Бремя короны

Поиски Королевы

Король не находил себе места. Он потерял свою королеву, но не мог позволить себе тратить время на скорбь. Он был еще не так стар, чтобы не иметь возможности зачать детей. Ему было сорок шесть — зрелый возраст, верно, — но он отнюдь не был немощным. Его жизнь с Королевой доказала это. Он мог убедить себя, что является сравнительно молодым мужчиной, а посему должен немедленно строить планы на повторный брак.

Испанские Монархи создавали трудности с приданым. Фердинанд был человеком хитрым, иметь с ним дело было непросто, и Генрих ему не доверял. Изабелла была великой королевой, но она беспокоилась о дочери, и Генрих полагал, что Екатерина могла написать ей, выражая отвращение к браку с юным Генрихом. Он знал, конечно, что для Фердинанда это не имело бы большого веса, но с Изабеллой дело могло обстоять иначе.

Но что, если он предложит Монархам более ослепительный вариант? Он послал за де Пуэблой, умным человеком, который наслаждался интригами и не был чужд нечестных приемов. Это был тот сорт людей, которых всегда можно безопасно прощупать и на которых, за определенное вознаграждение, можно рассчитывать в рассмотрении любой схемы — какой бы шокирующей она ни казалась некоторым.

Генрих сказал:

— Монархи, несомненно, несколько обеспокоены будущим своей дочери.

— Но помилуйте, милорд, они знают, что она достанется принцу Генриху. Это кажется им разумным и счастливым завершением брачных дел Инфанты.

— Генрих всего лишь мальчик, ему нет еще и двенадцати. Я полагаю, Монархи обеспокоены тем, что придется ждать его совершеннолетия, прежде чем состоится окончательная церемония. У меня есть иная мысль. Как бы они отнеслись к тому, чтобы увидеть свою дочь Королевой Англии немедленно?

— Милорд!

— Почему нет? Я свободен для брака.

— И вы взяли бы вдову своего сына! — Даже искушенный де Пуэбла опешил.

— Это кажется разумным. Екатерина здесь. Не будет расходов на то, чтобы привезти ее сюда. Она вдова. Я вдовец.

— Не знаю, как на это посмотрят, — сказал де Пуэбла. — Но это можно предложить Монархам.

— Мы могли бы пожениться почти немедленно. Я всегда относился к Принцессе Екатерине с большим уважением.

«Надо же, — подумал де Пуэбла, — она может оказаться на сносях еще до конца года... она может справиться даже с этим. Никакого времени не потеряно между рождением маленькой Принцессы и рождением следующего ребенка, даже если пришлось сменить королеву». Даже по меркам де Пуэблы в этом короле было что-то очень циничное.

— Ну так что? — спросил Король.

— Я изложу эту идею Монархам без промедления.

— Сделайте это, — сказал Король. — Мы не желаем ненужных задержек.

Де Пуэбла не мог упустить случая сообщить эту новость Екатерине. Более того, он чувствовал, что, поступив так, сможет снискать ее расположение. Он хотел заверить ее, что трудится ради нее, а потому нанес ей визит.

— Миледи Принцесса, — сказал он, — у меня есть вести, которые, как я счел, мне следует передать вам без промедления. Сегодня я написал вашим благородным родителям.

— Написали обо мне? — спросила она, бледнея.

— Да, по просьбе короля Генриха.

— Что же он желает сообщить им?

— Он посылает им предложение. Он просит вашей руки...

— Для принца Генриха, я знаю. Это уже решено.

— Нет... для себя.

Екатерина уставилась на него. Не может быть, чтобы она расслышала верно.

— Король...

— Именно так. Король желает сделать вас своей королевой... немедля.

— Я не могу в это поверить. Королева умерла меньше двух месяцев назад.

— Король спешит. — Он подошел к ней ближе. — Он одержим необходимостью получить наследников. Елизавета родила ему несколько детей, но слишком многие умерли. Он хочет, чтобы вы, молодая и сильная, заняли место Королевы в его постели.

Де Пуэбла улыбался так, что ее замутило. В голове вспыхнули ужасные картины... образы чего-то, чего она не понимала и что вызывало у нее тревогу, более того — внушало ужас.

— Нет, — сказала она. — Нет. Я никогда не соглашусь.

— Мне было приказано Королем написать вашим родителям.

— О нет, нет, — вскричала она. — Только не это... что угодно, только не это...

— Я полагаю, королева Изабелла решила, что вы достанетесь принцу Генриху. Моя Принцесса, когда я получу от нее ответ, я сразу же приду к вам. Я счел за благо предупредить вас... чтобы вы были готовы.

она стояла, глядя прямо перед собой, и де Пуэбла, низко поклонившись, испросил позволения удалиться.

Бедная девушка! Если Монархи решат, что ей целесообразно выйти за старого Генриха, ей придется это сделать. И ему казалось, что Фердинанду весьма понравится идея увидеть свою дочь Королевой Англии сейчас же... даже если придется выплатить вторую половину приданого.

