Бремя короны

Перкин

Питеру было десять лет, когда Фрамптоны прибыли во Фландрию. Он был смышленым мальчиком, высоким и красивым, с густыми золотистыми волосами и очень живыми голубыми глазами. Его отец, Джон Уорбек, служил таможенным чиновником, а мать Катарина была женщиной неглупой. У них было несколько детей, иначе они смогли бы сделать для Питера больше; а так его определили в несколько благородных домов, чтобы там он обучился ремеслу хорошего оруженосца.

После битвы при Босворте, когда в Англии случился переворот и дом Плантагенетов, правивший с тех пор, как Генрих II взошел на трон в 1154 году, был повержен и сменен Тюдорами, среди тех, кто счел необходимым покинуть Англию, были сэр Эдуард и леди Фрамптон. Они были столь ревностными приверженцами дома Йорков, что обязались приложить все силы, дабы вернуть этому дому власть, если это будет хоть сколько-нибудь возможно.

Обосновавшись в Турне, во Фландрии, они сумели перевезти с собой большую часть своего богатства; их приняли весьма радушно, и они взяли к себе в дом несколько человек на службу.

Привлекательная внешность и удивительно приятные манеры Питера обеспечили ему место, и очень скоро он стал любимцем леди Фрамптон.

— Ты напоминаешь мне нашего великого короля Эдуарда, — говорила она ему. — Он был исключительно красив. Народ любил его. Его смерть стала величайшей трагедией, какая только могла постичь Англию. И, Питер, ты похож на него.

Питер был польщен и жаждал узнать всё, что только мог, о красивом Короле, с которым у него было столь сильное сходство.

Леди Фрамптон всегда была готова поговорить с ним. Когда она выезжала на конную прогулку, Питер сопровождал её в качестве конюха, и она часто посылала за ним в дом, чтобы побеседовать.

Ей было очень приятно иметь такого внимательного слушателя, и она была только рада поговорить о прошлом, ибо настоящее казалось совершенно безнадежным.

— Если бы только, — любила повторять она, — по какой-то счастливой случайности мы могли изгнать узурпатора Тюдора с трона.

Питер задавал множество вопросов о покойном короле Эдуарде, на которого он был так похож.

— Полагаю, — сказала леди Фрамптон, — Король бывал во Фландрии. Я готова поклясться, Питер, что он увлекся какой-нибудь фламандской девой, и ты стал результатом этого увлечения.

— Моя матушка — весьма добродетельная супруга.

— Знаю... знаю. Но иногда те, кого мы считаем своими родителями, таковыми не являются. Ты понимаешь, о чем я, Питер? Представь, что женщину, которую ты считаешь матерью, попросили позаботиться о ребенке... ребенке, который довольно таинственно появился на свет. Представь, что этот ребенок был плодом связи неких лиц, которые не смели раскрыть свои имена.

Если это и было нелепым предположением, леди Фрамптон отказывалась признавать сей факт. У Эдуарда было много бастардов, но он никогда не делал из этого тайны. Ему не перед кем было отчитываться, и даже его Королева знала о его похождениях на этом поприще и понимала, что должна закрывать на них глаза.

И всё же вести такие беседы было интересно, и мальчика очень радовала перспектива иметь отцом короля. Он хотел знать о сыновьях, которые были у Эдуарда от Королевы, и почему они не восстали и не отняли трон у этого несносного Тюдора.

— Они исчезли... Это великая тайна, ибо, насколько я слышала, никто пока не нашел ответа на этот вопрос. Ричард III объявил детей незаконнорожденными. Двух мальчиков поместили в Лондонский Тауэр. С тех пор их никто не видел.

— Король Ричард убил их?

Леди Фрамптон вознегодовала:

— Ричард был добрым королем-йоркистом — братом Эдуарда. Он никогда не убил бы собственных племянников. Это сделал Тюдор. Видишь ли, пока они были живы, они представляли для него угрозу. Старшим из мальчиков был Эдуард V; его младший брат был герцогом Йоркским. И если Эдуард умер, оставался еще Ричард Йоркский, имевший преимущество перед этим Тюдором.

