Бремя короны

Коронация

Хотя люди смеялись при мысли о предводителе восстания, ныне работающем судомойщиком на собственной кухне Короля, сам Генрих не относился к этому так легко. Он обсудил дело с молодым человеком, которого недавно сделал одним из членов Тайного совета и к которому чувствовал особое расположение. Это был Эдмунд Дадли, юрист лет двадцати с небольшим, проявлявший черты характера, весьма схожие с королевскими.

Генрих хотел собрать вокруг себя людей по собственному выбору. Ни один король не должен наследовать государственных мужей, ибо те непременно станут сравнивать нынешнего хозяина с предыдущим, а так как ушедшие всегда вырастают в глазах живущих, такие сравнения не в пользу живых.

Ранние годы Генриха сделали его подозрительным и осторожным, и восшествие на престол не ослабило этих черт. Эдмунд Дадли, изучавший право в «Грейс-Инн» и ставший позже шерифом Сассекса, был человеком, с которым он сразу почувствовал духовное родство; к тому же у Дадли был соратник, Ричард Эмпсон, другой юрист, получивший адвокатское образование и уже показавший себя проницательным законником. Именно такие острые умы нужны были Генриху в окружении; и он уже выказал благосклонность им обоим.

И вот теперь, когда они прогуливались к кромке реки в парке его любимого дворца Шин и толковали о восстании Ламберта Симнела, Дадли заметил, что отрезвляет сама мысль о том, скольких людей Линкольн сумел собрать под свои знамена.

— И о чем, по-твоему, это говорит? — спросил Король.

Перехватив взгляд, которым обменялись Дадли и Эмпсон, Генрих понял, что они уже обсуждали этот вопрос между собой.

— Ну же, говори. Правда меня не обидит.

— Сир, — сказал Дадли, — народ одобряет ваш брак и объединение Йорка и Ланкастера, но поговаривают, что Йорк не получает должного.

— Что они имеют в виду?

— Что Ланкастер берет верх.

— Так и должно быть, раз Король — я.

Дадли замешкался, и Эмпсон кивнул ему.

— Милорд, — сказал он, — вы заняли трон, у вас есть наследник в лице принца Артура, вы коронованы как король Англии, но Королева еще не коронована.

— А, — протянул Король. — Вы полагаете, коронация порадует народ?

— Коронации всегда служат источником радости для людей, сир, — ответил Эмпсон. — Вино рекой на улицах... празднества по всей стране... Они любят церемонии. Но мы думали о йоркистах, у которых могут быть причины для недовольства.

Король кивнул, одобрительно глядя на двух своих советников. На них можно положиться: они всегда предложат дельное решение.

— Возможно, пришло время для коронации Королевы, — сказал он. — Её мать — источник раздражения. Я никогда не доверял этой женщине. Говорят, она опутала покойного короля колдовством.

— Она обладает выдающейся красотой, — заметил Дадли. Он снова взглянул на Эмпсона. — И, смею заверить, еще не слишком стара для брака.

Генрих насторожился.

— Уж не думаешь ли ты о короле Шотландии?

— Он как раз лишился своей Королевы.

Генрих улыбнулся одной из своих редких улыбок.

— Нет ничего, чего бы я желал больше, чем отправить мою тещу за границу.

— Это, несомненно, избавит нас от неприятной необходимости держать её под надзором, что является еще одной причиной недовольства йоркистов, — заметил Дадли.

— Я отправлю посла в Шотландию без промедления, — сказал Генрих.

— Возможно, нам следует также уведомить Вдовствующую королеву о сем намерении?

Генрих помолчал.

— Боюсь, она упрямая дама.

— Милорд, несомненно, она весьма благосклонно отнесется к обмену темницы на корону.

— В Бермондси едва ли темница. Клянусь, моя леди теща каждый час напоминает им о своем сане, и обращаются с ней там с величайшим почтением.

— Тем не менее, устроить этот брак без её согласия едва ли удастся.

Генрих согласился, и решение по двум важным вопросам было принято. Елизавету Вудвилл следовало предложить в жены королю Шотландии, а Королеву — короновать.

***

Правда, в Бермондси Елизавету Вудвилл никто не притеснял. У неё были собственные покои и слуги, и, если не считать оторванности от света, она жила словно в своем дворце. Конечно, быть отрезанной от мира утомительно; но не менее досадно, чем при дворе, где постоянное вмешательство матери Короля так раздражало её.

Узнав, что её дочери предстоит коронация, она заметила, что давно пора; а затем огорчилась, что сама не сможет там присутствовать. Это чудовищно. Мать Королевы — и фактически под замком по милости этого выскочки Тюдора!

Если бы только Эдуард был жив. Если бы её прекрасноликие сыновья были с ней! Именно в такие минуты она вспоминала о них и снова гадала, что же сталось с ними в Тауэре. Ей нестерпимо хотелось увидеть маленького внука. Милый Артур. Хотя что за нелепое имя! Разумеется, его следовало назвать Эдуардом. Впрочем, она радовалась, что не Генрихом.

