Бремя короны

Испанская Принцесса

Двор пребывал в Ричмонде. Принц Генрих с сестрами Маргаритой и Марией приехал накануне из Элтема; все возбужденно толковали о скором прибытии Инфанты из Испании.

Принцу Генриху исполнилось десять лет, и он как никогда остро переживал обиду от того, что не родился старшим. Слабым утешением служило то, что, когда они с Артуром ехали верхом вместе, народ приветствовал именно его, и он знал, что все взоры прикованы к нему. Когда он заметил — как ему казалось, с некоторой скромностью, — что не понимает, почему люди так на него пялятся: «Может, во мне что-то не так?» — его сестра Маргарита, обладавшая весьма острым язычком, парировала:

— Да, очень многое.

Мария же прижималась к нему и говорила, что это потому, что он куда миловиднее Артура, — именно это он и хотел услышать, хотя предпочел бы слово «красивый», а не «миловидный». Надо будет сказать Марии, что мальчики не бывают миловидными.

Мария всегда была готова учиться. Она восхищалась им и считала его самым чудесным человеком при Дворе. Маргарита, не разделявшая взглядов сестры, заявляла, что у Генриха слишком большое самомнение.

Они с Маргаритой не были добрыми друзьями; Генрих никогда не любил людей, которые его критиковали, — за исключением, пожалуй, его наставника Джона Скелтона, который постоянно посмеивался над чем-то в манере, которую нельзя было назвать вполне комплиментарной. Генрих не знал, почему не держит зла на Джона Скелтона — возможно, потому, что тот забавлял его и писал такие остроумные стихи. Но никто другой не смел его критиковать — кроме, разумеется, отца, которому он не мог этого запретить и чьи холодные взгляды сами по себе были постоянной критикой. Генрих с ранних лет знал, что отец был одним из немногих, кто предпочитал Артура. Все потому, что Артур был старшим, принцем Уэльским, будущим королем. Странно было то, что сам Артур, казалось, не слишком впечатлен своим превосходством.

Стояло позднее лето, когда они въехали в Ричмондский дворец. Генрих никогда не проезжал через ворота, не вспоминая тот день перед Рождеством три года назад, когда сгорел дворец Шин. Было девять часов вечера. Он находился в детской, которую делил с Маргаритой и Марией, когда проснулся на своем ложе от криков сестры Маргариты. Вскочив с постели, он почувствовал едкий запах дыма; тут же детей окружили взволнованные мужчины и женщины, собрали их всех вместе и отвели к родителям. Пожар начался в королевских покоях; тростник на полу вспыхнул в мгновение ока, и прежде чем удалось что-либо предпринять для спасения дворца, пламя разгорелось не на шутку. Кровати, портьеры и гобелены были уничтожены в ту ночь. Король был безутешен, думая обо всех ценных вещах, которые были утрачены, но все остались живы, что служило утешением; и отец немедленно приказал построить новый дворец на руинах старого. Так старый Шин стал Ричмондским дворцом, неизменным любимцем их всех из-за близости к Лондону — этому самому захватывающему городу — и вида на реку Темзу, открывающегося с фасада. Генриху нравилась длинная вереница зданий с круглыми и восьмиугольными башнями, увенчанными турелями, хотя Скелтон и говорил, что трубы похожи на перевернутые груши. Это была любимая резиденция отца, возможно, потому, что он переименовал ее в Ричмонд в честь одного из титулов, которые носил до того, как стал Королем. Так что бывали они там очень часто.

Генрих начинал подозревать, что отец не всегда так спокоен и самоуверен, каким пытается казаться. Генрих быстро почувствовал: хоть народ и принял его отца как своего короля, особой любви к нему не питал. Их приветствия не были такими искренними, как те, что доставались ему. Во время процессий он всегда надеялся, что отец заметит, как люди улыбаются, машут руками и выкрикивают имя принца Генриха. Он знал, как заставить их полюбить себя. Он махал, улыбался и иногда посылал воздушные поцелуи — что приводило их в восторг.

Отец сказал ему потом:

— Люди любят тебя, да, но тебе стоит помнить, что ты не принц Уэльский.

— Я знаю, милорд, что нет. Это мой брат.

— Помни об этом, — вот и все, что сказал отец.

Король был немногословен, и слова его не всегда выражали то, о чем он думал. Генрих любил наблюдать за отцом: его маленькие глазки сужались в раздумье. Генрих знал о Ламберте Симнеле и Перкине Уорбеке. Он перекинулся парой слов с Симнелом о своем соколе, ибо Симнел был хорошим сокольничим и очень радовался, когда Генрих задавал ему вопросы. Невозможно было поверить, что этот человек когда-то мнил себя королем. Перкин Уорбек был иным. Он заплатил цену за свои амбиции. Он поплатился головой, что было лучшим способом обращения с предателями. Скелтон говорил о Перкине Уорбеке. Не было такой темы, на которую нельзя было бы разговорить Скелтона. Скелтон полагал, что Уорбек, вероятно, был побочным сыном Эдуарда IV, уж очень он на него походил.

— Ваш благородный дед был во Фландрии за несколько месяцев до рождения Уорбека. И я могу сказать вам, мой юный милорд: там, где бывал Эдуард, вполне могли появляться маленькие бастарды... Он был великим человеком. Великим во всех отношениях... каким будете и вы, мой юный милорд-петушок. О да, я вижу еще одного такого же великого Эдуарда, вышагивающего передо мной.

Это были непочтительные речи. Отец бы с ними не согласился, но Генриху они нравились. Было приятно думать, что он будет похож на деда по материнской линии. Скелтон помнил покойного Короля сорокалетним мужчиной и говорил, что годы его не тяготили.

— Даже мужчины приветствовали Эдуарда, — продолжал Скелтон. — Похоже, им нравилось, что он восхищается их женами... а поскольку его восхищение носило практический характер, если вы понимаете, о чем я... — Он толкнул локтем юного Генриха, который рассмеялся от удовольствия. — Значит, вы понимаете, о чем я!

Скелтон был замечательным наставником, ибо был он умным поэтом, образованным человеком, изучившим классиков и французскую литературу; он перевел письма Цицерона. То, что он был скабрезен и невоздержан на язык, ему прощали за его достижения, и Генрих ни на кого бы его не променял. Он занимался всеми аспектами образования Генриха и привил ему вкус не только к искусствам, но и к женщинам. Иногда он разговаривал с мальчиком как со взрослым мужчиной. Генриху это нравилось. Он терпеть не мог, когда кто-то указывал на его юность.

В то время Генриха готовили к Церкви.

Ему претила эта мысль, но Скелтон смеялся над ним.

— В Церкви можно весьма неплохо провести время, милорд. Особенно человеку вашего ранга. Клянусь, вы станете архиепископом Кентерберийским, не успев состариться. Подумайте, какая у вас будет власть.

— Я не желаю идти в Церковь, — глаза Генриха сузились. Но в то же время он взглянул на небо, чтобы умилостивить гневного бога, который мог подслушивать, ибо больше всего на свете он боялся небесной карающей десницы. — По крайней мере... — добавил он. — По крайней мере... если я смогу служить своей стране иным образом. Не думаю, что я подхожу для Церкви.

— Не подходите, милорд, но мудрецы подгоняют должность под себя, а не себя под должность. И подумайте о нашем прославленном Папе Александре VI... иначе известном миру как Родриго Борджиа. Ему удается жить очень полной и разнообразной жизнью... Церковь или нет. Не говорите мне, милорд, что вы, будучи архиепископом Кентерберийским, не сможете быть столь же ловким, как Папа Римский.

Так говорил Скелтон — с усмешкой, непочтительно, сыпля анекдотами. С ним было очень увлекательно.

Скелтон радовался, что он не наставник Артура.

— С нашим принцем Уэльским не повеселишься, — говорил он. — Он очень серьезный юный джентльмен. Не то что вы, милорд Йорк... ах, милорд Йорк, мой принц Генрих, мой прилежный ученик... вот мужчина... мужчина, который был рожден стать королем.

Скелтон никогда не должен покидать его, если Генрих сможет этому воспрепятствовать.

Генрих много размышлял об отце и пришел к выводу, что тот на самом деле не получает удовольствия от королевского сана, что казалось странным, ибо для самого Генриха это представлялось высшим достижением — залогом счастья и удовлетворения.