— Значит, он держал их в заточении в Тауэре.

— Да... и никто не знает, что с ними сталось.

— Если бы они были живы, разве они не объявились бы?

— Возможно, однажды они так и сделают.

— И вы говорите, миледи, что я похож на них?

— Весьма похож. У них были длинные светлые волосы... точь-в-точь как у тебя. И определенная осанка...

Питер был очень горд. Он тщательно следил за своей внешностью, за своей походкой; он наблюдал за дворянами и подражал им.

Леди Фрамптон заметила сэру Эдуарду, что мальчик с каждым днем выглядит всё более царственно.

Когда Фрамптоны отбыли в Португалию, Питер поехал с ними. У него было огромное желание увидеть мир. Разговоры леди Фрамптон о его сходстве с Принцами взрастили в нем амбиции, и у него возникло чувство, что он может оказаться в центре великих событий. Он грезил о себе, и порой его мечты казались реальнее повседневной жизни.

Он пробыл в Лиссабоне недолго, когда познакомился с рыцарем по имени Питер Варц де Конья — изрядно потрепанным в боях джентльменом, потерявшим глаз, который показался юному Питеру одним из самых интересных людей, которых он когда-либо встречал. Рыцарь тоже заметил царственную внешность юного Уорбека и много говорил с ним о недавнем восстании, возглавляемом Ламбертом Симнелом.

— Ясно, что Тюдор неуютно чувствует себя на троне Англии, — сказал он. — И этому не стоит удивляться, учитывая, что прав у него на него маловато.

Питеру нравилось слушать, как Ламберта Симнела, сына пекаря, забрал из лавки отца священник Ричард Саймон, и как тот был в шаге от того, чтобы занять трон Англии.

— Сын пекаря! — вскричал Питер в ужасе. — Как же ему удалось выдать себя за графа Уорика?

— Он был так хорош собой... и умел держать себя. Говорят, он выглядел соответствующе, а когда его научили говорить... как говорит граф — что ж, он вполне мог сойти за самого графа.

— А теперь он всего лишь поваренок.

— Иные скажут, что ему повезло.

— Конечно, он мог бы преуспеть. А если бы преуспел...

— Он не мог преуспеть, потому что настоящий граф Уорик жив и находится в Тауэре как пленник Короля.

— Потому что, — сказал Питер, — у него больше прав на трон, чем у Тюдора. Я нахожу это весьма интересным.

— Не удивлен. С такой внешностью, как у тебя, ты и сам мог бы быть одним из сыновей Эдуарда.

— Разве не странно было бы, будь я им?

— Говорят, у него были дети повсюду. Такой уж он был человек.

— Я бы хотел отправиться в Англию.

— Тебе пришлось бы выучить язык.

— Я немного говорю. Кажется, это дается мне от природы, да и леди Фрамптон многому меня научила.

— Сначала тебе следует отправиться в Ирландию.

— Почему в Ирландию?

— Они всегда поддерживали йоркистов. Ты бы им приглянулся. Они бы подумали, что юный Эдуард V или его брат Йорк вернулись к жизни.

Вскоре после этого в Лиссабон прибыл бретонский купец и остановился на время в доме Питера Варца. Он сообщил им, что держит путь в Ирландию по торговым делам. При упоминании Ирландии глаза Питера Уорбека засияли.

— Это страна, которую я жажду увидеть, — сказал он.

Питер задумался. Возможно ли это? Он не видел причин для отказа. Питер Варц не стал бы стоять у него на пути. Он поведал ему о своем огромном желании увидеть Ирландию, и бретонский купец ответил, что в этом нет никакой трудности. Вскоре он отплывал в Ирландию, и на его корабле найдется место для Питера Уорбека.

Молодому человеку казалось, что во всём этом есть некий Божественный замысел. Сперва он был наделен этой чудесной внешностью; затем встретил Фрамптонов; а теперь он на пути в Ирландию.