Ей хотелось повидать своих девочек. Не то чтобы у Елизаветы теперь находилось много времени для матери; она была полностью порабощена этими Тюдорами. Разумеется, женщине подобает держаться мужа, но когда этот муж выказывает себя врагом матери, оберегавшей её все эти трудные годы... это жестоко и противоестественно.

В милой Сесилии было больше огня, чем в Елизавете. Ей чудилось, что Сесилия неравнодушна к лорду Джону Уэллсу. Она перехватывала взгляды, которыми они обменивались. В свое время это её несколько тревожило, ибо, хоть Джон Уэллс и был достойным человеком и пользовался благосклонностью Короля, мужем для Сесилии он был неподходящим. Начать с того, что он был вдвое старше её.

Из этого ничего не выйдет. Можно выбросить это из головы. Но она помнила некую дерзость в Сесилии, которой была лишена её старшая сестра.

Она часто задавалась вопросом, почему Генрих до сих пор не подыскал мужа для Сесилии. Одно время она подозревала, что он решил испытать Елизавету, и если та не произведет на свет наследника... или умрет... он попытал бы счастья с Сесилией. Она подозревала Генриха во всевозможных коварных кознях. Можно было не сомневаться: за каждым его поступком кроется умысел.

Один из слуг сообщил, что её желает видеть вельможа, прибывший от имени Короля.

«Ага, — подумала она, — он приехал сообщить, что меня освободят ради коронации. Он понимает, что народ заметит моё отсутствие. Ибо присутствие матери Королевы на таком событии — единственно правильное и подобающее решение».

Вельможу ввели. Он поклонился со всем должным почтением.

— Прошу вас, садитесь, — сказала она. — Вы от Короля?

— Да, миледи. Он желает знать ваше мнение по одному весьма важному делу.

— Почтена, что Король ищет моего мнения, — ответила она с оттенком сарказма.

— Миледи, это касается вас самым непосредственным образом, и вот почему. Король Шотландии недавно овдовел. Он намерен жениться вновь. Король полагает, что, если вы будете не против, можно начать переговоры о заключении союза.

— Между мной и королем Шотландии? Да ведь он вдвое моложе меня!

— Всегда говорят, миледи, что вы выглядите вдвое моложе своих лет.

Ей было приятно. Она ничего не могла с собой поделать. Сама она о замужестве не помышляла. От мужчин она никогда не хотела ничего, кроме власти. Именно поэтому её брак с Эдуардом был столь успешен. Она никогда не выказывала ревности к его бесчисленным любовницам; никогда не пыталась ограничивать его утехи с ними; по этой причине он любил её и восхищался ею, а ей удавалось сохранять над ним власть. Но король Шотландии! Что ж, снова стать королевой... правящей королевой — это весомый довод. И сменить это... ну, скажем так, убежище... на дворцы и замки. Мысль была довольно приятная.

— Вижу, эта идея вам не противна, миледи.

— Подобные брачные предложения часто ничем не заканчиваются, — заметила она. — Моя дочь должна была выйти замуж в Шотландию. Как странно, что теперь это предложение делают мне.

— Король уверен, что Яков Шотландский будет в восторге от такой перспективы.

— Посмотрим, — произнесла Вдовствующая королева и милостиво кивнула, давая понять, что аудиенция окончена.

Ей хотелось побыть одной и обдумать предложение. Она ведь ничем себя не связала. Она всегда может отказаться от этой затеи, если пожелает. В данный момент это придавало жизни некую остроту. Королева Шотландии! Ей было забавно представить, сколько хлопот она могла бы доставить королю Англии, окажись она в этом положении.

***

Королева Елизавета въезжала в Лондон вместе с сестрами, Сесилией и Анной. Все они были взволнованы, ведь Елизавету вот-вот должны были короновать.

— Королева — не настоящая королева, пока не коронована, — сказала Анна. — Теперь ты станешь настоящей королевой, Елизавета.

— Интересно, почему с этим так долго тянули, — добавила Сесилия.

— У Короля свои причины, — безмятежно ответила Королева.

«Вот ответ, которому научила её свекровь, — подумала Сесилия, — и он применяется всякий раз, когда поведение Короля вызывает вопросы. После замужества Елизавета стала тенью Короля и его матери. Я никогда не позволю, чтобы такое случилось со мной».

Нет, уж конечно не позволит. Она думала о Джоне Уэллсе. Она знала, что он значительно старше её, но ей было все равно. В его обществе она чувствувала душевный подъем и в то же время умиротворение; она ощущала довольство жизнью и огромное желание быть рядом с ним. Была ли это любовь? Она верила, что да. Она открыла ему свои чувства, и он ответил взаимностью. Более того, с ней он чувствовал то же умиротворение.

Она знала, что он — тот муж, которого она хочет. Мать часто говорила, что Король скоро выдаст её замуж, и она не удивится, если Сесилии в скором времени навяжут какой-нибудь союз, который Король сочтет выгодным для себя. «Я не соглашусь, — думала Сесилия. — Елизавета вышла за него. Этого достаточно. Елизавета не против быть замужем за ним. Она готова согласиться, что всё, что он делает, — правильно. И ладно; она исполнила семейный долг перед ним. Я выйду за того, за кого пожелаю».