Оставшись одна, Екатерина прошла в свои покои и заперлась. Донья Эльвира пыталась выяснить, что с ней стряслось, но она никому ничего не сказала. Она хотела остаться наедине со своим ужасом.

Она истово молилась, призывая Бога спасти ее, призывая мать прийти ей на помощь.

***

Дни потекли медленно.

Всякий раз, оказываясь в обществе Короля — что, слава Богу, случалось редко, — она чувствовала на себе его взгляд. Глаза его были не похотливыми, а скорее оценивающими, словно он прикидывал, насколько она годна вынашивать детей. Она сравнивала его с Артуром и, вновь оплакивая юного мужа, больше всего на свете жаждала оказаться дома, чтобы иметь возможность поведать матери о своих страхах, увидеть эти дорогие добрые глаза, полные понимания. Если бы только она могла увидеть мать, объяснить ей, то была уверена: как бы выгоден ни был этот брак для Испании, Изабелла никогда не позволит ему свершиться.

Что если написать матери? Но де Пуэбла сказал ей это по секрету. Отец может увидеть письмо. Генрих может узнать, что она умоляла не выдавать ее за него. Она представляла себе всевозможные страшные последствия и решила, что ничего не остается, кроме как надеяться и молиться.

Сам Генрих был беспокоен. Он был нездоров, и высокомерие юного сына время от времени раздражало его. Разумеется, ему следовало быть благодарным за такого сына, столь подходящего для роли короля; но порой мальчик вел себя так, словно уже стал им, и Генрих гадал, не слишком ли рьяно юный Генрих ждет того дня, когда взойдет на престол. Иногда эти довольно маленькие, но чрезвычайно живые голубые глаза изучали отца, словно, думал Король, он оценивал мою способность цепляться за жизнь и прикидывал, сколько еще лет мне осталось.

Перспектива получить корону была слишком блестящей, чтобы юный мальчик с темпераментом Генриха смирился с терпеливым ожиданием момента, когда она по праву опустится на его голову.

Король много размышлял о сыне, и принц Уэльский был не последней из его тревог. Мальчика нужно было держать в ежовых рукавицах, и Король горячо молился, чтобы ему было даровано больше лет, дабы не оставлять страну в руках этого буйного отрока, пока тот не достигнет хоть какой-то зрелости.

Король удалил Джона Скелтона из штата Принца, ибо пришел к убеждению, что поэт-наставник дурно влияет на наследника. В некотором смысле Король восхищался Скелтоном. Тот был поэтом недюжинного таланта и, прежде всего, бесстрашным человеком. Он доказал это в своих стихах о Дворе, который изображал весьма насмешливо. Но Генрих полагал, что тот слишком приземлен и циничен, чтобы быть ежедневным спутником юного впечатлительного мальчика, и подозревал, что Скелтон, вероятно, уже посвятил Принца в наслаждение утехами между полами, и что, в отличие от его собственного случая, эти утехи придутся юному Генриху весьма по вкусу.

Что ж, Скелтон ушел; Генрих не хотел быть несправедливым ни к кому. Он не желал быть суровым и редко поступал так, если того не требовал здравый смысл. Поэтому, хотя Скелтон и лишился должности наставника принца Уэльского, ему был пожалован приход Дисс в Норфолке, и вдобавок к этому Генрих дал ему сорок шиллингов в год в знак признания его службы в королевском семействе. Таким образом, Скелтон неплохо устроился, ибо пенсия, добавленная к жалованью, ставила его в положение, которому могли позавидовать другие, менее удачливые священники.

Скелтон удалился писать новые скандальные стихи, а у юного Генриха появился новый наставник, Уильям Хоун. Принц встретил перемену с некоторой обидой. Будь он чуть старше и увереннее в себе, случился бы открытый бунт, полагал Король; и это было одним из факторов, усиливавших его беспокойство.

Хоун был человеком кротким. Возможно, различие со Скелтоном было слишком заметным, и юный Генрих быстро смирился, поскольку обнаружил, что Уильямом Хоуном очень легко управлять.

Дело было в том, что юный Генрих вообще находил людей легкими в управлении — главным образом, подозревал Король, потому что окружающие смотрели в будущее. Они думали: «Сколько еще протянет старый лев? А потом настанет черед молодого львенка». Поэтому, будучи мудрыми и дальновидными молодыми людьми, они старались держаться в милости у будущего Короля.

Ситуация была тревожной и совершенно неприятной для Короля, но он был слишком реалистом, чтобы не видеть: иначе и быть не могло.

Ему приходилось довольствоваться тем, чтобы присматривать за сыном, и когда он считал человека слишком опасным — как в случае со Скелтоном — осторожно избавляться от него.