Бретонский купец гордился интересом, который вызывал его протеже.

— Говорят, он один из сыновей Эдуарда IV, — рассказывал он людям; и вскоре Питера пригласили нанести визит лорду Десмонду.

Лорд Десмонд был влиятельным ирландским пэром, а ирландцы всегда верили, что могут ожидать лучшего обращения от йоркистов, нежели от ланкастерцев. Они хотели самоуправления, и однажды герцог Йоркский намекнул, что считает это возможным. Они были уверены, что Генрих VII никогда этого не дарует. Другое дело, если бы на троне Англии сидел король-йоркист, и они хотели бы увидеть, как это произойдет.

Они поддержали Ламберта Симнела, хотя должно было быть ясно, что он самозванец, но Ламберту удалось доставить неприятности англичанам, а именно это ирландцы любили больше всего на свете.

Граф Десмонд был в восторге от Питера Уорбека.

— Да у тебя йоркистская внешность. Я легко мог бы поверить, что ты один из сыновей Эдуарда. Расскажи мне о себе. Откуда ты родом?

— Я был в Турне с людьми, которых всегда считал своими родителями.

— А они ими не были?..

Питер провел рукой по лбу. Лорд Десмонд заметил, сколь изящны его жесты.

— Всё немного как в тумане... Помню, я был в тюрьме... с братом... Случилась какая-то беда... Я не могу вспомнить... хотя иногда вспышки памяти возвращаются ко мне.

Лорд Десмонд был взволнован.

— Я бы хотел, чтобы ты задержался здесь на время. Есть люди, с которыми я хотел бы тебя познакомить.

Питер почувствовал смесь возбуждения и тревоги. Он знал, что переступил черту, отделяющую фантазию от реальности.

***

Именно лорд Десмонд и ирландские пэры изменили его. Он прошел через великое испытание, говорил он себе. Естественно, что он чувствует себя именно так. Прошлое начинало проступать, и становилось всё труднее отличить то, что случилось на самом деле, от того, что он хотел бы, чтобы случилось.

То, что он благородного происхождения, все были готовы признать. Лорд Десмонд учил его бегло говорить по-английски с подобающим акцентом.

Ирландские пэры обсуждали юношу.

— Он не может быть сыном Кларенса, потому что тот всё еще в Тауэре, — сказал Десмонд, — где он томится с момента восшествия на престол Тюдора — разумеется, по той единственной причине, что у него больше прав на трон, чем у Генриха. Но он может быть одним из сыновей Эдуарда IV... тех самых Принцев, которых держали в Тауэре. Никто не знает, что с ними сталось.

Это казалось весьма вероятным. Мог ли он быть Эдуардом V? Достаточно ли он взрослый для этого? Казалось гораздо более вероятным, что он младший брат, Ричард, герцог Йоркский.

А если он был юным герцогом Йоркским, то фактически являлся истинным королем Англии, при условии, что его брат Эдуард V мертв.

Это был захватывающий замысел. Именно то, что искали ирландские пэры. Им нужен был претендент-йоркист на трон; они всегда были готовы к драке; и не было ничего, что нравилось бы им больше, чем доставлять неприятности английскому Королю.

Более того, если они предъявят истинного короля Англии, возглавят восстание против Тюдора и посадят юного Короля на трон, он не забудет, чем обязан Ирландии.

Лорд Десмонд постоянно находился в обществе Питера Уорбека. Они беседовали о делах Англии и Ирландии и решили, что произошло следующее: Питер (его настоящее имя было Ричард Плантагенет) был помещен в Тауэр своим дядей Ричардом III. Когда Генрих Тюдор выиграл битву при Босвортском поле, он задумал убить двух маленьких мальчиков — что он и должен был сделать, ибо собирался жениться на их сестре; чего он не мог сделать, будь она незаконнорожденной (как провозгласил их семью Ричард III), а если она не была незаконнорожденной, то и ее братья тоже; а если так, то они — истинные наследники престола. Итак, вот что, по словам Питера Уорбека, произошло.