Она содрогнулась при мысли, что сейчас могла бы находиться за много миль от Джона Уэллса. Она могла бы быть в Шотландии, ведь когда-то её хотели выдать за маленького принца Якова Шотландского. И вот теперь прошел слух, что её мать предлагают отцу того самого маленького принца. «Нами перебрасываются, словно тюками с товаром, не думая о наших чувствах, — думала она. — Мы не важны... Что ж, некоторые из нас. Они узнают, что принцесса Сесилия — совсем другая».

Сперва они должны были остановиться в Госпитале Святой Марии в Бишопсгейте, откуда, как сказала им Королева, они будут наблюдать за въездом Короля в столицу.

— Это будет триумфальное шествие, — сказала Анна, — ведь Король победил мальчика-судомойщика. Как думаешь, Елизавета, мы его когда-нибудь увидим? Я бы очень хотела на него взглянуть.

— Вряд ли, — ответила Королева. — А если и увидишь, то обнаружишь, что он выглядит точь-в-точь как любой другой маленький поваренок.

— Думаю, он должен выглядеть несколько иначе, — возразила Сесилия. — В конце концов, в нем должно было быть что-то особенное, раз они решили использовать его в своих целях.

— Давайте не будем обсуждать этого глупого мальчишку, — сказала Королева. — Мне всё это крайне неприятно. Король выказал ему свое презрение, и разве не было с его стороны благородством отпустить его на свободу?

Сесилия промолчала. Она думала: «Я выйду за Джона. Что тогда скажет Король? Что бы он ни сказал, Елизавета скажет мне, что он прав. А мне будет все равно, даже если нас изгонят. Уверена, Джону тоже».

— После коронации, — сказала Елизавета, — я буду чаще находиться в обществе Короля.

— Став достойной этого благодаря коронации, — добавила Сесилия. — И все же ты дочь Короля, тогда как он...

— Он происходит от великих королей Артура и Кадвалладра. Не забывай об этом.

«Милая Елизавета, — подумала Сесилия. — Она словно в тумане. И клянусь, вовсе не от любви к Королю. А от любви к покою. От желания, чтобы вокруг всё шло гладко. Этого вполне достаточно, когда у тебя есть всё, чего хочешь. Возможно, и я стану такой, когда выйду замуж за Джона».

— Я слышала шепотки, — говорила Анна, — что к дому Йорков относятся не с тем же почтением, что к дому Ланкастеров.

— Тебе не следует слушать шепотки, — сказала ей Королева.

Жители Лондона всё громче приветствовали Елизавету. Она представляла собой очаровательное зрелище верхом рядом с двумя сестрами, такими же хорошенькими, как и она сама, и приветственные крики не смолкали. Королева поразительно походила на своего покойного отца. Ее длинные золотистые волосы рассыпались по плечам, что выгодно подчеркивало их красоту; овальное лицо было чуть полноватым, что в сочетании с бело-розовой кожей придавало ей вид цветущего здоровья; лоб был высоким, как у отца; и если она не была столь же красива, как ее мать, то была лишена высокомерия Елизаветы Вудвилл, а ее мягкая, скорее застенчивая улыбка привлекала людей. В ней было больше тепла, чем ее муж когда-либо мог им явить. По правде говоря, народ был доволен Елизаветой Йоркской. «Да здравствует Королева!» — кричали они.

Им нравились и ее сестры — обе красавицы, с такими же высокими лбами и длинными струящимися золотыми волосами. Их любимый король Эдуард и впрямь передал свою привлекательность потомству. Оставалось надеяться, что дети этой благородной леди пойдут в ее родню, а не в породу Тюдора.

Не то чтобы они были против своего Короля. Вовсе нет. Он казался сильным, а они знали, что стране нужен сильный король. Он подавил это злосчастное восстание Ламберта Симнела и позабавил их, сделав предводителя мятежа судомойщиком на своей кухне. По сути, эта история вызывала смех всякий раз, когда о ней упоминали. Просто им больше нравилась румяная красота Йорков, нежели суровость Ланкастеров. И это было великое событие. Коронация их Королевы.

Сидя у окна Госпиталя Святой Марии, Королева с двумя сестрами наблюдала за въездом Короля в город. Он прибыл как победитель в битве при Стоуке, где уничтожил мятежников, и его триумфальное шествие по столице должно было сказать народу, что они могут надеяться на мир в его правление. Он будет сильным правителем; он положит конец войнам; и хотя эта последняя стычка была жалкой попыткой нарушить мир, он быстро подавил ее. Более того, он не жаждал мести. Он будет сильным, но милосердным королем; они поймут это, вспомнив, как он поступил с Ламбертом Симнелом.

— Печально, что нашей матушки здесь нет, — прошептала Анна. — Интересно, о чем она думает в Бермондси.

— Что сглупила, замыслив заговор против Короля, не сомневаюсь, — сказала Елизавета.

Сесилия подумала: «Она больше не похожа на нашу сестру. Она стала всего лишь женой Короля. Им никогда не вылепить из меня того же, что из нее. Я буду поступать так, как мне угодно. Я выйду за Джона».