Он часто размышлял о молодых людях, которые были близкими друзьями Принца. Был Чарльз Брэндон... изрядный повеса и на пять лет старше Генриха, что вызывало некоторую озабоченность. Брэндон заставлял Генриха взрослеть слишком быстро. Он превращал юного Принца в искушенного светского человека... а тому еще не исполнилось и двенадцати! Между двенадцатью и семнадцатью годами лежала пропасть, но Брэндон был принят при Дворе из-за благодарности, которой Генрих был обязан его отцу. Король любил вознаграждать тех, кто был с ним на Босвортском поле, где отец Брэндона был его знаменосцем и погиб, стойко сражаясь рядом с Генрихом. Так что Чарльз Брэндон был здесь... при Дворе... спутником и наперсником юного Генриха. Но за ним нужно было следить... несмотря на верную службу его отца на том решающем поле битвы.

Был еще юный Эдуард Невилл — ростом с Генриха, с такой же светлой кожей и рыжеватыми волосами, славный малый, но, конечно, принадлежащий к одной из тех семей, что принесли немало бед этой земле. За тем, кто происходил от Уорика, Делателя королей, нужно было присматривать.

Генри Куртене был еще одним мальчиком. Он был моложе Генриха и находился при Дворе, потому что здесь была его мать, сестра покойной Королевы; но его отец теперь сидел в Тауэре из-за соучастия в деле Саффолка, которое привело к казни сэра Джеймса Тиррелла. Покойная Королева говорила, что ее долг — заботиться о племянниках и племянницах Куртене. И Генрих не мог просто прогнать их, учитывая их родство с Королевой. К тому же детей не следует винить за грехи их отцов.

Да, Король хотел бы сменить окружение сына, но сейчас его занимали иные заботы, и, по крайней мере, он отослал Скелтона.

Возможно, он слишком болезненно воспринимал амбиции сына. В конце концов, мальчика нужно было воспитывать для царствования. Некоторым утешением служило то, что он знал: сын унаследует трон. Это было куда желаннее, чем прийти к власти внезапно. Нет, юный Генрих готовился к своей роли, и Королю следовало бы радоваться, что тот берется за дело с таким рвением.

Дай Бог, чтобы он сам прожил еще несколько лет, пока Генрих не достигнет рассудительного возраста. Король не сомневался, что со зрелостью придет и некоторое подавление того эгоизма, который был неотъемлемой частью натуры его сына. Все молодые люди могут быть неразумны. «Он остепенится, — думал Король. — Сейчас ему просто нужна твердая рука».

Голоса внизу прервали его раздумья, и, подойдя к окну, он увидел группу играющих молодых людей. Он тут же насторожился, заметив среди них юного Генриха. Его сын был верхом, ибо игра — как и большинство игр у мальчиков — была одновременно и военным, и конным упражнением. Генрих выделялся среди них, хотя и был моложе большинства. Король не мог подавить родительскую гордость. «Скоро он станет выше меня, — подумал он, наполовину с досадой, наполовину с нежностью. — И мальчик так и пышет здоровьем, чего никогда не было у его отца».

Он будет выглядеть подобающе и сыграет свою роль сполна, но хватит ли у него стойкости, хитрости?.. Король укорил себя. Юный Генрих пока еще только мальчик. Правильное обучение, «лепка» характера, неусыпный надзор сделают из него такого короля, каким хотел его видеть отец и какой был нужен стране.

Игра была любимой забавой молодежи: квинтена. На шарнире стояла фигура рыцаря в доспехах в натуральную величину, к одной руке которого был прикреплен мешок с песком. Игрок должен был на полном скаку понестись на фигуру, ударить ее и отступить прежде, чем рука взметнется вверх и мешок с песком ударит всадника. Как и во всех подобных играх, в ней присутствовал сильный элемент опасности, ибо всадник, недостаточно проворный, чтобы увернуться, мог получить такой удар мешком, который выбил бы его из седла, и случались несчастные случаи — один или два даже со смертельным исходом.

Хотя Король и нервничал из-за участия сына в опасных играх, он знал, что тот должен это делать; а эта любимая ими квинтена и вовсе не заинтересовала бы мальчиков, если бы не опасность, которой нужно было избежать.

Некоторое время он наблюдал за ними. Он заметил, что у юного Генриха было больше заходов, чем у других, и что аплодисменты, приветствовавшие его успехи, были громче, чем те, что доставались остальным.

«Неизбежно, — подумал Король. — Но я должен быть начеку. Если бы у меня был другой сын...»

Лицо его просветлело. Екатерина была здесь... под рукой, и если возникнут возражения, он внушит своим министрам необходимость в еще одном наследнике мужского пола. Никогда не разумно иметь только одного. Генрих казался здоровым, но пусть вспомнят Чёрного Принца и то бедствие, которое принесла его смерть с воцарением мальчика Ричарда.