Двух маленьких Принцев вывели из Тауэра и передали неким джентльменам, получившим приказ убить их. Приказ был исполнен в отношении старшего — короля Эдуарда V. Его брату, Ричарду, герцогу Йоркскому, повезло больше. Джентльмен, которому было поручено убить его, обнаружил, что не может совершить столь гнусное деяние, ибо был глубоко тронут бесхитростностью мальчика и не мог заставить себя погубить такую невинность. Он заплатил двум людям, чтобы те увезли мальчика, лишили его имени и дали новое. «Поклянитесь, что восемь лет вы не раскроете его историю, — было сказано им. — Только на этом условии ему сохранят жизнь».

Так мальчика увезли за границу; он скитался и в конце концов попал в дом Уорбеков, которые приняли его как сына.

История выглядела правдоподобной — по крайней мере, достаточно хорошей для начала.

Настал день, когда речь и манеры Питера стали настолько безупречны, что лорд Десмонд решил: пора действовать. Он предложил отправить послания государям Европы, объявляя о том, что младший сын Эдуарда IV, о чьей смерти — как и о смерти его брата — долгое время ходили таинственные слухи, объявился и готов заявить права на трон Англии. Его брат был убит, но чудом Ричард, герцог Йоркский, спасся. Как истинный король Англии он просил тех, в ком видел друзей и кто желал торжества справедливости, помочь ему вернуть своё и изгнать узурпатора Тюдора обратно в Уэльс, в безвестность, где ему и место.

Интерес возник мгновенно. Было известно, что положение Генриха Тюдора на троне шатко; король Франции и император Максимилиан были не прочь устроить небольшую смуту в Англии. Всегда разумно занимать королей делами у их собственного порога. Это мешало им вмешиваться в дела других.

Король Шотландии прислал Питеру теплое приглашение посетить его; но прежде чем он успел ответить, пришло другое приглашение — на сей раз от короля Франции.

Это было слишком важно, чтобы отказываться, и Питер без промедления отправился во Францию.

Именно в это время Генрих услышал о происходящем и понял, что должен узнать всё возможное об этом Питере Уорбеке, называющем себя герцогом Йоркским. Генрих прекрасно понимал, что этот человек — лжец. Он мог бы объявить миру, что тот никак не может быть герцогом Йоркским. Но как он может быть так уверен? — спросят они. В этом-то и была суть дела. Генрих был уверен, но не хотел, чтобы причина его уверенности стала известна.

Он разослал шпионов на континент, чтобы выяснить, как далеко зашло дело и кто в нем замешан.

Он помнил, как его презрительное обращение с Ламбертом Симнелом превратило мальчика в посмешище. Это показало людям, как те, кто вознамерился отнять корону у короля, могут закончить тем, что будут следить за вертелами на его кухне.

Он говорил об этом самозванце не гневно, а пренебрежительно, дав ему прозвище Перкин, которым иногда называли тех, кто носил имя Питер.

В придворных кругах и на улицах говорили о Перкине Уорбеке, и имя, данное ему Генрихом, удивительным образом умаляло его значимость.

***

Генрих начал серьезно беспокоиться, когда узнал от своих шпионов, что король Франции принял Перкина Уорбека с почестями, словно тот и впрямь был монаршей особой с визитом. Он знал, что его враги на континенте только и ждут его падения. Это был вечный кошмар. В ранние годы он боролся за трон, а когда он наконец добился его, то обнаружил, что настоящие беды только начались. Вечно следить за врагами, постоянно гадая, кто строит козни, пребывать в постоянном страхе покушения... разве об этом он мечтал все те годы в изгнании?

Но теперь он должен идти до конца. Он должен удержать трон ради своего сына, будущего короля Артура, ради дома Тюдоров.

Кто-то мог бы отмахнуться от этого нелепого самозванца, рассказать миру, что он лжец и мошенник — и назвать причину, по которой это является непреложной истиной, если потребуется.