Порой Король вел себя весьма странно. Генрих вспомнил случай, произошедший не так давно, который позволил ему заглянуть в самую суть отцовской натуры.

Это случилось на арене. Король содержал большой зверинец и очень любил зрелища с участием животных. Юный Генрих полагал, что отец постоянно пытался заставить людей полюбить его. Он демонстрировал им свою снисходительность к врагам; те всегда присутствовали на турнирах и представлениях на арене. Но сам он всегда выглядел столь суровым и редко улыбался. Улыбнись он хоть раз, заговори с кем-нибудь по-дружески — и его любили бы куда больше, ведь он и правда простил Ламберта Симнела, да и Перкина Уорбека тоже... на очень долгое время. «Будь я Королем...» — подумал Генрих. Это наблюдение приходило ему в голову постоянно.

Но в тот день на арену вывели королевского льва. Это был свирепый и великолепный зверь, и когда на него спускали собак, он неизменно выходил победителем. Звали его Рекс, что означало «Король».

В тот день против него выставили четырех мастифов. Собакам никогда прежде не удавалось одолеть Рекса, но в этот раз им повезло. Юный Генрих любил собак, и они дали великолепный бой старому Рексу. Они были потрепаны и изранены... но в конце концов собаки одержали верх, и Рекс остался лежать, умирая, в центре арены.

Первым порывом юного Генриха было закричать от восторга, но он перехватил суровый взгляд отца; мать, сидевшая рядом с Королем, тоже наблюдала за Генрихом, и в ее взоре читалась мольба сдержать свой пыл. И тогда он осознал: Король усмотрел в этом эпизоде некий знак. На Короля напали и убили его. Бедный Рекс больше не был царем зверей.

Это был символ. Обычные псы набросились на царя зверей и прикончили его. Рекс был Королем. Генрих ясно понял это, когда Джон Скелтон указал ему на сей факт.

Король покинул арену в молчании. Люди решили, что он просто любил своего льва. Но дело было не только в этом. Еще до заката тех четырех псов-победителей вывели из псарен и вздернули на виселицах прямо на арене. Их тела болтались там два дня на всеобщем обозрении.

Это был символ и предупреждение всем потенциальным изменникам. Мастифы убили царя зверей. Следовательно, они были предателями.

Генрих был несколько озадачен. Он обсудил это со Скелтоном.

— Но ведь собаки не виноваты. Их выпустили на арену драться с Рексом, — заметил он.

Скелтон ответил:

— Не обязательно быть виноватым, чтобы тебя повесили как предателя.

— Тогда как же им этого избежать?

— Никак. Юный Уорик ведь не мог этого избежать, не так ли? Он был рожден тем, кем был... а значит, был возможным предателем, если бы другой занял трон.

— Уорик хотел занять место моего отца, — сказал Генрих.

Скелтон низко поклонился.

— Ах, благородные Тюдоры. Боже упаси, я и забыл. У них есть право на трон. Ранг Ланкастеров! Конечно. Конечно. Йорк должен уступить дорогу Тюдорам.

Генрих рассмеялся, как часто бывало над словами Скелтона. Но он не стал бы повторять многое из сказанного наставником, ибо понимал: сделай он это, он лишится учителя, а тот — кто знает — возможно, и головы. Однако благодаря намекам Скелтона он точно знал, что отец очень боится, как бы кто-нибудь не восстал и не отнял у него трон.

Был и другой случай, когда Король приказал убить одного из своих лучших соколов. Это поразило юного Генриха. Он любил собственных соколов и не мог взять в толк, почему нужно уничтожать самого лучшего из всех.

Ему сказали, что сокол схватился с орлом. И одолел его. А всем известно, что орел — царь птиц, так же как лев — царь зверей.

Король тогда произнес:

— Негоже какому-либо подданному наносить такую обиду своему лорду и повелителю.

Генрих был в недоумении. За разъяснениями он обратился к Скелтону.

— Это притча, милорд. Ваш благородный отец любит притчи. Это потому, что он видит себя нашим богом. Он желает напомнить, что не потерпит предателей. Любой, кто угрожает его трону, пойдет путем мастифов и сокола. Бедные невинные создания, с которыми пришлось так печально обойтись, дабы преподать урок человеческим подданным Короля.

— Я бы никогда не уничтожил своего лучшего сокола, — заявил Генрих.

— Будем надеяться, дорогой милорд, что если вы взойдете на трон, вам никогда не придется преподавать нам всем подобные уроки.

— Я бы просто подождал, пока появятся настоящие предатели, а потом отрубил бы им головы.

— Ах, если мой Принц когда-нибудь взойдет на престол, головы покатятся, не так ли?

— Головы предателей — да.

— А предателями будут все, кто воспротивится воле моего лорда. Ах, но такие речи — измена... нашему господину Королю и принцу Уэльскому. Я должен быть осторожен, иначе окажусь висящим рядом с мастифами.

— Я бы этого не допустил, добрый Скелтон, — сказал Генрих.

Скелтон рассмеялся и, приблизившись к Генриху, прошептал ему на ухо:

— Ах, но, милорд Принц, вы ведь не Король... пока.

— Вы говорите «пока»... добрый Скелтон, так, словно... словно...

Скелтон рассмеялся.

— Жизнь полна случайностей, — сказал он. — В данный момент вы второй в очереди...

— Скелтон, вы посещали прорицателей и мудрецов?

Скелтон покачал головой.

— Мудрость исходит из этой головы, милорд. И она говорит мне, что... есть шанс... Разумеется, когда у нашего принца Уэльского появятся сыновья... тогда, милорд Йорк, ваши шансы будут таять с рождением каждого из них.

— Артур не слишком силен. Как вы думаете, он способен сделать то, что необходимо для зачатия детей?

Скелтон лукаво посмотрел на ученика.

— Есть только один, милорд, кто может ответить на этот вопрос.

— Кто? Где он? Найдите его...

— Мне не нужно его искать. Он здесь, с нами, прямо сейчас.

— Шепните мне его имя.

Скелтон приблизил губы к уху Принца и произнес:

— Отец Время.

Генрих почувствовал раздражение и удалился в дурном расположении духа, рассерженный даже на Скелтона.

Теперь он смотрел из окон — стоял унылый и туманный октябрьский день. Он любил весну — чудесную пору, когда мир, отдохнув от зимы, начинал расцветать вновь. Весну, жаркое лето... поездки по стране, чтобы принимать приветствия народа, позволять им видеть, какого прекрасного сына вырастил для них Король. «Увы, — воображал он их слова. — Ему следовало бы родиться первым».

Он нетерпеливо провел пальцем по выступу сиденья у окна. Оно было украшено розами. Розами Тюдоров, как их называли. Розы были повсюду. Разумеется, красные были самыми заметными, потому что красная роза Ланкастеров слегка превосходила белую розу Йорков. Теперь они переплелись; но ему нравилось вспоминать о белой розе. Его прославленный дед с гордостью носил её. Именно он впечатлял Генриха — а вовсе не безвестные Тюдоры. В садах еще держались некоторые розы, словно не желая уходить. Летом они представляли собой красочное зрелище. Он любил бегать по траве мимо статуй в конец сада, где располагалось строение, называемое Домами Утех.

Там можно было играть в игры, в которых он начинал преуспевать. Он достиг подлинного мастерства в теннисе и обожал эту игру. Артур никогда с ним не играл. Зато он играл с другими и почти неизменно выигрывал. Иногда он задавался вопросом, не поддаются ли ему, потому что он мог довольно сильно разозлиться в случае проигрыша. Он никогда не говорил об этом вслух, но старался больше не играть с тем, кто его победил. Скелтон это заметил — Скелтон замечал всё.

— Ненавидеть проигрыш — это прекрасно. Естественно, правильно и должно, но вот показывать свою ненависть... это уже совсем другое дело.

Бывали моменты, когда он жалел, что Скелтон столь проницателен. Иногда они играли в шахматы.

— Итак, милорд герцог, — сказал однажды Скелтон, — каково ваше настроение сегодня? Позволено ли мне будет обыграть вас? Или ваш нрав этого не вынесет?

— Скелтон, ты плут, — сказал он, — победит сильнейший.