Екатерину еще не проверяли на плодовитость, и он должен быть благодарен за это, ибо, если бы союз с Артуром был консумирован, брак с ним мог бы стать слишком неприемлемым. Но при нынешнем положении дел он не видел причин, почему бы ей не стать его женой. Она была замужем за его сыном, это правда, но физической близости не было.

Он возлагал надежды на Фердинанда. В Изабелле он не был так уверен.

Наблюдая за игрой сына, он услышал приближающийся стук копыт и, взглянув в сторону от игры, увидел, что гостем был де Пуэбла, и догадался, что испанец привез новости от своих Монархов.

В виске слабо забилась жилка. Он обнаружил, что весьма взволнован. Задержек должно быть как можно меньше. Будет пышная свадьба, чтобы удовлетворить любовь народа к церемониям... а затем... консумация и результаты.

Один из его оруженосцев появился в дверях, чтобы сообщить, что доктор де Пуэбла находится внизу и просит аудиенции.

— Я приму его сейчас, — сказал Король.

Де Пуэбла вошел и поклонился. Он выглядел серьезным, и, хорошо зная этого человека, Король упал духом. Будут препятствия. Это было очевидно.

— Вы получили известия от Короля и Королевы? — спросил Король.

— Милорд, я получил известия от королевы Изабеллы.

Король встревожился еще больше. Именно с этой стороны он ожидал сопротивления. Фердинанд, скорее всего, согласился бы, будь партия достаточно выгодной. Изабелла же была слишком эмоциональна и женственна, слишком уж чадолюбивая мать, что было странно для женщины ее амбиций и способностей. А Изабелла — это Кастилия, а Фердинанд — Арагон, и Кастилия была важнее. Фердинанд в некотором роде был обязан своим величием Изабелле, и, будучи любящей женой и матерью, Изабелла никогда этого не забывала.

— Она отказывает в разрешении на ваш брак с Инфантой, — сказал де Пуэбла.

— Отказывает? Но она должна видеть преимущества.

— Она говорит, что это против законов природы. Папа не согласится.

— Папа согласится, если мы объясним ему необходимость сделать это, — коротко бросил Генрих.

— Но Изабелла, несомненно, объяснит ему необходимость не давать буллу об освобождении от обетов, — лукаво заметил де Пуэбла.

Генрих не любил этого человека, хотя ему было выгодно поддерживать с ним отношения. Он был хорошим посредником, служа Генриху почти так же усердно, как и своим Монархам. Именно по этой причине он так преуспел в Англии, а его соперник был отозван.

— Милорд, — продолжал де Пуэбла, — Королева очень тверда. Она говорит «нет» такому браку. Она удивлена, что такое вообще было предложено.

— А Фердинанд?

— Вы знаете, милорд, что он не может действовать без Изабеллы.

Генрих кивнул.

— Возможно, нам не стоит терять надежды. Но я сожалею о потере времени.

Де Пуэбла снова улыбнулся с тем же хитрым видом.

— Никто не мог бы обвинить вас, милорд, в пустой трате времени. Должен сказать вам честно, тон письма королевы Изабеллы очень резок. Я хорошо знаю свою госпожу. Она недовольна тем, что возможность такого брака вообще обсуждалась. Она заявляет, что Екатерина должна выйти за принца Уэльского, и желает, чтобы связывающая церемония помолвки состоялась без промедления. Если этого не будет сделано, она требует вернуть половину приданого, которая была выслана к браку Екатерины с принцем Артуром.

Генрих молчал. Он был достаточно проницателен, чтобы понять: попросив руки Екатерины так скоро после смерти жены, он совершил серьезную ошибку.

Де Пуэбла продолжал:

— Королева, однако, понимает вашу нужду в жене и хотела бы обратить ваше внимание на недавно овдовевшую королеву Неаполя.

— Королеву Неаполя?

— Молода, миловидна... и королева, — сказал де Пуэбла.

Генрих молчал, и де Пуэбла продолжил:

— Если вам понадобятся мои услуги, Сир, я буду счастлив предоставить их.

— Благодарю вас, — пробормотал Король. Он чувствовал себя старым и усталым. Но он был не из тех, кто тратит время на сожаления.

В мыслях он уже переключился с Екатерины Арагонской на королеву Неаполя.

***

Когда де Пуэбла предстал перед Екатериной через несколько дней после аудиенции у Короля, он вошел к ней с загадочной улыбкой. Он чувствовал, что добрая весть будет оценена выше, если сначала заставить ее пережить несколько мгновений тревоги.

— У вас есть новости от моей матушки? — воскликнула Екатерина.

— Миледи, у меня действительно есть такие новости.

Он сделал паузу, позволяя улыбке медленно расползтись по лицу. Она ждала, затаив дыхание, и он понял, что тянуть больше нельзя.

— Королева, ваша благородная мать, отказалась разрешить брак между вами и Королем.

Охваченная облегчением, Екатерина закрыла лицо руками. Ей следовало знать. Как она благодарила Бога за свою любимую матушку! Пока она была там, стойкая и заботливая, бояться было нечего.