Иногда убийство совершается в интересах мира. Генрих мог уверить себя, что лишь в таких обстоятельствах он пойдет на этот грех. Он хотел быть хорошим, сильным королем; он хотел принести процветание Англии; он хотел оставить после себя великую страну, когда умрет. Он хотел, чтобы у Артура жизнь была легче, чем у него. Разве это неправильно? Что случалось со странами, которыми правили малолетние? Всегда случалась беда. Оглядываясь на историю, этот урок был очевиден. Он пришел к трону через завоевание. У него были права. Он происходил от великих британских королей Артура и Кадвалладра; его мать происходила от Джона Гонта, а его бабка была королевой Англии и дочерью короля Франции. Разве этого недостаточно?

Со временем народ поймет, что рассудительный король, стремящийся делать то, что лучше для людей, более достоин править, чем какой-то мальчишка с милыми манерами — даже будь он истинным сыном Эдуарда IV, коим этот смехотворный юнец Перкин определенно не являлся.

Был один луч света. Французский король жаждал завершить Этапльский мирный договор, и Генрих отказался подписывать его, пока Карл не пообещает, что не окажет ни помощи, ни убежища претендентам на английский трон.

По крайней мере, это была маленькая победа.

Карл подписал договор, и в результате Перкина Уорбека с его сторонниками попросили — весьма вежливо — покинуть Францию.

Перкин так и поступил, но он уже получил приглашение посетить Маргариту, герцогиню Бургундскую.

***

Герцогиня Бургундская, сестра Эдуарда IV, была женщиной волевой и после смерти мужа стала весьма могущественной.

Она была предана своей семье. Как и все они, она обожала своего старшего брата Эдуарда, и одним из величайших огорчений в ее жизни была ссора между Эдуардом и их братом Джорджем, герцогом Кларенсом, которая закончилась тем, что Кларенса утопили в бочке с мальвазией в Тауэре. Говорили, что это был несчастный случай, так как он был горьким пьяницей, и предполагалось, что он упал в бочку во время одного из своих запоев. Маргарита не знала, верить этой истории или нет, но подозревала, что Джордж стал угрозой, и Эдуард устранил его по этой причине.

Это печалило её. Семьи должны держаться вместе. Конечно, она не могла винить Эдуарда, ибо знала, что Джордж представлял для него опасность, но она горько оплакивала его. Она переключила внимание на развитие искусств и поощрение печатника Кэкстона в его трудах, позже послав его к Эдуарду печатать книги в Англии. Она получила лицензии для англичан на вывоз волов и овец во Фландрию, а также шерсти без уплаты таможенных пошлин. Она хотела дружбы и торговли между Фландрией и Англией; и благодаря своему родству она это получила.

А затем пришел Тюдор. Он убил её брата Ричарда, и это стало концом дома Плантагенетов, что разбило ей сердце. Мысль о том, что благородный Дом, к которому она принадлежала, был отвергнут ради этого выскочки Тюдора, была невыносима. Она ненавидела Генриха Тюдора. Он был мелочным и алчным; полная противоположность её брату Эдуарду. Эдуард был великодушным, романтичным, красивым, приятным... совершенным мужчиной. А этот Тюдор — скряга, который мало о чем думал, кроме стяжательства. Он был щуплым, тогда как Эдуард с возрастом раздался в теле, но в молодости обладал фигурой бога. Она никогда не видела Генриха Тюдора и не хотела, но слышала много его описаний — бледная сухая кожа, сероватые глаза, холодные, как зимнее море, и рыжевато-каштановые волосы. Некрасивый мужчина, но способный быть безжалостным, если ему перейти дорогу.

«Я перейду ему дорогу, — подумала Маргарита. — Будь у меня шанс, я бы изгнала его с трона».