— Король отобрал у нее поместья, — сказала она. — Она будет так печальна, ведь они много для нее значили. А ведь лордства и маноры были пожалованы ей только в прошлом году.

Анна тихо пробормотала:

— Уолтем, Магна, Бадью, Мэшбери...

— Данмоу, Ли и Фарнхэм, — закончила Сесилия. — Помню, как она ликовала, когда их пожаловали ей. Она повторяла их названия снова и снова, словно заучивая наизусть... как и мы.

— С ее стороны было очень неразумно принимать того священника, — сурово сказала Королева. — Король скрепя сердце решил, что ей нужно преподать урок.

— Я почти готова поверить, — сказала Сесилия, — что там сидит графиня Ричмонд, а не наша сестра.

Королева нетерпеливо пожала плечами. Приближалось время прибытия Короля, и она уже слышала шум на улицах неподалеку.

Король въехал в Бишопсгейт и, поравнявшись с Госпиталем Святой Марии, остановился и взглянул на окно, где сидела Королева с сестрами.

Он одарил Елизавету одной из своих редких улыбок, и она ответила ему взглядом, полным искренней любви, что привело толпу в восторг. Он мог быть уверен: Елизавета сделает именно то, чего от нее ждут.

Толпа ревела, выражая одобрение. Генрих ответил на приветствия и двинулся дальше.

Он думал, что Эмпсон и Дадли были правы. Коронация Королевы — это то, чего хотел народ. Теперь они это получат. Более того, если ему удастся устроить этот брак Елизаветы Вудвилл с королем Шотландии, он избавится от этой несносной женщины.

***

Король проводил Королеву в Гринвичский дворец, оставив ее там, а сам вернулся в Лондонский Тауэр. Согласно традиции, она должна прибыть в столицу на церемонию коронации без него, а он должен находиться в Лондонском Тауэре, ожидая, чтобы приветствовать ее по прибытии.

Она должна была проплыть по реке с величайшей пышностью, какую только можно придумать. Это повлечет расходы, как сказал Эмпсон, который, не меньше Короля, оплакивал траты; но бывали случаи, когда правилами экономии следовало поступиться и выложить разумные суммы, если трата денег принесет желаемый результат.

Стоял туманный ноябрьский день, когда Королева покинула Гринвич, но погода, казалось, никого не волновала. Люди были полны решимости повеселиться и принялись за дело с удовольствием, ибо здесь была их прекрасная Королева в центре одного из тех красочных зрелищ, к которым они привыкли в правление несравненного монарха короля Эдуарда IV.

Елизавета восседала в своей барке с сестрами и фрейлинами; в тот день на реке были суда всех мастей; к тому же люди толпились на берегах, чтобы наблюдать за ходом процессии, плывущей по Темзе. Все городские гильдии вывели свои барки на реку, но особую радость Королеве доставило присутствие студентов «Линкольнс-Инн» на Барке Холостяков, ибо они решили оказать честь дому Тюдоров, и Елизавета понимала, как это порадует Короля. Ему всегда льстили подобные жесты, хотя он и не подавал виду. Но случались редкие моменты, когда народ казался действительно рад приветствовать Тюдора; и именно это делали сейчас Холостяки, ибо они воздвигли на своей барке красного дракона, на боку которого была надпись, гласящая, что это Красный Дракон Кадвалладра. Генрих, конечно же, гордился своим происхождением от Кадвалладра, так что это могло быть истолковано лишь как особая дань уважения ему. Народ по достоинству оценил дракона и ревел от восторга, когда из его пасти вырывался огонь и падал в реку. Более того, когда Барка Холостяков проплывала рядом с баркой Королевы, несколько студентов бренчали на лютнях, а другие пели песни Уэльса.

— Король увидит это, когда мы приблизимся к Тауэру, — сказала Королева Сесилии. — Это приведет его в доброе расположение духа.

— Он и так должен быть в нем, — заметила Анна. — Ему должно быть приятно, ведь наконец-то состоится коронация его Королевы.

«Бедняжка Анна немного расстроена, потому что нашей матушки здесь нет», — подумала Елизавета. — «Но она была бы здесь, если бы не разгневала Короля встречей с тем глупым священником. Графиня права, она и впрямь слишком много вмешивается. И это делает нас всех несчастными, потому что она, по сути, под замком. Будет лучше для всех, если этот шотландский брак состоится».

Но ей было немного грустно при мысли о том, что, возможно, придется попрощаться с матерью. Их семья всегда была дружной, и трудно было постоянно помнить о том, что она не должна позволять матери руководить собой, когда для этого есть превосходная графиня.

Ей нельзя предаваться грустным мыслям в день своей коронации, поэтому нужно помнить: если её мать оказалась в нынешнем положении, то лишь по собственной вине.

Вот уже показались серые стены Тауэра. Скоро ее встретит Король. Она заночует в Тауэре, а оттуда отправится в Вестминстер на церемонию коронации.

Сестры были с ней, когда её облачали в наряды для путешествия из Тауэра в Вестминстерский дворец, где ей предстояло провести ночь, чтобы на следующий день отправиться в аббатство.