— Ах, вот как вы желаете? Что ж, прекрасно. Я просто хотел знать, с чем мне считаться: с мастерством милорда герцога или с его нравом.

Он видел слишком многое, знал слишком много. Бывали моменты, когда Генриху казалось, что он избавился бы от этого человека, будь на то его воля. Но он знал, что никогда этого не сделает. Скелтон был слишком умен, слишком забавен.

Ему хотелось сыграть в теннис, и он был не в настроении проигрывать, поэтому выбрал одного из своих сквайров, которому не хватало мастерства, чтобы победить его, даже если бы тот не знал, что делать это неблагоразумно.

— Идем, — сказал он. — Я желаю на теннисный корт. Успеем сыграть партию до темноты.

И они пошли; а пока они играли, к речному берегу причалила баржа. Генрих бросил ракетку и побежал посмотреть, что это значит.

— Что за вести? — кричал он. — Что за новости?

— Я должен видеть Короля, — сказал гонец.

— Я герцог Йоркский, — заявил Генрих.

— Милорд, — человек поклонился. — Я должен видеть Короля как можно скорее.

Генрих насупился. Его сквайр наблюдал. Он-то думал, что гонец будет настолько впечатлен встречей с сыном Короля, что немедленно выложит свое дело. Но вышло иначе.

Один из приближенных Короля увидел приближающегося гонца и поспешил навстречу.

— У меня новости для Короля, — сказал гонец.

— Сюда.

Генрих последовал за ними. Король, осведомленный о прибытии гонца, уже был в зале. Человек приблизился к нему и упал на колени.

— Ваша Светлость. Инфанта Испании в Англии. Она прибыла в Плимут.

— Благая весть! Благая весть! — воскликнул Король. — Мы должны благодарить Бога за ее благополучное прибытие.

Он заметил стоящего рядом сына, но не поприветствовал его.

Затем он произнес: «Я пойду сообщить эту добрую весть Королеве». А гонцу: «Ступай на кухню, там тебя накормят».

Генрих смотрел вслед отцу, покидающему зал.

Он чувствовал гнев и досаду. Артура призовут. Это его невеста.

«О, почему я должен был родиться вторым сыном?» — подумал он с большей горечью, чем обычно. Ему нужна была невеста. Ему нужен был брак. Правда, ему было всего десять — но он был так развит для своих лет.

Это бесило, это расстраивало. Он подошел бы для этого случая куда лучше, чем бледный Артур.

***

Он был взволнован, когда вскоре после этого его призвали в покои отца.

Когда он пришел, его мать уже была там.

Он вышел вперед и поклонился, как его учили. Он заметил взгляд матери, устремленный на него с некой гордостью и удовлетворением, что его порадовало.

— Генрих, — сказал Король, — грядут пышные торжества. Этот брак с Испанией очень дорог моему сердцу и сердцу твоей матери.

Королева кивнула в знак согласия. Она всегда соглашалась с мужем.

— Твой брат Артур — очень удачливый молодой человек, — сказал Король.

Генрих улыбнулся почти незаметно. Артур был в Уэльсе, и Генрих гадал, как тот воспримет весть о своей удаче. Ему было уже пятнадцать, бледный и больше похожий на отца, чем на мать; он был кротким, ненавидел большие церемонии, в которых ему приходилось играть роль, и наверняка будет очень встревожен теми, что неизбежно последуют за его «удачей».

— Инфанта на наших берегах. Теперь не может быть никаких заминок. Брак, несомненно, состоится, и когда это произойдет, у нас появится могущественный союзник. Это счастливое время для всех нас.

— Генриху тоже предстоит сыграть свою роль, — сказала Королева, улыбаясь ему.

Краска прилила к щекам Генриха, сменив обычный здоровый румянец на ярко-красный цвет — цвет розы Ланкастеров. Глаза его засверкали. Он насладится этими торжествами, если сможет забыть, что они в честь свадьбы Артура, ради невесты Артура, и что Артур будет в центре всего.

— И, — продолжила Королева, все еще улыбаясь, — я уверена, он сыграет ее хорошо.

— Что я должен сделать? — с жаром спросил Генрих.

— Я решил, что ты привезешь Инфанту в Лондон. Ты будешь сопровождать её при въезде в столицу.

— О, благодарю вас, милорд.

— Ты доволен? — спросил Король.

— О да, воистину так. Хотел бы я сделать больше.

— Этого будет достаточно, — сказал отец.

Он старался не сравнивать мальчика с Артуром. Генрих был высок для своего возраста и к тому же крупен. Его кожа сияла здоровьем; он был полон сил и преуспевал в играх, стрельбе из лука, верховой езде; да и Скелтон говорил, что он хорош и в науках. Он, конечно, должен был родиться первенцем. Но у них был Артур. Король любил своего старшего сына так, как не верил, что сможет кого-то любить. Артур был так уязвим. В Артуре он видел что-то от себя самого. Давно Генрих мечтал о королевском сане. В его валлийской твердыне дядя Джаспер наставлял его, и эта мысль постоянно была с ним в изгнании: «Однажды ты станешь Королем». Это казалось конечной целью, концом пути. Теперь, когда это случилось, его терзали тревоги, он не знал, в какой день появится какой-нибудь самозванец, чтобы заявить права на корону, которую он, казалось, удерживал так слабо. Артур тоже был неспокоен. Принц Уэльский... признанный наследник... и чем дольше Генрих оставался на троне, тем тверже становилось его положение. Но он видел, что Артур боится будущего, так же как и он. Артур не хотел этого великого брака; он не хотел короны.

Будь это юный Генрих, как все было бы иначе.

— Очень хорошо, сын мой, — сказал Король, — ты должен подготовиться к этому долгу. Тебе придется проехать по улицам Лондона с Инфантой. Я знаю, что ты управляешься с лошадью не хуже наших лучших рыцарей. Но дело не только в этом. Ты должен будешь обращаться с ней с величайшей учтивостью. Помни, она Принцесса Испании, и однажды она станет Королевой Англии. Ты выкажешь ей величайшее почтение. Я еще не знаю, как ты ведешь себя с дамами.

— Я очень галантен с ними, милорд.

Губы Королевы тронула улыбка, но Король смотрел на сына сурово.

— У тебя высокое мнение о себе, Генрих.

— Нужно иметь его, милорд, ибо если у человека нет высокого мнения о себе, у кого же оно будет?

Это был чистый Скелтон. Королеву это позабавило, но Король не выказал и тени веселья.

— Потребуется нечто большее, чем галантность, — сказал Король. — Тебя научат тому, что ты должен делать. Инфанта должна прибыть из Плимута. Это долгий путь, так что у тебя будет достаточно времени, чтобы научиться, как вести себя. Теперь можешь идти. У нас есть дела для обсуждения, которые не требуют твоего присутствия.

Он ушел немного удрученным, несмотря на открывающуюся перспективу.

Он отправился в детскую. Там были его сестры Маргарита и Мария. Маргарита рисовала, а Мария, наблюдая за ней, говорила, что это красиво и что Маргарита очень умная.

Мария была так юна и наивно восхищалась братом и сестрой, потому что они умели делать то, чего не умела она.

Маргарита спросила:

— Ты видел гонца?

— Я был у нашего отца, — величественно ответил Генрих.

— О, Генрих... правда? — воскликнула Мария. — О чем вы говорили?

— О грядущем браке, — важно сказал Генрих. — Инфанта в Плимуте. Её нужно встретить и привезти в Лондон. Полагаю, мне придется вести её в город.

— Маленький десятилетний мальчик! — вскричала Маргарита.

— Говорю тебе, я сделаю это. Я только что сказал нашему отцу, что сделаю.

— Она взрослая. Ей шестнадцать... она даже старше Артура. Ты будешь выглядеть младенцем рядом с ней.

Бывали моменты, когда ему хотелось ударить Маргариту. Если бы он это сделал, случилась бы ужасная беда. Это было бы совершенно против правил рыцарства. Ему могли даже запретить участвовать в свадебных торжествах, поэтому он сдержал свой гнев, что было непросто.

— Я буду выглядеть тем, кто я есть, — Принцем Англии, — сказал он.

— Ну, я думаю, ты будешь выглядеть очень глупо, — сказала Маргарита.