— Она, однако, жаждет заключения связывающего контракта между вами и принцем Уэльским и настаивает, чтобы это было улажено в течение ближайших нескольких месяцев.

Екатерина не могла говорить. Принц Уэльский казался хорошей партией по сравнению с его отцом; но главным образом, полагала она, потому, что брак с ним неизбежно будет отложен до достижения им брачного возраста. Ему не было еще и двенадцати, так что впереди было по меньшей мере два года свободы. О, это были поистине добрые вести.

— Я знаю, что вы довольны отказом вашей матушки.

— Я так недавно овдовела. У меня нет желания выходить замуж снова... пока.

— Вам придется немного подождать, пока Принц подрастет, — де Пуэбла улыбался. У него было небольшое поручение от Короля, и он размышлял, как лучше преподнести его Екатерине. Он продолжил: — Ваша матушка предположила, что юная королева Неаполя стала бы подходящей партией для Короля. Она недавно овдовела, и ей около двадцати семи лет.

— Она, несомненно, больше подошла бы по возрасту, чем я.

— Ваша матушка ожидает, что вы напишете письмо с соболезнованиями королеве Неаполя. Она только что потеряла мужа, и вы, сами недавно овдовев, поймете ее печаль.

— Разумеется, я сделаю это.

— Это хорошо. И оно должно быть передано лично в руки самой королеве Неаполя.

— Это была единственная просьба моей матушки?

— Да. Но у меня есть от нее письма для вас.

Екатерина жадно потянулась к ним, и, вручив послания, де Пуэбла откланялся.

Она с жаром читала письма. Они заверяли ее в любви и заботе матери. Изабелла никогда не переставала думать о ней, хотя их разделяло так много миль. Вскоре она станет нареченной невестой принца Уэльского, а однажды — Королевой Англии. Она должна всегда помнить, что она испанка по происхождению, даже если в браке станет англичанкой. Она никогда не должна забывать, что мать постоянно думает о ней, заботится о ней и все время трудится ради ее блага.

Екатерина поцеловала письма, перечитала их множество раз, написала письмо королеве Неаполя и предалась чувству огромного облегчения.

***

Король принял посланников сразу же по их возвращении из Неаполя. Им было дано указание, что письма, написанные принцессой Екатериной, не должны быть переданы никому, кроме самой Королевы.

Теперь они вернулись с отчетом о том, что видели.

— Расскажите мне о Королеве, — сказал Генрих, сразу переходя к делу. — Ей двадцать семь лет, я знаю. Выглядит ли она на свои годы? Миловидна ли она?

— Она выглядит моложаво, Сир, и она миловидна. Но разглядеть было непросто, ибо всякий раз, когда мы находились в ее присутствии, она носила огромную мантию, открывавшую лишь лицо. Но она показалась нам красивой... насколько мы могли видеть.

— Она высока или низка?

— Милорд, мы не видели ее ног и высоты каблуков. Из того, что мы видели, кажется, она среднего роста.

— Скажите, какова ее кожа? Нет ли пятен или отметин?

— Нет, милорд. Светлая и чистая... насколько мы могли видеть.

— Какого цвета волосы?

— Судя по тому, что мы видели — и по цвету бровей, — каштановые. Глаза у нее карие... с оттенком серого.

— Зубы?

— Белые, чистые и ровные. Губы округлые и полноватые. Что до носа...

Они замялись, и Король быстро сказал:

— Да, да, ее нос?

— Он немного выступает посередине и чуть загнут книзу на конце. У нее хороший нос.

— А, — произнес Король. — А что насчет груди?

— Грудь довольно велика и полна, милорд. Она туго зашнурована по моде той страны, отчего кажется полнее, чем есть на самом деле, а шея выглядит короче.

— Есть ли у нее волосы над губой?

— Нет, милорд.

— Скажите, подходили ли вы достаточно близко, чтобы узнать, свежее ли у нее дыхание?

— Мы полагаем, что так, милорд.

— Говорили ли вы с ней после того, как она постилась?

— Мы не могли прийти к ней в такое время, милорд, и не могли быть уверены, что она постилась. Можем лишь сказать, что кожа ее была чистой и светлой, и мы не уловили никаких неприятных запахов в ее присутствии.

— А, — сказал Король. — Кажется, она достойна.

Он отпустил послов и задумался о новой жене, которая у него будет.

Она должна обладать всеми теми достоинствами, в которых он так жаждал удостовериться. Ему нужно зачать детей, и этот процесс легко мог стать для него отталкивающим, если бы новая жена не соответствовала необходимым требованиям. Королева Елизавета была одной из самых красивых женщин в стране, и он не испытывал непреодолимого желания; но он всегда исполнял свой долг, хотя и должен был признаться, что испытывал определенное облегчение, когда его Королева была беременна и надобность в супружеских обязанностях отпадала.