Она была прекрасна и удивительно похожа на мать в этом же возрасте, разве что в ней было смирение, которым Елизавета Вудвилл никогда не обладала, даже до того, как взошла на трон.

На улицах уже собирались толпы. Жители Лондона жаждали увидеть её. Они ворчали, полагая, что, хотя она и Королева, Король намеренно скрывает её от народа. Но, похоже, они ошибались. Она забеременела сразу после свадьбы, а дамы часто не желают показываться на людях в таком положении, и это тем более верно для столь скромной особы, каковой, очевидно, была Королева. С тех пор как родился маленький Артур, прошло совсем немного времени, и теперь она вышла в свет. Отныне они будут часто видеть её с Королем; сегодня они будут наблюдать процессию к Вестминстерскому дворцу, а на следующий день — саму коронацию.

И вот она предстала перед ними в платье из белой золотой парчи и мантии из той же материи, отороченной королевским горностаем; ее прекрасные золотистые волосы были собраны в золотую сетку, а чело украшал простой золотой венец.

Пусть у неё и не было безупречных черт лица матери, зато в ней была теплота, которой не доставало той высокомерной леди. К тому же ей удавалось одновременно напоминать и своего царственного отца, и этого было достаточно, чтобы народ полюбил её.

Когда она покидала Тауэр, шлейф её несла сестра Сесилия, которая, как поговаривали, была даже красивее Королевы; она, безусловно, обладала той же золотистой внешностью и великолепными длинными струящимися волосами. Рядом с Королевой шел дядя Короля, Джаспер Тюдор, которого Генрих назначил Великим стюардом, так сильно он желал оказать ему честь; здесь же был лорд Стэнли, муж свекрови Королевы, ныне пожалованный титулом графа Дерби, чей брат, сэр Уильям Стэнли, сыграл решающую роль в битве при Босворте, переметнувшись на другую сторону в самый ответственный миг. Поступок не слишком благородный, но он принес мир, а именно мира жители Лондона жаждали сейчас больше всего на свете.

Может, здесь и было много убежденных ланкастерцев, но и Йорк был представлен тоже. Король не был настолько глуп, чтобы оставить их в стороне; там присутствовала даже герцогиня Саффолк, что служило доказательством милосердия Короля, ибо именно её сын, Джон де ла Поль, граф Линкольн, пытался посадить на трон Ламберта Симнела и был убит при Стоуке.

Остаток пути Королева должна была проделать в носилках, которые подали вперед. Она сидела в них под балдахином, который несли четыре рыцаря Бани, недавно посвященные Генрихом, и улыбалась людям, проезжая по улицам.

Елизавету утешало то, как тепло принимал её народ. Люди вывесили из окон яркие ткани; они наклонялись, чтобы бросать на её пути листья и душистые травы; и время от времени процессия останавливалась, пока хоры детей выходили вперед, чтобы воспеть ей хвалу.

Это было очень приятно; и, уставшая, но окрыленная, она достигла Вестминстерского дворца.

Там она могла провести спокойную ночь, готовясь к завтрашнему испытанию.

***

Сесилия была с ней, когда её одевали.

— Ты выглядишь очень величественно, — сказала она. — Больше не похожа на нашу сестру.

— Под этими роскошными одеждами я всё та же, Сесилия.

«Не совсем, — подумала Сесилия. — Теперь ты жена Короля».

Помнит ли еще Елизавета те тоскливые дни в Убежище, когда Ричард захватил корону, когда они не знали, что принесет им завтрашний день? Забыла ли она, как даже их отцу приходилось сражаться, чтобы удержать корону... и что сражался он всегда против Ланкастеров? Теперь она одна из них. Конечно, так должно было случиться, и брак между двумя домами лучше войны. Но казалось, Елизавета перешла на другую сторону. По правде говоря, она не видела никакой другой точки зрения, кроме королевской. Было ли это как-то связано с таинством брачного ложа?

«Я узнаю, — сказала себе Сесилия. — И я выйду за Джона... тайно, разумеется, ибо объявить о моих намерениях открыто означало бы наверняка их разрушить».

Как красива была Елизавета в платье из пурпурного бархата, отороченном горностаем, с великолепными распущенными волосами, струящимися из-под золотого венца, усыпанного жемчугом и разноцветными камнями, который возложили ей на голову.

«Она выглядит такой безмятежной, — подумала Сесилия, — словно коронации для неё — дело привычное. У неё теперь нет своей воли, только воля мужа и свекрови. Они решили, что она должна делать, и Елизавета кротко исполняет это. Возможно, это счастливое состояние. Елизавета, безусловно, выглядит счастливой. Думает ли она о чем-нибудь, кроме как угодить мужу, покоряясь его объятиям, чтобы исполнить свой долг и производить на свет одного ребенка за другим — ибо так оно и будет, в этом Сесилия была уверена».

Они вошли в Вестминстер-холл, чтобы дождаться момента, когда процессия двинется в аббатство. Путь от Холла до аббатства был устлан полосатой тканью, которую народ считал своей законной добычей, ибо после того, как по ней проходила Королева, они имели право отрезать куски себе на память.