Более того, имелась и личная обида, ибо, захватив корону, Генрих конфисковал большую часть приданого, которым наделил её Эдуард, когда она выходила замуж за герцога Бургундского. Было невыносимо думать, что то, что должно принадлежать ей, находится в руках этого человека; и она весьма радушно принимала при своем дворе всех недовольных йоркистов, прибывавших из Англии. Все они ненавидели монарха-Тюдора и вечно искали способы свергнуть его, и могли быть уверены, что найдут сочувствующего слушателя в лице герцогини Бургундской.

Поэтому, когда прибыл Перкин Уорбек, она была готова к встрече.

Она нежно обняла его, затем отстранила на расстояние вытянутой руки, чтобы лучше разглядеть.

— Племянник мой, — сказала она. — Мы часто гадали, что с тобой сталось. Ты так похож на своего отца, что я плачу, глядя на тебя. Я благодарна, что ты пришел ко мне. Скоро ты получишь то, что принадлежит тебе по праву. Ты найдешь здесь друзей, которые только и ждут возможности помочь тебе.

Так при дворе герцогини с Перкином обращались так, словно он и впрямь был её племянником. Он поведал историю своих скитаний после того, как человек, выбранный для его убийства, позволил ему уйти свободным. Он говорил о Фрамптонах, которые приютили его и первыми заставили понять, что он должен что-то предпринять и спасти свою страну от правления Тюдора.

— Так и будет, — твердо сказала герцогиня. — Мы соберем армию. Ты увидишь, что у тебя много помощников.

Она держала его при себе. Всюду, куда бы она ни направлялась, она представляла его как Белую Розу, принца Англии, короля Ричарда IV. Она непрестанно говорила с ним о своем брате короле Эдуарде, о том, как он жил; она рассказывала ему всё, что знала о семье этого короля, и Перкину казалось, что жизнь Ричарда Йоркского для него реальнее, чем жизнь Перкина Уорбека из Турне. Он начал верить, что действительно был в Убежище со своей семьей; он почти мог вспомнить, как его отправили в Тауэр к брату; он видел лицо матери, искаженное горем; он чувствовал её слезы на своем лице, когда она целовала его, передавая тюремщикам.

С Маргаритой он был герцогом Йоркским. Питер Уорбек стал лишь личиной, которую он носил, ожидая момента объявить о себе.

***

Генрих, пристально следивший за событиями, тревожился всё больше и больше.

Он должен был действовать. Бесполезно просить Маргариту Бургундскую прекратить эту нелепую шараду. Она хотела сместить его с трона, он всегда это знал; и что могло подойти ей лучше, чем создать собственную марионетку?

Он мог принести неприятности Фландрии и, вопреки здравому смыслу, решил так и поступить. Он запретил все контакты между Англией и Фландрией и изгнал всех фламандцев из Англии.

Это была ошибка, и она привела жителей Лондона в ярость. Бунтов удалось избежать с большим трудом, но это научило Генриха тому, как легко можно подбить народ на восстание против него, и что любой из этих претендентов, вовсе не имеющих прав на трон, может погубить и его самого, и страну.

— Бессмысленно отмахиваться от этого Перкина, — сказал он своему лорду-камергеру сэру Уильяму Стэнли. — Он опаснее Ламберта Симнела. Легко пренебрежительно говорить о Перкине, как мы говорили о поваренке, который сейчас на кухне, но эти мелкие авантюристы создают проблемы.

— Воистину так, милорд, — ответил Стэнли, — но этот малый — никто, и большинство людей это знают.

— Мой добрый Стэнли, вы приписываете людям слишком много здравого смысла. Есть те, кто поддержит любое дело, каким бы шатким оно ни было, просто потому что находят удовольствие в раздорах. Никогда не знаешь наверняка, откуда ждать беды в следующий раз.

— Сир, вы твердо сидите на троне. Потребуется огромная сила, чтобы сдвинуть вас.