— Я думаю, ты будешь выглядеть красиво, — прошептала Мария, которая всегда вставала на его сторону, когда была рядом.

— Я буду выглядеть именно так, как должен выглядеть Принц, и Инфанта пожалеет, что замуж ей выходить не за меня.

Это заставило Маргариту рассмеяться еще громче.

— Ты женишься... До этого еще годы и годы. А вот я скоро выхожу замуж.

— В Шотландию. Это страна варваров.

— Я буду Королевой Шотландии.

— Я ненавижу шотландцев, — заявил Генрих.

— Тебе придется научиться любить их, когда они станут частью нашей семьи... благодаря этому браку.

— По крайней мере, — сказал Генрих, сузив глаза до щелочек, — я буду благодарен Королю Шотландии за то, что он увезет тебя отсюда.

— А я буду благодарна ему за то, что он избавит меня от твоего общества.

— Пожалуйста, не ссорьтесь. — Мария вложила свою ладошку в руку Генриха. — Это так волнительно... сначала свадьба Артура, потом Маргариты... не порти всё, Генрих, пожалуйста...

Он наклонился и поцеловал красивое личико, обращенное к нему. Мария вспыхнула от удовольствия, и хорошее настроение Генриха вернулось.

— Пойдем со мной, Мария, — сказал он. — Я расскажу тебе всё о том, что буду делать, когда Инфанта прибудет в Лондон. Я поведу её. Ты, возможно, сможешь меня увидеть. Оставим Маргариту... сядем вместе... и поговорим.

Мария кивнула. Маргарита смотрела на них, кривя губы.

— Хвастайся сколько влезет! — крикнула она. — Сколько ни хвастай, принцем Уэльским тебе не стать. Ты никогда не будешь Королем... хоть тебе этого и хочется. Ты злой. Ты желаешь смерти Артуру... да, желаешь... желаешь...

Генрих повернулся и посмотрел на нее; на этот раз его ярость была не горячей, а холодной.

— Как ты смеешь говорить такие ужасные вещи! — вскричал он.

— Я не это имела в виду, — сказала Маргарита, внезапно раскаявшись.

Говорить о смерти напрямую считалось дурной приметой. Она много раз слышала смутные комментарии слуг, намеки на то, что Артур не заживется на свете... но это было другое.

Ей не следовало упоминать о смерти Артура. Что, если Генрих расскажет родителям!

Генрих сказал:

— Идем, Мария. Оставим эту злую девчонку одну.

Маргарита, притихнув, пробормотала что-то и отвернулась, а Генрих с Марией подошли к сиденью у окна и сели.

Он начал рассказывать ей, какое это будет великолепное зрелище. Он описывал другие торжества, что ему довелось видеть, но это будет особенным, потому что он будет в центре всего.

Вдруг Мария прошептала:

— Если Артур умрет, ты женишься на Инфанте, Генрих?

— Тише, — сказал он. — Нельзя говорить о смерти.

Затем он продолжил описывать, какой, по его мнению, будет свадьба, и при этом он видел женихом не Артура, а себя, чудесным образом немного повзрослевшего, ставшего ровесником Артура... достаточно взрослым, чтобы быть женихом.

Эта картина его очень взволновала. Конечно, это была чепуха, просто сон, фантазия; но очень приятная.

И, как ни странно, он не мог выбросить это из головы.

***

Когда испанская Инфанта сошла на берег в Плимуте в сопровождении своей дуэньи, ее тепло встретили сановники Плимута. Они были предупреждены о ее прибытии и ждали его уже несколько дней, и когда корабль появился на горизонте, раздался клич: «Испанская Принцесса здесь!»

Король отдал приказ устроить ей королевский прием. Он послал лорда Брука, управляющего королевским дворцом, чтобы позаботиться о ней; от него самого нельзя было ожидать трехнедельного путешествия в Плимут, но он твердо решил, что ее примут в соответствии с ее саном, и у ее родителей не будет причин жаловаться на обращение с ней в ее новой стране.

Сама Каталина была сбита с толку. Путешествие было пугающим: хотя она выехала из Гранады в мае и погрузилась на корабль в Ла-Корунье лишь в августе, даже тогда судно, на котором она отплыла, было отброшено штормами и бурями обратно к берегам Кастилии. Она была так больна, когда сошла на берег, что не могла снова отправиться в путь до сентября. Тогда ее отец приказал предоставить в ее распоряжение лучший из своих кораблей — судно водоизмещением в триста тонн. Оно было гораздо удобнее предыдущего, но второго октября, когда показался Плимут, Каталине казалось, что она путешествует уже целые месяцы.

«Каталина, — сказала ей мать, — тебе придется выучить язык твоей новой страны, и тебя больше не будут звать Каталиной. По-английски это Екатерина. Но что такое имя? Ты останешься моей доброй Каталиной, как бы тебя ни называли».

Так ли важно сменить имя? Лишь потому, что это символ. Теперь все будет по-другому. Ей нужно учиться. Она должна быть честью для своих родителей. Ей говорили об этом достаточно часто.

Как же одиноко ей было, когда она стояла на палубе, глядя на приближающуюся зеленую землю! Только строгое воспитание удержало ее от того, чтобы повернуться к донье Эльвире Мануэль и умолять отвезти ее домой к матери.

Какая глупость! Она покинула Испанию навсегда. Что бы ей ни говорили в утешение, она знала это, и страх, что она никогда больше не увидит свою любимую мать, ранил сильнее всего.

Она давно знала — с десяти лет, а сейчас ей было шестнадцать, — что это должно случиться. Подобная участь постигла ее сестер Марию и Хуану. Они покинули Испанию — потеряны для дома навсегда. С ее старшей сестрой Изабеллой и обожаемым братом Хуаном судьба обошлась еще более необратимо, ибо их забрала Смерть.

Как часто во время этого долгого и утомительного путешествия она спрашивала себя, почему жизнь должна быть так жестока. Если бы только время могло остановиться, и они остались бы детьми, все вместе и счастливы, ведь они были такой счастливой семьей, и именно мать сделала их такими. Она нежно любила их всех, и если они — каждый из них — и трепетали перед ней, то любили её с преданностью, которая делала разлуку с ней невыносимо горестной.

Люди толпились вокруг нее. Они говорили, и она не могла понять их слов, но она знала: эти улыбающиеся, ликующие толпы говорят ей, что она им нравится и что ей рады на их берегах.

Ее отвели в небольшой особняк и проводили в покои, где она могла умыться и отдохнуть перед подачей еды. Больше всего на свете она хотела побыть одна, но знала, что не может надеяться остаться без своей дуэньи.

— Я благодарна, что мы благополучно перенесли путешествие, — сказала донья Эльвира. — Я думала, это конец для нас... но святые хранили нас, и прежде всего мы должны вознести им благодарность.

Королева Изабелла выбрала донью Эльвиру сопровождать дочь в Англию, потому что верила в ее надежность и религиозные принципы. Эльвира следила ястребиным взором, и Каталина знала: если она сделает что-то, что не соответствует строгому испанскому этикету, ее мать узнает об этом.

— Вы выглядите слишком печальной, — сказала донья Эльвира. — Вы не должны так выглядеть. Это дурные манеры. Вы должны показать этим людям, что счастливы быть здесь.

— Но я не рада, донья Эльвира. Я глубоко несчастна. Надеюсь, я не понравлюсь Принцу... и он отошлет меня домой.

Донья Эльвира раздраженно цокнула языком.

— А какое горе это причинило бы вашей милостивой матери? И ваш отец разгневался бы и лишь отправил бы вас обратно, и нам снова пришлось бы столкнуться с этими ужасными морями.

— Просто я все время думаю о прошлом... когда я была маленькой... когда мы были вместе в детской... Хуан, Мария и Хуана...

— Детство не длится вечно.

— Они все ушли, донья Эльвира... Мой дорогой, дорогой брат...

— Он со святыми...

— И Изабелла... Она не хотела возвращаться в Португалию. Она уже выходила замуж однажды по государственным соображениям. Этого должно было быть достаточно. Странно, она была так несчастна, отправляясь в Португалию, но со временем полюбила мужа. Думаю, она была привязана к обоим мужьям, хотя Афонсу любила больше всех. Но Мануэл был очень добр к ней, и она была благодарна за это.

