... но ты своего не давал.

Принц был немного озадачен. Король ненавидел упоминать о собственной смерти, но бывали времена, когда это было необходимо и когда юному Генриху нужно было внушить, что однажды он возьмет бразды правления в свои руки.

— Никогда не разумно оставлять в живых тех, кто воображает, что имеет права на трон, — особенно когда они в родстве с королевским домом, как Саффолк.

— Вы имеете в виду...

— Я дал свое обещание. Ты своего не давал... Если решать придется тебе... Генрих, сын мой, постарайся избавиться от любого, кто может доставить неприятности и тем самым преградить путь к доброму правлению.

Генрих медленно кивнул. Отец говорил ему: «Когда я умру и ты станешь Королем, избавься от Саффолка... и любого, кто из-за королевской крови думает, что имеет права на трон».