Король улыбнулся Стэнли. Он хотел бы обладать его уверенностью. Добрый Стэнли. Он многим ему обязан и недавно сделал его рыцарем ордена Подвязки. Он сомневался, был бы он там, где сейчас, если бы не Стэнли. Стэнли был в некотором роде членом семьи, ибо его брат женился на графине Ричмонд, став тем самым отчимом Генриха. Именно Стэнли на Босвортском поле покинул Ричарда III и перевел своих людей на сторону Генриха в решающий момент. Можно сказать, он помог посадить Генриха на трон, и Генриху нравилось держать таких людей при себе, поскольку его преследовал страх покушения или восстания тех, кто попытается отнять у него корону.

К ним присоединились Эмпсон и Дадли, которые так хорошо придумывали налоги, коими можно было законно обложить народ, пополняя тем самым казну.

Они улыбались. Они принесли ему добрые вести о крупных суммах, недавно поступивших в казначейство. Но Короля невозможно было вывести из меланхолического настроения.

— Нет смысла копить богатства и создавать процветающую страну, если все наши усилия будут растрачены на войны для подавления претендентов.

— Никто на самом деле не верит, что Перкин Уорбек — герцог Йоркский, — заметил Эмпсон.

— Нам это известно, друг мой, — ответил Генрих, — и моим врагам на континенте это известно не хуже нашего, но им на руку поддерживать его, снабжать тем, что ему нужно, дабы выступить против меня. У меня есть подозрение, что он не лишен друзей и в этой стране.

— Этого не может быть! — вскричал Дадли в ужасе.

— Невозможно! — эхом отозвался Стэнли.

— Я не обладаю вашей доверчивостью, друзья мои, — произнес Король. — Вокруг меня есть определенные люди, в чьей верности я уверен... кто доказал свою преданность... но за этим кругом...

Он с одобрением посмотрел на троих мужчин, которые сочувственно кивнули.

— Мы должны быть начеку, — сказал Стэнли. — Мы усилим бдительность, и позвольте заметить, милорд, что этот ваш замысел относительно принца Генриха станет ответом этим людям на континенте.

— Я тоже так подумал, — сказал Король.

— Мы постараемся, чтобы это не было слишком накладно, — заметил Эмпсон.

— В подобном случае, по моему мнению, не следует создавать впечатление скупости, — возразил Стэнли. — По правде говоря, милорд, я пришел с предложениями касательно турниров, которые непременно должны последовать. И Принцу понадобятся особые наряды.

— Мы обсудим эти вопросы, — сказал Генрих, — и когда примем решение, передадим счета нашим добрым друзьям...

Эмпсон и Дадли склонили головы и, поняв, что их присутствие при обсуждении приготовлений не требуется, испросили позволения удалиться и оставили Короля наедине с его лордом-камергером.

Позже Генрих вновь призвал своих юристов-финансистов, чтобы обсудить стоимость планируемых церемоний, и, когда они просмотрели предполагаемые расходы, снова всплыла тема Перкина Уорбека. Казалось, Король просто не мог надолго оставить её. Она явно занимала все его мысли.

— Чем больше я думаю об этом, тем больше уверяюсь, что среди нас есть враги, — сказал он. — Вполне вероятно, что они планируют помочь Перкину, когда тот попытается высадиться.

Его министры выглядели мрачными.

— Если бы мы могли узнать, кто они...

— Я намерен это сделать, — заявил Король. — Вот почему я расставляю шпионов на каждой дороге, ведущей в Дувр. Я приказал обыскивать всех путников. Таким образом мы сами получим послания, предназначенные для наших врагов.

— Великая задача, сир.

— Мы постоянно сталкиваемся с великими задачами — и эта, так уж вышло, очень важна... для всех нас. Лондонцы уже возмущены прекращением торговли с Фландрией.

И Дадли, и Эмпсон молчали. Они не считали это удачной мерой лишь для того, чтобы досадить Маргарите Бургундской. Сама Англия страдала от потери торговли, чего Король желал меньше всего. Это показывало, как глубоко он страшился этого Перкина Уорбека.

— А ваши шпионы на дороге в Дувр что-нибудь обнаружили?