— Так и должно быть. Так будет и с вами, миледи Каталина. Но теперь я должна называть вас Екатериной... Это не так легко произнести. Но мы все должны учиться меняться.

— Если бы это было единственное, чему нужно научиться, было бы легко. Екатерина кажется другой. Каталина была той девочкой, которая была так счастлива. Когда мы были маленькими, я так гордилась, донья Эльвира... гордилась тем, что я дочь Монархов, которые изгнали мавров и объединили Кастилию и Арагон...

— Так и должно было быть... и должно быть сейчас. Никогда не забывайте, кто вы, Каталина... Екатерина.

— Но мы быстро усвоили, что Испания важнее любой из нас. Величие Испании. Слава Испании. Вот что имело значение. Вот почему Изабелле пришлось вернуться в Португалию и выйти замуж за Мануэла...

— Который любил ее с тех пор, как она ступила на португальскую землю, чтобы выйти замуж за Афонсу, и был ей хорошим мужем.

— Но она не хотела возвращаться. Я так живо помню ее печаль. Мне было всего десять в то время... но я помню. Они отослали ее обратно, и она умерла... а теперь Мария должна ехать, чтобы выйти за Мануэла... потому что дружба с Португалией важна для Испании.

— Возможно, вам стоит отдохнуть. Вы слишком много говорите.

— Мне становится легче, когда я говорю. Я должна говорить с тобой. Эти люди здесь не говорят на нашем языке. Интересно, каким окажется Артур.

— Ему суждено стать вашим мужем. Вы полюбите его, потому что это ваш долг.

— Интересно, любит ли Хуана своего мужа.

— Довольно разговоров. Теперь вы приляжете на двадцать минут. Я разбужу вас, когда время истечет, и вы должны подготовиться к встрече с важными людьми, которых пришлет Король.

— Приедет ли сам Король?

— Разумеется, Король приедет. Он захочет показать, как он благодарен за возможность приветствовать дочь Монархов Испании.

— Надеюсь, я им понравлюсь.

— Что за глупости! Разве может не понравиться дочь короля Фердинанда и королевы Изабеллы? А теперь отдыхайте. Вы тратите время на пустую болтовню.

Она позволила снять с себя вуаль и откинулась на прохладные подушки. Она закрыла глаза и попыталась отгородиться от будущего, обратив взор в прошлое.

Любит ли Хуана своего мужа? Она не могла перестать думать о ней. Правда о Хуане открылась ей внезапно. Это случилось после одной из тех тягостных сцен в детской, когда Хуана вдруг начала дико плясать, забралась на стол и танцевала там, а когда гувернантка попыталась остановить ее, она уцепилась за гобелен, висевший на стене, и повисла на нем, раскачиваясь. Позвали мать, и она приказала схватить Хуану, но никто не мог к ней подступиться, потому что она отбивалась ногами, когда они пытались, и всё время дико смеялась.

Тогда королева Изабелла сказала:

— Хуана, послушай меня.

И это заставило Хуану прекратить смех.

— Иди сюда, — тихо продолжила Королева. — Спускайся ко мне, моя дорогая.

Тогда Хуана спустилась и бросилась в объятия матери, и ее дикий смех сменился рыданиями, столь же безудержными.

Королева тихо произнесла:

— Я отнесу Инфанту в ее покои. Принесите одно из ее снадобий.

Она увела Хуану, но, уходя, Королева заметила широко раскрытые испуганные глаза Каталины. Она ласково коснулась ее головы и прошла мимо.

Позже Королева послала за ней. Они остались наедине. Эти моменты так много значили для Каталины. Тогда королева Изабелла была не столько великой правительницей — более великой, чем Фердинанд, как говорили многие, — сколько любящей матерью.

— Иди ко мне, Каталина, — сказала она, протягивая руку, и ребенок подбежал к ней, прижавшись всем телом. Королева подняла младшую дочь к себе на колени и сказала:

— Ты испугалась, дитя мое, того, что увидела сегодня. Хуана не виновата. Она не злая. Она делает это не для того, чтобы огорчить нас. Она делает это, потому что это наваждение... ты понимаешь? Иногда в семьях есть маленькое семя, которое передается... через поколения. Всегда будь добра к Хуане. Не провоцируй ее. Хуана не такая, как мы. Моя мать страдала тем же недугом. Видишь ли, то, что случилось с Хуаной, перешло к ней через меня. Ты понимаешь, почему я хочу, чтобы мы были очень, очень добры к Хуане?

Она кивнула, счастливая прильнуть к этой великой королеве, которая была также ее дорогой мамой.

Она никогда этого не забывала. Она никогда не провоцировала Хуану и всегда старалась исполнять желание матери, чтобы Хуана была спокойна.

Но даже если Хуана отличалась от других, ей все равно приходилось играть свою роль. Безумна она или нет, она должна была выйти замуж во славу Испании; и для нее была найдена действительно великая партия — не кто иной, как наследник Габсбургов, Филипп, сын Максимилиана, — и так она объединит дома Габсбургов и Испании.

От этого брака глаза короля Фердинанда засияли, и союз стал еще крепче, когда Маргарита, дочь Максимилиана, вышла замуж за Хуана.

Дорогой, дорогой Хуан, который был так красив и так добр. Недаром о нем говорили, что он слишком хорош для долгой жизни. Ангелы хотели забрать его к себе — так слышала Каталина от кого-то. И было то ужасное время в Саламанке, когда город праздновал, встречая Хуана и Маргариту, его невесту, и пришла весть, что Хуан мертв. Казалось, причины не было... кроме той, как говорили, что ангелы захотели видеть его на Небесах.

Каталина помнила горе матери. Она подозревала, что, хотя Королева любила всех своих детей, Хуан был ее любимцем, ее обожаемым сыном, ее единственным сыном. Это было скорбное время траура. Маргарита, его новая жена, была убита горем, потому что Хуан уже успел очаровать ее, как он умел.

Донья Эльвира стояла у ее кушетки.

— Значит, пора? — спросила она.

— Я дала вам чуть больше времени, так что теперь нужно поторопиться.

Думать о прошлом было бесполезно. Она должна смотреть в лицо будущему. Каталина осталась в Испании. Екатерина была здесь... в Англии.

***

Оказалось, что на этом этапе они не встретятся с Королем и принцем Артуром, а должны без промедления отправиться в Лондон. Донья Эльвира была несколько раздосадована. Она считала, что жених, по крайней мере, должен был ждать в Плимуте, чтобы приветствовать свою невесту.

— Я не жалею, — сказала Екатерина. — Это даст мне время узнать немного эту землю... и увидеть людей...

Ей становилось лучше, так как последствия морского путешествия проходили, и она делала усилие, чтобы перестать горевать о семье и проявить интерес к новым видам, открывавшимся перед ней.

Какая зеленая трава! Как много деревьев!

— Это прекрасная зеленая страна, — сказала она Эльвире.

Ей нравились деревни, через которые они проезжали, — островерхие дома, теснившиеся вокруг церкви, деревенские лужайки.

— Всегда зеленые, — заметила она. — Это цвет Англии.

Только когда они прибыли в Эксетер, она снова увидела толпы людей. Они пришли посмотреть на нее, испанскую Принцессу, будущую Королеву.

— Она так юна, — говорили они. — Всего лишь дитя. Что ж, Артур такой же. Для него лучше иметь кого-то своего возраста.

Но они были разочарованы, потому что она была под вуалью, и они не могли ясно видеть ее лицо.

— Неужто с ней что-то не так, раз нам не дозволено видеть ее?

Ее волосы были прекрасны — длинные и густые, спадающие на спину, и в них играл рыжеватый отблеск.

В Эксетере ее ждал лорд Уиллоуби де Брок, чтобы приветствовать ее.

Он был очарователен. Король скоро будет в пути, сообщил он ей. А пока у него есть прямое повеление Короля проследить, чтобы было сделано все возможное для ее удобства.

Она поблагодарила его и сказала, что ее приняли очень радушно.

— Вы узнаете, как мы рады видеть вас у нас, — сказал он ей. — Я лорд-стюард королевского двора, и он прислал меня из Вестминстера, чтобы убедиться, что ничто не упущено. Испанские послы здесь, в Эксетере, и они, не сомневаюсь, скоро нанесут вам визит. Они захотят удостовериться, что о вас хорошо заботятся, и если есть что-то, что вам не по нраву, вы должны сказать мне, и я обещаю вам, это будет исправлено.