А теперь... эта новая жена. Королева Неаполя. Неаполь стоил немало. Он продолжит переговоры о браке. Он был уверен, что народ Неаполя будет в восторге от союза с Англией, которая под властью своего мудрого короля быстро становилась силой на европейской сцене.

Но были и другие послы, чей отчет был для Генриха даже важнее внешности его жены. Они хорошо поработали и жаждали рассказать ему о своих открытиях.

Новости, которые они принесли, были тревожными. Фердинанд действовал быстро после смерти короля Неаполя, и Королева теперь не имела почти никакого веса. Ее собственность конфисковали, и у нее осталось совсем немногое. Она зависела от Фердинанда Арагонского, получая от него небольшой доход.

Генрих покрылся холодным потом от ужаса, услышав этот доклад. Неужели Изабелла предложила это с иронией — с некоторой зловредностью? Он знал, что имеет репутацию человека скупого и придающего огромное значение имуществу. Он только что решил, что королева Неаполя отлично подойдет в качестве следующей Королевы Англии, и, по сути, был готов составить прошение о ее руке.

Это меняло всё.

Пусть у королевы Неаполя чистая кожа и свежее дыхание, но если она без гроша, а титул ее пуст, она не годится в жены Генриху Тюдору.

Это было разочарование. Две невесты потеряны за очень короткое время.

Но он был не из тех, кто отчаивается. Охота за новой Королевой Англии продолжится.

***

Теперь больше не было оправданий для задержки. Церемония помолвки должна была состояться, и она будет обязывающей. Екатерина должна смириться; это то, что она должна принять, если хочет избежать брака с Королем.

Было несколько причин, по которым она должна была принять свою судьбу, помимо воли родителей. Она жила в Дарем-хаусе и часто гадала, где найти деньги на оплату слуг. Нищета заставляла ее чувствовать себя изгнанницей. До приезда в Англию она никогда не знала недостатка в деньгах. По правде говоря, она вообще не думала о деньгах. Теперь все было иначе. Родители ничего ей не присылали. С какой стати? Они выплатили сто тысяч крон как первую часть приданого и выплатят вторую половину после свадьбы. Они не собирались присылать больше, зная, что это будет использовано Генрихом. Теперь его долгом было обеспечить вдову сына достаточными средствами.

Но Генрих не любил расставаться с деньгами, и от него ничего не поступало. Платья, привезенные ею из Испании, начинали терять свежесть, а некоторые даже становились потертыми, но Король считал, что это не его забота. Он сделал хорошее предложение ее родителям, и оно было отвергнуто. На данный момент она была всего лишь вдовой принца Уэльского с приданым, выплаченным лишь наполовину, из-за чего ее родители вели торг.

Екатерина начинала понимать, что рассчитывать на жизнь в комфорте она может, только став будущей женой наследника престола.

Поэтому она должна забыть, что не имеет большого желания заключать этот союз, главной причиной чего было то, что ее партнер — всего лишь мальчик.

С другой стороны, Генрих с нетерпением ждал церемонии. Он всегда приходил в восторг от подобного, а когда он был центром событий, его удовольствие многократно возрастало.

Маргарита в это время притихла. Раньше она была хвастлива и высокомерна и никогда не упускала случая задеть его, но теперь перспектива отъезда в Шотландию тревожила ее. Она стала тихой, менее требовательной, и Генриху было ее немного жаль. Как он был рад, что, будучи будущим королем, останется в своей стране, при своем Дворе, окруженный теми, кто превозносит его. В глубине души он знал, что они делают это из страха поступить иначе, но ему нравилось и это. Одной из лучших вещей в жизни была власть. Он знал это еще младенцем, имея власть над Анной Оксенбридж, потому что она любила его. Но власть, внушаемая страхом, была столь же волнительна и желанна.

Да, Генрих был очень доволен. Как, должно быть, рада Екатерина. Бедная девочка! Она думала, что жизнь ее удалась, когда вышла за Артура. Но Генрих втайне верил, что она сравнивала двух братьев, и если так, то должна была знать, насколько привлекательнее Генрих.

Но, казалось, Артур ей нравился. А, но это потому, что тогда она не знала, что есть шанс заполучить Генриха.

Снова он пожалел, что не старше.

— Кажется, годы тянутся вечно, — заметил он Чарльзу Брэндону, который, будучи зрелым семнадцатилетним юношей, ответил, что для него они летят достаточно быстро.

Возможно, так и есть. Он достиг золотого возраста. «Где я буду, когда мне исполнится семнадцать?» — гадал Генрих.

Маргарита пришла повидать его. Ее отъезд в Шотландию был близок, и она хотела, чтобы этот ее дерзкий брат, к которому она безумно ревновала главным образом потому, что он остается в Англии, немного поубавил свою самоуверенность.