Люди так жаждали заполучить лоскуты материи, что не успела Королева со свитой, несущей шлейф, пройти по ней, как они ринулись вперед и принялись резать ткань. Дамы, следовавшие позади, пришли в ужас, оказавшись в окружении беснующейся толпы, где люди кричали, бранились и даже топтали тех, кто упал под ноги. К счастью, некоторые лорды, увидев происходящее, бросились спасать дам, и успели как раз вовремя.

Сесилия, шедшая впереди вместе с Королевой, оглянулась и к своему ужасу увидела, что творится. Елизавета поняла, что происходит нечто неладное, но безмятежно продолжала путь. Ничто не должно омрачить этот день. Король ожидал, что она сыграет свою роль как истинная королева.

Сесилия была глубоко встревожена; она знала, что никогда не забудет этот краткий миг, когда люди набросились на ткань, словно стая диких зверей.

Вся материя исчезла в мгновение ока, а тех, кто пострадал в свалке, пришлось уносить как можно незаметнее, пока в аббатстве продолжалась церемония. Король с матерью наблюдали за действом из закрытой ложи, расположенной между алтарем и кафедрой. Он заявил, что желает видеть церемонию, но ни в коем случае не хочет отвлекать внимание от Королевы.

Так была коронована королевой Англии Елизавета Йоркская, и так, по словам многих, дома Йорков и Ланкастеров соединились навеки.

Затем общество вернулось в Вестминстер-холл, где должен был состояться банкет. Король и его мать не сели за стол с Королевой, но, как и в аббатстве, наблюдали за происходящим из закрытой ложи.

Это, подумала Сесилия, уже чересчур. Подразумевалось ли, что люди будут настолько подавлены его присутствием, что забудут о Королеве? Вряд ли. На самом деле казалось очевидным, что, хотя Короля и приняли, популярность Королевы была выше. Возможно, именно поэтому он пожелал скрыться.

С Королем никогда нельзя быть уверенным.

Она утвердилась в мысли, что должна выйти замуж за Джона, прежде чем Король узнает об этом, ибо кто знает, к каким коварным методам он прибегнет, чтобы помешать этому, если узнает заранее.

***

Она убедила Джона, что если они хотят пожениться, то должны сделать это втайне.

— Не думаю, что я представляю такой уж большой интерес для Короля теперь, когда сестра родила ему сына, — настаивала она.

Лорд Уэллс был глубоко влюблен в юную принцессу и несколько удивлен, что она испытывает к нему те же чувства. Он был уже не молод, но Сесилия была девушкой серьезной и твердо решила сама выбрать себе мужа.

Король благоволил ему, поскольку его семья всегда ревностно поддерживала дело Ланкастеров. Его отец погиб с армией Ланкастеров при Таутоне, и в то время его поместья были конфискованы Эдуардом. Старший брат Джона, Ричард, был убит во время восстания Уорика, оставив Джона наследником поместий, если бы их вернули. Эдуард славился снисходительностью к врагам, и Джон каким-то образом вошел в милость в мирные годы. Он присутствовал на коронации Ричарда III, но никогда не жаловал этого монарха и был твердым сторонником Генриха, ибо имел родственные связи с графиней Ричмонд.

Генрих не забыл его заслуг, взойдя на престол, и пожаловал ему два замка и даровал несколько маноров; более того, семейные владения были ему возвращены; он получил титул виконта, и Король явно доверял ему.

По этой причине он полагал, что Генрих, возможно, не станет слишком сильно хмуриться на этот брак, когда тот уже свершится, хотя, как говорила Сесилия, если бы они испросили дозволения, то, скорее всего, получили бы отказ, и тогда о браке не могло бы быть и речи.

Так Сесилия и он поженились тайно и предались радости быть вместе; но, разумеется, брак не мог оставаться секретом, и Сесилия решила, что расскажет сестре и попросит её передать новость Королю.

Елизавета пребывала в очень счастливом расположении духа. Коронация прошла с большим успехом; она нашла Короля менее грозным, чем он казался поначалу. Казалось, он начинает проникаться к ней нежностью. Она обожала своего маленького Артура, хотя видела его очень редко; она меньше беспокоилась о матери теперь, когда той предложили партию, и вокруг неё царила атмосфера мира и безмятежности.

К ней пришла Сесилия. В ней произошла перемена. Она казалась очень счастливой чем-то, и в то же время немного встревоженной.

— Я хотела поговорить с тобой... как с сестрой, — сказала она.

— Дорогая Сесилия, — ответила Королева, — разве я не всегда тебе добрая сестра?

— Ты выглядишь очень счастливой сегодня.

— Так и есть. Генрих остался так доволен коронацией... не считая тех людей, которых задавили насмерть.

— Подумать только, рисковать жизнью ради куска ткани!

— Полагаю, для них это значило нечто большее. Сесилия, Генрих был так щедр ко мне. Он пожаловал мне семь лордств и маноров.

— Семь. Да ведь именно семь он забрал у нашей матушки.

— Наша матушка утратила право...

— Знаю. Знаю.

Сесилия пристально посмотрела на сестру.

— Он отдал тебе Уолтем... так ведь?

Елизавета кивнула.