Екатерина заверила лорда Уиллоуби де Брока, что о ней хорошо заботятся. Он мог немного говорить на ее языке, и она была благодарна за это. Она поняла, что было бы разумнее потратить время ожидания поездки в Англию на изучение английского языка. Ей будет очень трудно понимать и быть понятой. Она гадала, почему родители не настояли на том, чтобы она выучила английский, и могла лишь предположить: отец, возможно, не был уверен, что брак состоится, и ее не отправят в какую-нибудь другую страну ради интересов Испании.

Почти сразу ей сообщили, что ее желает видеть дон Педро де Айяла.

Она была рада встретить соотечественника и попросила немедленно провести его к ней.

Дон Айяла был элегантен и галантен, а его кастильская речь так живо напомнила ей о доме. Ей было утешительно видеть его рядом.

— Король жаждет вашего прибытия в столицу как можно скорее, — сказал он. — Там без промедления состоится венчание. Король встретит вас близ Лондона, дабы вас сопроводили туда со всем почтением, подобающим Инфанте Испании.

— Я думала, Король мог бы приехать в Плимут, — заметила она.

— От Лондона сюда три недели пути, Инфанта.

— Не похоже, что он так уж жаждет встречи со мной.

— Жаждет, уверяю вас. Это счастливый день для вас, миледи, для Англии и для Испании. Этот брак — одно из самых прекрасных событий с момента изгнания мавров из нашей страны.

— Вряд ли это настолько важно. Я бы подумала, что браки моего брата и сестер важнее моего.

— Отнюдь. Нам нужна дружба этого острова. Ваш свекор — проницательный человек. Он делает Англию страной, с которой приходится считаться. Возможно, вы сочтете нужным время от времени беседовать со мной. Возможно, вы решите, что есть определенные вопросы, которые заинтересовали бы вашу матушку и вашего отца.

— Мне предстоит стать шпионкой в доме моего нового мужа?

— Вовсе нет. Лишь добрым другом Англии и, быть может, еще лучшим другом Испании.

— Не могу сказать, — ответила она холодно. — Мне еще столькому предстоит научиться.

Пока де Айяла был у нее, доложили о прибытии доктора де Пуэблы.

Лицо де Айялы скривилось от отвращения.

— Вам непременно нужно видеть этого человека, Ваше Высочество? — спросил он.

— Он посол моего отца, — ответила она.

— Я должен предостеречь вас насчет него. Он человек из народа, лишенный образования и манер. Он еврей. Кажется, он позабыл свое испанское воспитание и живет как англичанин.

— Мне говорили, что я должна стать англичанкой, — возразила она. — Возможно, доктор де Пуэбла мудр в своих привычках. Мои родители высокого мнения о нем.

— Он в хороших отношениях с королем Генрихом. В настолько хороших, что ему предложили епископство.

— От которого он отказался? Разве это не принесло бы ему хороший доход?

— Несомненно принесло бы, и у него руки чесались принять предложение. Но ваш отец запретил это. Он не хотел, чтобы тот работал всецело на короля Англии.

— Что заставляет меня верить в его здравый смысл. Я приму его, дон Педро. Было бы неучтиво отказать.

— Что ж, пусть будет так, но предупреждаю вас: будьте осторожны с этим человеком. Он низкого происхождения, и это проявляется во всем.

Ввели де Пуэблу. Он подобострастно поклонился Екатерине, и она заметила взгляды, которые он бросал на де Айялу. Враждебность между этими двумя была очевидна. Ей придется лавировать между ними, поскольку они станут ее главными советниками при дворе Англии — де Пуэбла не меньше, чем де Айяла.

Де Пуэбла заверил ее в своем восторге от встречи, в удовольствии Короля по поводу брака и в той радости, которую это принесло всем, кто любит Испанию.

— И Англию, — многозначительно добавил де Айяла.

— Миледи Принцесса, — сказал де Пуэбла, — дружба между двумя странами — горячее желание Монархов... и короля Англии... в равной степени. Клянусь, радость семьи невесты равна радости жениха.

— Я очень довольна, что вы оба здесь, чтобы служить мне. Я знаю, что мне понадобится ваша помощь.

— Оказать ее будет моим величайшим желанием, — сказал де Айяла.

— И не забывайте, что добрый доктор де Пуэбла всегда рядом и ждет ваших приказаний.

Когда они покинули Эксетер, она ехала верхом между лордом Уиллоуби де Броком и де Айялой; де Пуэбла был в ярости, так как ему пришлось ехать сзади.

Она знала, что ей придется терпеть их вражду: де Айяла продолжал жаловаться на низкородного еврейского лакея, а де Пуэбла нашептывал ей, чтобы она остерегалась де Айялы... карьериста, человека, скованного манерами и обычаями, а не здравым смыслом, фата, которого покрой камзола интересует больше, чем государственные дела.

— Я буду осторожна, — пообещала она обоим.

Именно де Пуэбла коснулся тех вопросов, которые де Айяла счел бы неподходящими для ее ушей.

Де Пуэбла обошелся без испанских иносказаний. Неопытная шестнадцатилетняя девушка, которую собирались бросить в самое сердце политики, нуждалась в прямом разговоре. Она должна, считал де Пуэбла, иметь хоть какое-то понятие о том, что происходит. Де Айяла же полагал, что она всего лишь символ. Все, что ей нужно делать, по его мнению, — это выглядеть красивой, очаровывать Короля и Принца, дать первому понять, что она не намерена вмешиваться, быть плодовитой и через несколько лет иметь полдюжины крепких мальчуганов, играющих в королевских детских.

Он сказал:

— С Артуром будет легко сладить.

— Сладить? — переспросила она.

Де Пуэбла кивнул.

— Он полюбит вас, я уверен. Ему сказали, что он должен, а Артур всегда делает то, что ему говорят. Он болезненный. Дай Бог, чтобы он жил. Но он мягок, и у вас не будет с ним проблем. Королева кротка и не вмешивается в дела, поэтому Король очень к ней привязан. У Артура есть две сестры и брат, но они не должны вас особо беспокоить. Старшая сестра, Маргарита, должна отправиться в Шотландию, чтобы выйти замуж за тамошнего Короля. Другая, Мария, еще совсем мала. Брату Генриху десять лет — довольно крепкий малый. Вы можете благодарить судьбу, что он не старший. Артур — будь он немного посильнее — был бы идеальной партией. Вам придется немного следить за его здоровьем. Он хрупок, и если он умрет, это будет не слишком хорошо для Испании. Но ваша главная забота — угодить Королю.

— Как мне это сделать?

— О, будьте послушны, рожайте детей. Берите пример с Королевы. Король никому не доверяет. Он подозревает всех. Это связано с тем, что есть и другие претенденты на трон. Недавно на сцене появились два самозванца. Их притязания были явно ложными, и он одолел их. Был и еще один... к счастью, он больше не в состоянии угрожать Королю. Но сам факт, что они могли появиться и найти последователей, напугал Короля. Он постоянно настороже и был бы очень разгневан, если бы подумал, что кто-то пытается действовать против него.

— Испания никогда бы так не поступила.

Де Пуэбла улыбнулся.

— Наши две страны — друзья, — сказал он. Он придвинулся ближе к ней и прошептал: — Но иногда необходимо остерегаться друзей.

Она понимала, что имел в виду де Айяла. В де Пуэбле было что-то отталкивающее. Но он был умен — она чувствовала это, и отец говорил ей, что она должна слушать его и делать то, о чем он просит, так же, как и посла де Айялу.

Путешествие было медленным; иногда она была очень рада ехать в конных носилках, предоставленных лордом Уиллоуби де Броком. Когда она уставала от носилок, для нее была готова смирная лошадка. Она уж точно не могла пожаловаться на недостаток внимания.

Она кое-что узнавала о людях Англии. Они были независимы и не придерживались тех церемоний, к которым она привыкла. Люди выходили посмотреть на нее, когда она проезжала мимо, и были явно удивлены тем, что она под вуалью. Им было откровенно любопытно. «Зачем, — спрашивали они, — если ей нечего скрывать в своем лице, она его прячет?»