Он выглядел великолепно, конечно. Он был хорош собой и, несмотря на юность, имел определенную статность. Он был выше всех своих сверстников, и, разумеется, слишком самоуверен. Ей доставило бы удовольствие уколоть это тщеславие, если возможно; это стало бы бальзамом для ее печали. Кроме того, сказала она себе добродетельно, это пойдет Генриху на пользу.

— Итак... наш мальчик станет женихом, — сказала она. — Ах, но это будет еще не скоро, верно? Нашему мальчику сначала нужно подрасти.

— По крайней мере, я останусь здесь, в Англии. Мне не нужно ехать в какую-то унылую, суровую старую страну.

Как обычно, они искали и находили друг у друга самые уязвимые места.

— Я верю, что мой муж с нетерпением ждет меня, — сказала Маргарита.

— Несомненно, он будет там, чтобы встретить тебя, если сможет выкроить время от своих любовниц.

— Я сумею с ними разобраться.

— Смотри, как бы они не разобрались с тобой.

— Я приду к брату за советом. Он такой знающий, в одиннадцать-то лет он знает всё.

— Мне двенадцать.

— Еще нет, только через несколько дней.

— Мне дают больше лет.

— Кто же совершает такую ошибку? Все знают, когда родился наш благородный наследник трона. Все они оплакивают потерю Артура. Он был тем, кто был настоящим принцем Уэльским.

— Людям кажется, что я больше подхожу для роли короля, — сказал Генрих почти скромно.

— Потому что ты здесь... вот почему. Они любили бедного Артура. Мы все любили. Особенно Екатерина.

— У Екатерины теперь будет новый муж.

— Бедная Екатерина. Ей вряд ли по душе променять его на маленького мальчика.

— Откуда ты знаешь?

— Я слушаю. Она просила мать забрать ее отсюда... домой... чтобы ей не пришлось выходить за тебя.

— Она хочет выйти за меня.

— О нет, не хочет. Я знаю, она писала матери, умоляя забрать ее домой.

Глаза его сузились. Это не могло быть правдой. Он чувствовал себя галантным кавалером. Он бы улыбнулся ей, ободряюще сжал руку. Ему нравилось играть в благородного рыцаря. Именно в это его учили верить. Рыцарство. Оно было так необходимо для рыцарского звания. Он думал, что спасает Екатерину от нищеты в Дарем-хаусе, придает ей значимость благодаря союзу с ним... а она все это время писала матери, умоляя забрать ее домой!

Ему хотелось предстать в ее глазах рыцарем, который спасет ее от бедности и неопределенности, который защитит ее от злого рока. Все должно было быть в лучших рыцарских традициях, а она все испортила, написав матери и умоляя увезти ее.

Ей было семнадцать лет. Зрелый возраст, конечно, но это его не останавливало. Он заглядывался на многих женщин ее возраста, которые были готовы приласкать его. Чарльз Брэндон рассказывал ему о своих приключениях с женщинами, а у Чарльза уже была репутация повесы.

Так что дело было не в возрасте. И подумать только, что он... Генрих, принц Уэльский, будущий король, не кажется привлекательным этой женщине, которая так остро нуждается в его защите.

Бабушка объяснила ему, насколько важна эта церемония. Она часто беседовала с ним вместо отца, который был слишком занят для этого. Отец полагал, что графиня Ричмонд, будучи женщиной, и женщиной чрезвычайно умной, поймет детей лучше, чем он.

Ей было пятьдесят восемь лет, поскольку ей едва исполнилось четырнадцать, когда родился ее сын Генрих Тюдор, так что разница в возрасте у них была невелика. Юному Генриху она казалась очень старой; она была маленькой, худой и очень строгой на вид; и редко носила что-либо, кроме черно-белых одеяний монахини. Она была очень религиозна, посещала мессу пять раз в день и проводила много времени на коленях в молитве, хотя и признавалась, что это вызывает мучительные боли в спине.

Скелтон как-то сказал с иронией: «Это увеличит ее награду на Небесах». И Генрих рассмеялся, как всегда смеялся со Скелтоном. Но перед бабушкой он все равно благоговел.

И все же она обожала его. Он чувствовал это и любил ее за это. Не то чтобы она облекала свое обожание в слова. Это было не в ее духе. Но ее неусыпная забота о нем и то, как она смотрела на него — когда думала, что он этого не видит, — выдавали ее. Он был сильным, здоровым и энергичным, и ей это нравилось. Конечно, Артур был своего рода совершенством со своим тихим нравом и тягой к наукам, но он заставлял их тревожиться так, как Генрих никогда не заставлял.

Набожность бабушки впечатляла народ, хотя Генрих замечал, что ее не слишком-то любили. То же самое было и с его отцом. Серьезные люди знали, что Генрих VII много сделал для процветания страны, но все равно не любили его.

Генрих постоянно слышал о своем деде по матери, Эдуарде IV. Вот это был король, которого любили. Он слышал перешептывания тех, чьи деды были достаточно стары, чтобы помнить. «Когда он проезжал по городу, горожане прятали своих дочерей».