— Уолтем, Магна, Бадью, Мэшбери. Данмоу, Ли и Фарнхэм.

Сесилия рассмеялась.

— Он отдал тебе те, что забрал у нашей матери.

— А почему бы и нет? Они были свободны.

— Никаких причин. Но всё это так ловко. И остается в семье.

— Думаю, это очень мило со стороны Короля.

— Забрать их у нашей матери?

— Нашей матери повезло. Её могли обвинить в измене. Я считаю, он был весьма щедр... к нам обеим.

Сесилия подумала: «Осторожнее. Не отталкивай её. Тебе нужна её помощь».

— Елизавета, — сказала она. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала.

Елизавета улыбнулась. «Она и правда милое и великодушное создание, — подумала Сесилия. — Мне следует помнить об этом, когда я её критикую».

— Если это возможно... — начала Сесилия.

— Говори.

— Я... хочу, чтобы ты поговорила с Королем от моего имени.

В прелестных глазах зажглись огоньки тревоги; в них уже не было прежней безмятежности.

— О, сестра, что ты натворила?

— Я вышла замуж.

— Сесилия!

— Да, ты вправе выглядеть потрясенной. Я была полна решимости выйти за того, кого хочу, и я это сделала.

— Но...

— Знаю, как сестра Королевы... невестка Короля... я должна была получить его согласие. Что ж, у меня его не было, Елизавета.

— Но почему?..

— Справедливый вопрос. По той простой причине, что я боялась: если мы попросим согласия, нам его не дадут.

— Кто это?

— Лорд Уэллс.

Елизавета выглядела слегка успокоенной.

— Король о нем хорошего мнения.

— И так и должно быть. Его семья годами твердо поддерживала Ланкастеров. Елизавета, пожалуйста, поговоришь с Королем за меня? Замолвишь за нас словечко? Скажи ему, что мы любим друг друга, что никто другой нам не нужен, и что он должен одобрить то, что мы сделали.

Елизавете стало не по себе. Королю это не понравится, и именно ей придется сообщить ему об этом. Как Сесилия могла? Почему она не подождала? Она всегда была так тверда в своих суждениях; сдвинуть её с места было невозможно — по крайней мере, для Елизаветы.

Елизавета жалела сестру. Она любила свою семью. Они были очень дружны. В глубине души она тревожилась о матери. Она горячо желала, чтобы люди жили в мире друг с другом и не совершали поступков, служащих источником раздражения для других. Ей приходилось скрывать свои тревоги о матери... а теперь вот Сесилия. Она не знала, как Король поступит в этом деле. Она боялась разгневать его — хотя никогда не видела его в гневе. Она помнила неистовые вспышки ярости отца. Они случались нечасто и быстро проходили, но в нем было с лихвой того, что называли старым нравом Плантагенетов. В Генрихе этого не было. Он всегда был спокоен, почти холоден. Ей часто казалось, что он тщательно обдумывает каждое слово, прежде чем произнести его.

Она не была уверена, как он относится к Сесилии. У неё было ощущение, что он не горит желанием выдавать её замуж. Он ни разу не заговаривал о муже для неё с момента их собственной свадьбы; и она замечала, что для Сесилии никогда не было особого места на торжествах.

Сесилия смотрела на неё с тревогой. Елизавета понимала, что придется идти с этим делом к Королю, и будет лучше, если он узнает всё спокойно от неё, а не из какого-либо другого источника, ибо долго хранить такое в тайне будет непросто.

— Я скажу ему, Сесилия, — произнесла она.

Сесилия взяла её за руку и серьезно посмотрела на неё.

— И ты объяснишь, что мы любим друг друга... что Джон хотел просить Короля, но я не позволила. Это я подумала, что если мы сначала поженимся, нас уже поздно будет останавливать.

— Я скажу ему это, Сесилия. Я попытаюсь объяснить.

— Спасибо, сестра.

Сесилия поцеловала Королеву в лоб.

Она сказала:

— Словно мы снова маленькие. Мы с тобой всегда были добрыми друзьями, Елизавета. Помнишь... как мы считали остальных такими малышами? — Елизавета кивнула. — А теперь ты Королева. Странно, но мы всегда думали, что Эдуард...

Елизавета вздрогнула. Было глупо упоминать их юных братьев сейчас. Пожалуй, в любое время. Никто не хотел думать о них теперь. Их исчезновение должно оставаться тайной. Попытка разгадать её могла бы выявить улики, которые определенные люди сочли бы неудобными.

Сесилия продолжила:

— Я знаю, Король выслушает тебя. Уверена, он должен нежно любить тебя.

— Любит, — твердо сказала Елизавета.

В другое время Сесилия могла бы сказать, что он любит тот союз, который им удалось заключить между двумя домами, но не сейчас. Сейчас было не время.

***

Казалось, только в опочивальне Королева могла остаться наедине с Королем.

Фрейлины Елизаветы удалились. Она была в длинной белой ночной сорочке, золотые волосы заплетены в две длинные косы, что придавало ей детский вид. Скоро войдет Король, и она готовилась к тому, что скажет ему.