У них не было врожденного достоинства, решила она; но ей это скорее нравилось. Они кричали друг другу, толкались и окликали ее в манере, которая, как ей казалось, была не столь почтительной, как следовало бы.

Количества съедаемой пищи казались огромными; было интересно останавливаться в особняках сквайров и рыцарей в тех местах, через которые они проезжали. Там в больших каминах горел огонь, и менестрели пели для ее удовольствия.

Так она узнавала свою новую страну, и беседы с де Айялой и де Пуэблой дали ей некоторое представление о том, чего следует ожидать.

Больше всего ей было интересно услышать об Артуре.

— Кроткий мальчик, — прокомментировал де Айяла.

— Он будет в ваших руках как глина, — сказал де Пуэбла. — Тихий, как молоко, и сладкий, как мед. Он славный мальчик. Он не доставлял хлопот отцу и не доставит жене.

— Разве он не очень крепок? — спросила она.

— Он не так здоров, как его младший брат, — ответил де Айяла.

— Он это перерастет, — сказал де Пуэбла. — Дайте ему жену. Вот что ему нужно.

— Возможно, он кажется более хрупким, чем есть на самом деле, потому что его постоянно сравнивают с юным Генрихом, — заметил де Айяла.

— Тут вы говорите правду, — произнес де Пуэбла таким тоном, который означал «в кои-то веки». — Полагаю, они были бы счастливее, поменяйся они ролями. Генрих — в короли, Артур — в Церковь.

— Прошу вас воздержаться от подобных замечаний в присутствии Инфанты, — сказал де Айяла.

— Инфанта простит меня, — отозвался де Пуэбла, — особенно когда убедится в истинности моих слов. Моя дорогая леди, ваш отец поручил мне дать вам представление об английском Дворе, и именно это я должен сделать.

— Благодарю вас, — сказала Екатерина, — вы мне очень помогаете.

Де Айяла замолчал. Его всегда раздражало, когда она беседовала с де Пуэблой.

Когда они были в пятнадцати лигах от Лондона, прибыли гонцы с вестью, что Король уже в пути и намерен встретить невесту, как только прибудет.

Донья Эльвира мрачно произнесла:

— Король может приехать, но он не встретится с Инфантой до свадьбы. Вы знаете, что не в обычае жениху и его семье видеть невесту до совершения церемонии бракосочетания.

Де Айяла возразил:

— Это Король Англии. Здесь всё иначе.

— Всё так же, — отрезала донья Эльвира. — Я сочла бы себя недостойной возложенной на меня задачи, если бы допустила это.

***

Принц Артур ехал верхом на юг из Уэльса. Отец приказал ему прибыть со всей возможной поспешностью, ибо желал, чтобы они вместе приветствовали Инфанту.

Артур очень тревожился. Ему предстояло жениться. Что это будет значить? Какова его невеста? Он ужасно боялся брака. Были обязательства, которые он, возможно, не сможет выполнить. Он устал — он был уставшим столько, сколько себя помнил. От него ждали слишком многого; и когда ему удавалось ускользнуть от взоров отца и отцовских министров, он всегда испытывал облегчение.

Но всё время, что он провел в Уэльсе, этот рок висел над ним. Брак... Быть принцем Уэльским и так было достаточно тяжело, но ожидание того, что он станет еще и мужем, казалось ношей, которую почти невозможно вынести. Теперь он иногда харкал кровью. Он не хотел, чтобы отец или мать узнали об этом; это приводило мать в отчаяние, а отец начинал выглядеть столь обеспокоенным, что Артуру казалось, будто его упрекают за слабость.

«Мне не следовало быть принцем Уэльским, — часто думал он. — Насколько лучше было бы, если бы Генрих родился раньше меня». Генрих мог делать всё, что ожидалось от принца Уэльского, и, что так важно, ему это нравилось. Ничто не радовало Генриха больше, чем быть в центре событий, ловить на себе всеобщие взгляды; он наслаждался, отвечая на вопросы; он умел танцевать, ездить верхом, охотиться с соколом и псами... делать всё лучше, чем Артур. Даже в науках он преуспевал. У него был лишь один недостаток. Он не был первенцем. И он негодовал по этому поводу. Артур часто видел вспышки гнева в глазах брата, эту внезапно надутую маленькую губу, когда Артуру оказывали предпочтение, как это всегда и бывало, ибо он был принцем Уэльским; даже в три года его посвятили в Рыцари Бани, а два года спустя — в Рыцари ордена Подвязки.

Артур был лучше в науках, чем в занятиях на свежем воздухе. Это была единственная область, в которой он мог превзойти Генриха, несмотря на то что Генрих не был тупицей, и наставники высоко отзывались о его способностях к обучению. Но у Генриха, разумеется, были интересы, которых у Артура никогда быть не могло; Артур любил свои занятия, для него не было ничего лучше, чем сидеть с наставником, читать и обсуждать прочитанное и изученное. Его отец приставил к нему слепого поэта-лауреата Бернара Андре, чтобы тот учил его, и они стали большими друзьями. Другим наставником и другом был доктор Линакр, который был врачом, а также знатоком классической литературы. Артур гадал, не назначил ли отец доктора Линакра следить за его здоровьем так же, как и за его учебой. Если так, то доктор исполнял этот долг весьма деликатно. В то время ему было около сорока лет, и Артуру он казался полным мудрости, много путешествовавшим по Италии и даже получившим ученую степень в Падуе. Он считался одним из самых ученых мужей в королевстве.

Он посвятил Артуру перевод с греческого на латынь труда Прокла «Сфера», и Артур считал большой честью называть такого человека своим другом. Как ни странно, хотя он чувствовал себя неуверенно в обществе придворных щеголей, он был вполне в своей тарелке с такими людьми, как доктор Линакр и Бернар Андре. Он хотел бы и дальше делить свою жизнь с такими людьми, но у него были обязанности — как любил напоминать ему отец, — и теперь эти обязанности влекли за собой брак с испанской Принцессой. Она прибыла в Англию, и его пребывание в Уэльсе подошло к концу.

«Я еду из Шина встречать её, — гласил приказ, присланный отцом. — Было бы хорошо, если бы ты присоединился ко мне как раз перед тем, как состоится эта встреча».

И он без промедления начал путь в Лондон, и в Ист-Хэмпстеде присоединился к кавалькаде отца.

Король был в восторге от того, как всё складывалось. Наконец-то Инфанта была в Англии, и теперь пути назад не было. Дружба с Испанией была обеспечена; да и приданое пригодится. Глаза Генриха заблестели при мысли об этом. Его главной тревогой было здоровье Артура. Он был обеспокоен, услышав, что брат Инфанты умер вскоре после женитьбы. Не перенапрягся ли он? Такое случается с молодыми людьми, и если они не очень крепки, это может стать катастрофой. Трудно было представить, чтобы Артур проявлял бурную активность в этой сфере, но никогда нельзя быть уверенным. Этим жениху и невесте можно повременить некоторое время... несколько месяцев... быть может, год. Его сын, юный принц Эдмунд, недавно умер; это означало, что у него осталось только двое мальчиков. Правда, Генрих был достаточно крепок, но никогда нельзя быть уверенным, когда люди заболеют, так что они с Королевой должны завести еще детей. Больше мальчиков.

Когда он въехал в Ист-Хэмпстед, он был доволен, обнаружив там Артура.

Он смотрел, как сын приближается и преклоняет колена. Приветствие было формальным. Генриху трудно было вести себя иначе. Но его улыбка была настолько теплой, насколько можно было ожидать. Артур смотрел на него почти извиняющимся взглядом. Знает ли мальчик, как бледно он выглядит, что у него темные круги под глазами и как сильно эта бледность кожи тревожит Короля?

— Я вижу, ты в добром здравии, сын мой, — сказал он.

— Да, милорд, — ответил Артур немного слишком поспешно.

— Это хорошо. Нам предстоят кое-какие обязанности. Монархи будут ждать прекрасной свадьбы для своей дочери. Ты жаждешь встречи с невестой?

Артур снова ответил с тем нажимом, который был немного слишком твердым:

— Воистину так, милорд.

— Это хорошо, и я клянусь, она так же жаждет встречи с тобой. Мы отправимся завтра утром на рассвете... и, не сомневаюсь, скоро перехватим её.