Вот это был король. Крупный, красивый и романтичный.

Генрих думал, что, когда станет королем, он хотел бы походить на своего деда по матери, а не на отца.

Пока же ему было всего двенадцать лет, и он должен был присутствовать на своей помолвке с вдовой брата.

Бабушка объяснила ему:

— Эта помолвка будет per verba de presenti, что означает, что она нерушима. По сути, в церемонию будет включена часть службы венчания.

— Значит, — сказал Генрих, — я буду женат на Екатерине Арагонской.

— Нет, не совсем женат. Но ты пройдешь через эту форму помолвки.

— Значит ли это, что мы совершенно точно поженимся позже?

Бабушка заколебалась. Она знала, что на уме у Короля и что он намерен оставить лазейку для отступления, чтобы держать Испанских Монархов в напряжении — и в то же время удержать ту часть приданого, которую они уже выплатили.

Генрих заметил ее колебание и был сбит с толку.

— Зачем нам проходить через такую церемонию, если это не настоящий брак? — потребовал он ответа.

— Испанцы этого хотят.

— А, они считают меня желанным мужем, не так ли?

Бабушка одарила его одной из своих холодных улыбок, которая странно смотрелась на ее строгом лице.

— Они знают, мальчик мой, — твердо сказала она, — что ты одна из самых завидных партий во всей Европе.

— А кто другие, столь же завидные? — вскричал Генрих, который не выносил конкуренции без немедленного желания устранить ее.

— О, мы не будем в это углубляться, — сказала бабушка. — Есть несколько принцев с надеждами на наследство. Но ты будешь Королем Англии.

Лицо ее помрачнело, ибо она тут же подумала, что он сможет стать им только после смерти ее сына, а ее любовь к сыну была почти фанатичной и намного превосходила даже ту, что она испытывала к внукам.

Генрих задумчиво наблюдал за ней. Он жаждал того дня, когда корона будет возложена на его голову; но понимал, что это должно случиться не прямо сейчас. Если бы это произошло сейчас, вокруг было бы слишком много людей, указывающих ему, что делать. Он хотел, чтобы настал тот день, когда он станет свободным от оков королем — когда все, даже бабушка, должны будут склониться перед его словом. Увы, этот день еще не настал; и вот он снова негодовал на ленивое течение времени.

Он пребывал в угрюмом настроении, когда прибыл в дом епископа на Флит-стрит, где должна была состояться официальная помолвка. Настроение не улучшилось, даже когда он увидел Екатерину: она выглядела прекрасной в элегантном платье, сшитом не совсем в том стиле, к которому он привык, и оттого еще более привлекательном. Он не мог отделаться от мысли, что нижняя юбка на обручах, поверх которой платье ниспадало соблазнительными складками, была интересна — так же, как и кардинальская шляпа, которая была на ней при их первой встрече.

Она интриговала его отчасти потому, что отличалась от других придворных дам; ему нравилось, как она говорила по-английски, и ему казалось, что он ей очень понравился, когда она только приехала. Он знал, что она тревожится о своем будущем, как и многие из ее свиты, ибо он поставил себе целью разузнать о ней все, что могли поведать слуги, а те всегда были рады угодить ему ответом. Он знал, например, что у нее давно не было нового платья, и даже то, что было на ней сейчас ради столь важной церемонии, она привезла с собой из Испании.

Его отец присутствовал вместе с бабушкой. Оба выглядели суровыми и серьезными. Ему хотелось бы сказать: «Я не обручусь с этой Принцессой, которая предпочитает свой испанский Двор моему».

«Моему»! Отец бы рассердился на это. Он уже пару раз напоминал ему, что тот еще не король.

Он взял правую руку Екатерины и произнес слова, которые должен был выучить наизусть, чтобы убедиться, что ничего не упустил и произнес их должным образом.

Он объявил, что радуется заключению брака с Екатериной и тому, что берет ее в жены, отрекаясь от всех прочих, пока длится их жизнь.

Екатерина повернулась к нему и произнесла то же самое на довольно ломаном английском, что в некотором роде было трогательно.

Затем она улыбнулась ему, немного испуганно, почти умоляюще, и вся его злоба исчезла.

Она была красива; ему нравилась ее зрелость; сильнее, чем когда-либо, он желал, чтобы ему было семнадцать. Увы, ему без нескольких дней двенадцать, и ему придется ждать, но рыцарские чувства пересилили обиду. Глупо было слушать Маргариту. Она просто досадовала, что ей приходится уезжать в Шотландию.

Екатерина была его нареченной женой; она искала у него защиты, и, будучи благородным рыцарем, он не обманет ее ожиданий.

Настроение Генриха менялось быстро, и именно с чувством гордости и радости он рука об руку с Екатериной вышел из дома епископа на залитую июньским солнцем Флит-стрит.