Когда он вошел, на его бледном лице играла та несколько натянутая улыбка. Он всегда был мягок и добр; ей казалось, что он благодарен за удачу, сделавшую его Королем, но всегда настороже, как бы кто не отнял у него корону. Он был привязан к ней. В редкие моменты откровения с самой собой она гадала, насколько глубока его привязанность, и не относится ли она к тому, что она олицетворяет, а не к ней самой.

Она ничего не просила для себя. Ей не нужны были ни драгоценности, ни пышные зрелища. Более того, она знала, что Генрих никогда бы их не дал. Он объяснил ей, что казна находится в плачевном состоянии. Её отец был расточителен, но благодаря пансиону, который он несколько лет получал от короля Франции, страна процветала. Но выплата пансиона прекратилась еще до его смерти. За его кончиной последовали смутные времена; бесконечные волнения, завершившиеся битвой при Босворте, разорили страну. Он был полон решимости искоренить расточительность, и ей бы и в голову не пришло просить о ненужной роскоши.

Но ей хотелось бы попросить вернуть мать ко двору, хотя она и признавала, что это невозможно, ведь её мать действительно совершила государственную измену.

А теперь еще это дело с замужеством Сесилии.

Он подошел к ней с улыбкой. Сейчас он поведет её к ложу, и они предпримут новые попытки зачать еще одного ребенка. Таков был ритуал, когда они оставались наедине. Она полагала, что Генрих любит это действо не больше, чем она сама, ибо оба чувствовали некое облегчение, когда всё заканчивалось, хотя оно и приносило чувство исполненного долга, за которым, как они надеялись, последует награда и некоторая передышка. Порой она вспоминала отца и всех его любовниц. Как же он, должно быть, отличался от Генриха!

— Генрих, — сказала она, — я должна тебе кое-что сообщить. Надеюсь, это тебя не рассердит.

Он встревожился. Она скорее почувствовала это, чем увидела. Он никогда не выказывал своих чувств, но она знала, что заставила его беспокоиться.

Она быстро добавила:

— Дело в моей сестре, Сесилии. Боюсь, она поступила весьма глупо.

— Как именно? — спросил он.

— Она вышла замуж.

Он выглядел озадаченным. Но она не могла понять, сердится он или нет.

— За лорда Уэллса, — поспешно уточнила она.

Он молчал несколько секунд. Сесилия замужем за Уэллсом! Он вовсе не был расстроен. Он присматривал за Сесилией. У него была мысль, что, возможно, ему придется поставить её на место Елизаветы. Он был человеком, просчитывающим все возможности. Жизнь заставила его поступать так в прошлом, а привычка, однажды сформировавшись, обычно оставалась с ним. Более того, сейчас это было так же необходимо, как и всегда. Он представлял себе, как Елизавета умирает родами, как многие женщины, и, возможно, дитя вместе с ней. Тогда не осталось бы иного выбора, кроме брака с сестрой Елизаветы, Сесилией. Сесилия подходила. Остальные были слишком молоды. Поэтому он держал Сесилию в тени. Он позаботился о том, чтобы её не предлагали на брачном рынке. Он смотрел на нее как на запасной вариант. А теперь... она вышла за Джона Уэллса.

Уэллс происходил из семьи, всегда сохранявшей верность ему. Ему нравился Джон Уэллс.

— Ты молчишь, — сказала Елизавета, со страхом глядя на него.

— Я застигнут врасплох.

— Конечно, с их стороны это было очень дурно.

— Но, полагаю, естественно. Мы привыкли считать Сесилию ребенком. Она показала нам, что это не так.

— О Генрих... ты?..

Он ответил:

— Что сделано, то сделано.

Он думал: «Теперь я в безопасности. У меня есть Артур. Пока у меня есть наследник, наполовину Йорк, наполовину Ланкастер, всё хорошо. Жаль, что Артур не такой крепкий. Впрочем, нет смысла думать о Сесилии сейчас. Есть Анна... Пока еще очень юна. Но Елизавета всё еще здесь... и она сильна...»

Он всегда держал свои чувства под жестким контролем, и эта привычка никогда его не подводила. Ему всегда требовалось время подумать: что лучше для Генриха Тюдора? что безопасно для Генриха Тюдора? — пока его быстрый проницательный ум искал ответ. Он верил, что достиг нынешних высот именно благодаря этому.

И он произнес:

— Почему ты дрожишь, Елизавета? Не нужно бояться. Ты ведь не боишься меня, правда?

Она опустила глаза. Она не могла солгать в открытую.

— Не бойся. Ты правильно сделала, что рассказала мне. Мне бы не понравилось услышать это от кого-то другого. Но дело сделано. Я доверяю Джону Уэллсу. Он всегда верно служил нам. Возможно, я скажу ему, что он несколько поторопился. Ты можешь передать это сестре. Ну что ж, пожелаем им счастья и плодовитого брака, а?..

— Ты так добр, — сказала она со слезами на глазах. — Я никогда не забуду того мальчика-судомойщика... а теперь и Сесилия.

— Лорд и леди Уэллс вряд ли обрадовались бы сравнению с Ламбертом Симнелом, дорогая. А теперь... идем в постель.