«Возможно, мальчик будет выглядеть лучше после отдыха», — подумал Король. Конечно, он устал с дороги. Может быть, будет лучше, если брак не будет консумирован... пока что. Пусть подождут год или около того... Артур тогда станет крепче.

— Инфанта в Догмерсфилде, — сказал Король. — Завтра мы отправимся встречать её. Уверен, ты переполнен нетерпением.

— Да, милорд.

Артур говорил тихо. Он ненавидел лгать отцу, но долг требовал этого. Как он мог сказать отцу, что ненавидит эту перспективу и его самое заветное желание — жить тихой жизнью, свободной от обязательств.

— Тогда мы хорошенько отдохнем сегодня ночью, — сказал Король, — и выступим с рассветом.

Артур с благодарностью удалился. Король был очень неспокоен. Каждый раз, когда он видел Артура, ему казалось, что тот выглядит ещё немного слабее.

Когда на следующее утро они выступили в путь, пошел дождь. Тревожный взгляд Короля был устремлен на Артура. Мальчик промокнет, а врачи говорили, что это для него нехорошо; от этого у него начинался кашель.

Впереди ждали новые неприятности. Прежде чем они добрались до Епископского дворца в Догмерсфилде, где Екатерина остановилась на ночь, их встретил де Айяла со свитой.

Де Айяла подъехал к Королю, и двое мужчин сошлись лицом к лицу под дождем.

— Милорд Король, — сказал де Айяла. — Правда ли, что вы едете навестить Инфанту?

— Истинная правда, — ответил Генрих. — Мой сын жаждет поприветствовать свою невесту. Вы выглядите удивленным. Разве вы не понимаете, что мы все горим нетерпением приветствовать Инфанту на наших берегах?

— Я знаю это, милорд. Но испанский закон гласит, что никто не должен видеть Инфанту с открытым лицом до совершения бракосочетания.

— Милорд, вы же не хотите сказать мне, что мне не дозволено взглянуть на невесту моего сына?

— Именно это я и говорю, милорд, и вы должны простить меня, но таков закон в Испании.

— Но не в Англии, — мрачно произнес Король.

— Милорд, наша Инфанта — дочь Монархов Испании, и она привыкла к испанским законам и обычаям.

— Ей поневоле придется научиться принимать наши, английские, ибо, выйдя замуж, она станет одной из нас.

— Церемония еще не состоялась.

Король был ошеломлен. Он уже получил часть приданого. Это была первая мысль, поразившая его. Что такого было в Инфанте, что они боялись показать ее ему? Уродлива ли она в чем-то? Неспособна ли она выносить детей? Он не должен ее видеть! Что за нелепый обычай? Они вели себя как неверные. Конечно, их страна веками была домом для мавров. Возможно, некоторые из их обычаев сохранились в Испании. Но это Англия, и он Король, и никто из его подданных не должен перечить ему.

— Вы должны понять, дон Педро де Айяла, — сказал он, — что я не привык к тому, чтобы мне запрещали поступать по своей воле в моей собственной стране. Вы говорите, такова воля Монархов Испании. Но это уж точно не мое желание. Я поговорю со своими министрами. К счастью, они со мной, и если они согласятся, что с их помощью я устанавливаю правила в этой стране, и решат, что я должен увидеть Инфанту, то да будет так: я ее увижу.

Де Айяла поклонился.

— Это будет против воли моих Монархов.

— Посмотрим, — сказал Король.

Он повернулся и обратился к своим спутникам, рассказав им, что сказал де Айяла.

— Посему я созываю совет здесь, на том поле вон там, и там мы решим, что делать.

Это была необычайная сцена: дождь превратился в мелкую морось, и на поле, с Артуром подле него, Генрих попросил своих министров дать совет, как действовать в этих чрезвычайных обстоятельствах.

Все как один заявили, что Король — правитель в своей стране, и нелепый — можно сказать, варварский — закон Испании должен быть отброшен, если такова воля Короля. Было бы неразумно позволять Монархам думать, что они могут управлять событиями в Англии.

Так что они покинули поле и направились к де Айяле, ожидавшему на дороге.

Король сообщил ему о случившемся. Де Айяла склонил голову и сказал, что поскачет вперед в Догмерсфилд и сообщит Инфанте и ее двору о решении Короля.

Де Айяла втайне посмеивался. Его натура была такова, что он наслаждался подобными ситуациями. В душе он аплодировал решению Короля и презирал бы Генриха, если бы тот уступил, но теперь ему не терпелось увидеть, какой эффект это произведет на свиту Инфанты и особенно на донью Эльвиру, которая, как он втайне полагал уже некоторое время, начала слишком много о себе возомнить.

Когда он вернулся, свита Инфанты пришла в смятение.

— Никогда! — кричала Эльвира. — Это нарушение обычая. Королева Изабелла никогда не простит меня...

— Возможно, это дело должна решить сама Инфанта, — предположил де Айяла.

— Инфанта! Она всего лишь дитя.

— Вскоре она станет невестой, и она в центре этой бури. Я не вижу иного выхода, кроме как изложить дело ей. И это должно быть сделано со всей поспешностью, так как Король уже едет сюда, и когда он прибудет, он потребует видеть Инфанту.

Екатерина выслушала серьезно и вынесла свое решение.

— Это Англия. Их обычаи — не наши. Король объявил, что увидит меня с открытым лицом. Что ж, так тому и быть. Я приму его и Принца, как они того желают.

Эльвира бранилась.

— Что скажет ваша милостивая матушка, когда узнает?

— Она поймет, — ответила Екатерина.

Де Айяла смотрел на нее с восхищением. У этой Принцессы был характер, и что касается ее внешности, она, может, и не была очевидной красавицей, но скрывать ей уж точно было нечего.

— Мне следовало бы быть под вуалью, — причитала Эльвира. — Мне следовало бы закрыть лицо от стыда.

Екатерина пожала плечами и отвернулась. Эльвира должна понять, что, хотя она и занимает важное положение при дворе, она им не правит.

Екатерина ждала Короля, когда он прибыл, и попросила, чтобы его проводили к ней без промедления.

Генрих вошел. Он подошел к ней и встал перед ней. Затем, когда она сделала реверанс, он взял ее руки в свои и поцеловал их.

Она посмотрела на него снизу вверх и увидела худощавого мужчину, бледнокожего, с влажными рыжеватыми волосами, спадающими на плечи. Горностай на рукавах его одеяния был мокрым и потрепанным. Он не говорил по-испански, и им было трудно беседовать, но ему все же удалось донести до нее, что он рад ее видеть и что он просит прощения за то, что пренебрег законами ее страны.

Все это время он пристально изучал ее. Она выглядела сильной и здоровой. Он с облегчением увидел, что это был всего лишь обычай и что не было никакого скрытого умысла в том, чтобы держать ее лицо закрытым.

Он хотел, чтобы она знала: он в восторге от встречи с ней, ибо он одобрял ее здравый смысл, позволивший так быстро приспособиться к английским обычаям.

Он повернулся к одному из своих приближенных и сказал:

— Пришлите Принца, как только он прибудет.

Он говорил с Екатериной мягко, спокойно, и, хотя она мало понимала из сказанного им, она нашла его общество успокаивающим. Она была рада, что не отказалась открыть лицо; она могла понять, что в этой стране такой обычай казался бы очень глупым. Она была уверена, что мать согласилась бы с ней. Ее воспитали быть разумной.

Снаружи раздались фанфары, возвещающие о прибытии принца Уэльского, и вот он предстал перед ней... хрупкий мальчик, меньше ее ростом, совсем промокший после езды под дождем, глядящий на нее с опаской своими бледно-голубыми глазами.

Она улыбнулась ему, и он ответил улыбкой.

Затем, вспомнив, что от него требовалось, он взял ее руку и поцеловал ее.

«Он всего лишь мальчик, — подумала она, — моложе меня. Его нечего бояться».

Король благосклонно улыбался им. Не было сомнений, что они понравились друг другу.

«Хорошо! — подумал Король. — Но Артур пока слишком слаб для консумации».

Он поспешил завершить церемонию и пробормотал что-то сквайру Артура о том, что Принцу следует как можно скорее снять мокрую одежду, растереться и надеть сухое.