— Пока нет. Но я надеюсь.

Его надежды оправдались, ибо вскоре шпионы нашли то, что искали. Когда он прочел письма, которые везли из Фландрии для лорда Фицуолтера, он пришел в ужас.

Письма были написаны сэром Робертом Клиффордом, человеком, которого он знал и которому доверился бы. Он был с армией во Франции, бегло говорил на языке и служил переводчиком. Генрих поручился бы за его верность. Страшным ударом стало открытие, что он не знает, с какой стороны ждать врагов.

Клиффорд писал: «Я вступил в контакт с Претендентом. Он так похож на покойного короля Эдуарда IV, что должен быть его сыном. У меня нет никаких сомнений, что человек, которого Генрих Тюдор презрительно именует Перкином Уорбеком, на самом деле Ричард IV».

Далее в письмах сообщалось, что планы вторжения продвигаются. Им необходимо иметь доверенных друзей в Англии, дабы высадившиеся войска знали, где искать поддержки.

Это было хуже, чем опасался Генрих. Переписка раскрывала имена в самых неожиданных кругах. Там был лорд Фицуолтер, человек, которого он сделал стюардом своего двора в первый год правления, а позже — совместным стюардом Англии вместе с Джаспером Тюдором. Он был глубоко уязвлен вероломством такого человека. Чего тот хотел? Больше почестей? Или он искренне верил, что Перкин Уорбек — Ричард Йоркский? Кто мог сказать? Таинственное исчезновение Принцев будет эхом отдаваться в веках. Если бы правда могла быть рассказана... Нет! Правду никогда нельзя рассказывать. Но его заботой в данный момент было привязать к себе друзей и навсегда отсечь врагов.

Сэр Томас Туэйтс, сэр Саймон Маунтфорд... все они предатели. Люди, близкие к нему, люди, которых он считал своими друзьями! И это было не все: в заговоре участвовали три представителя Церкви — причем весьма важных. Сам декан собора Святого Павла, приор Лэнгли, а также провинциал ордена Черных братьев.

Он похолодел от страха и ярости.

Он послал за стражей.

— Арестовать этих людей, — приказал он.

***

Итак, теперь он знал масштаб заговора. Он поступил мудро, перехватив гонцов.

Он постоянно думал о сэре Роберте Клиффорде. Он хорошо знал этого человека, помнил его по дням во Франции. Тот не относился к числу людей, отличающихся храбростью, и Королю пришло в голову, что Роберт Клиффорд может быть ему весьма полезен. Люди, чьи имена открылись, возможно, не имели большого веса. Они не были вождями заговора, и природная подозрительность Генриха заставляла его верить, что могут быть люди, близкие к нему, работающие против него. Именно их он должен попытаться поймать.

Он принял решение. Мог бы он использовать Роберта Клиффорда, чтобы тот работал на него как осведомитель, как двойной агент? Это казалось возможным. Он немедленно отправил во Фландрию одного из своих шпионов под видом купца с инструкциями разыскать Роберта Клиффорда, прощупать его, предложить помилование, предложить деньги, если тот согласится работать на Генриха, а не на этого Претендента, чьи притязания, как он должен знать, столь же ложны, как и у поваренка Ламберта Симнела.

Генрих с нетерпением ждал ответа. Тот пришел быстро. Роберт Клиффорд был готов работать на Генриха Тюдора.

Генрих был доволен. Роберту Клиффорду будет даровано полное прощение — Король дал в этом слово. Когда придет время ему вернуться в Англию, он получит пожалование в пятьсот фунтов; также будет даровано полное прощение его слуге Ричарду Уолтиру, от которого также ожидали службы Королю в деле разоблачения тех, кто действовал против него.

Это был мудрый ход. Теперь Генрих начинал осознавать, как глубоко зашло недовольство в Англии. Он был поражен тем, сколько людей готовы внимать нелепым притязаниям юного Перкина и, более того, тешить себя возможностью предать своего коронованного Короля.