Бремя короны

Принц и совесть

Несколько дней спустя произошло еще одно важное событие. Это был отъезд принцессы Маргариты — ныне именуемой королевой Шотландии. В тот чудесный июньский день кавалькада выступила из Ричмондского дворца, и рядом с Маргаритой ехал Король. Народ стекался на улицы, чтобы приветствовать хорошенькую Принцессу, прощавшуюся со своей страной.

Она и впрямь была очаровательна, одетая в зеленый бархат и восседающая на белом иноходце, и свита ее была великолепна. Это был один из тех случаев, когда Дадли и Эмпсон убедили Короля, что скупиться на снаряжение Принцессы было бы ложной экономией. Им следовало помнить, что это политическое событие, и шотландцы должны осознать, что Король Англии — пусть его и называют скрягой — на самом деле весьма богат.

Маргарита наслаждалась великолепием. Если она и испытывала некоторую тревогу перед встречей с будущим мужем, то забыла о ней в радости момента. У нее был паланкин, крытый золотом, отделанный шелком и золотой бахромой и расшитый гербами Англии; а люди, несшие паланкин, были одеты в новые особые ливреи зеленого и черного цветов. У нее была повозка, обитая медвежьими шкурами, а сбруя лошадей и попоны были сделаны из черного и малинового бархата. Лорды, рыцари и дамы сопровождали ее, все в роскошных нарядах.

Принц Генрих сопровождал процессию до Колли-Уэстона, где они с отцом должны были попрощаться с Маргаритой, погостив несколько дней в доме Маргарет, графини Ричмонд, которая покинула Двор немного заранее, чтобы встретить их в своем поместье по прибытии.

Принцесса Маргарита была рада присутствию брата: пусть видит все великолепие ее снаряжения и понимает, что он не единственный важный член семьи.

Ей было забавно наблюдать его зависть. Но потом, конечно, он вспомнит, что его ждут куда более пышные торжества; и как только он станет королем — а это будет означать, что он вырвется из-под сдерживающей руки отца, — деньги, так тщательно сберегаемые их отцом, будут, несомненно, потрачены безрассудно.

Но она обнаружила, что времени злорадствовать над завистью Генриха почти нет; в данный момент она была в центре событий и должна была наслаждаться каждой минутой.

В Колли-Уэстоне, в Нортгемптоншире, бабушка ждала, чтобы принять гостей. Она обняла сына с тем чувством, которого ни один из них не выказывал никому другому. Затем Графиня повернулась к внучке, и в ее глазах читалась гордость, когда она смотрела на прекрасную девушку.

Она поздравляла себя с тем, что Тюдоры теперь сильны. Ей хотелось бы, чтобы Король отбросил свою неуверенность. Никто не может выступить против них. У них прекрасный принц Уэльский. Жаль, что у них нет другого мальчика на всякий случай, но казалось нелепым воображать, что с Генрихом может что-то случиться. Что ж, Король должен скоро жениться, и если у него будет еще один сын...

Но сейчас дело касалось Маргариты; и было весьма отрадно, что она отправляется в Шотландию, ибо этот союз должен обеспечить мир на Границе.

В назначенный час Маргарита простилась с семьей. Король дал ей свое благословение и предупредил, чтобы она проявляла величайшую осторожность в поведении при Дворе мужа. Она должна всегда помнить, что она дочь своего отца, и ее долг — предотвращать любые неприятности, способные нанести ему ущерб.

Маргарита, прослезившаяся при расставании, тем не менее жаждала освободиться от ограничений; она пообещала, что будет помнить слова отца и что он может положиться на нее: она сделает все возможное ради его блага.

Путешествие по Англии пьянило. Повсюду ее встречали с любовью и восхищением. Она улыбалась, махала рукой и, когда могла, говорила с людьми; она упивалась роскошными нарядами, предоставленными ей, и задерживалась так долго, как только возможно, ибо не спешила заканчивать это триумфальное шествие. Люди любили ее, и она любила людей; их восхищение заставляло ее глаза сиять, а на щеках играл яркий румянец, делая ее прекраснее, чем когда-либо. Если бы отец мог видеть ее, он бы согласился, что Дадли и Эмпсон были правы. Деньги были потрачены не зря.

Так она ехала на север. В городе Йорке прошли особые торжества, начавшиеся с того момента, как ворота распахнулись, чтобы приветствовать ее. Она начала свое пребывание с посещения мессы, а затем приняла знать, собравшуюся там в ожидании ее прибытия.

Устраивались банкеты, и, поскольку она славилась искусством танца, в ее честь давали много балов. Жизнь была чудесна, и она могла отогнать ту слабую тревогу, что одолевала ее время от времени при мысли о пересечении Границы с той землей, которая, как она слышала — и как говорил ее брат Генрих, — была угрюмой и населенной варварами.

И в должное время она прибыла в тот дикий пограничный край, и ей сказали:

— Миледи, вы покинули Англию. Это страна, Королевой которой вы являетесь.

Она огляделась. Она бы и не узнала, что пересекла границу, если бы ей не сказали об этом, ибо трава, деревья и дороги были похожи на английские. Но когда они прибыли в Ламмермур и местная знать вышла приветствовать ее, она заметила разницу. Они глазели более открыто; они не кланялись с тем же изяществом; их одежды были не столь изысканны и, хоть и сшиты из добротных материалов, были лишены определенной элегантности.

Ей было грустно прощаться с сопровождавшими ее английскими вельможами, и ее жизнерадостность начала понемногу угасать, но она была рада покинуть Ламмермур, и когда достигла Фасткасла, где ее тепло приветствовали лорд и леди Хьюм, почувствовала, как настроение немного улучшается. Остановка была краткой, однако, и, переночевав одну ночь, они отправились в Хаддингтон.

Король, сгорая от нетерпения увидеть невесту, ехал в Далкит, и Маргарита, прослышав, что, несомненно, встретит там своего мужа, решила подготовиться. Она облачилась в свое самое к лицу платье и двадцать раз спросила свою прислужницу леди Гилфорд, как она выглядит. Сердце ее бешено колотилось; следующий час мог стать самым важным за все путешествие. Он решит ее будущее.

Она стояла в своих покоях в ожидании. По суматохе внизу она поняла, что он прибыл. Она знала, что он приближается. С минуты на минуту.

Дверь отворилась, и на пороге возник мужчина.

На щеках его играл румянец, глаза сияли от возбуждения. Они быстро оглядели друг друга... и улыбнулись.

Она увидела красивого мужчину с темно-рыжими волосами, ореховыми глазами, правильными чертами лица, статной осанкой и, прежде всего, неуловимым обаянием.

Он увидел прекрасную юную девушку, а он был весьма восприимчив к женской красоте. Она была очаровательна — мила, молода, свежа и жаждала угодить — и при всем этом была дочерью Генриха Тюдора.

Это был счастливый миг для Шотландии и ее Короля.

Он взял ее руку и поцеловал; пока он подносил ее к губам, их взгляды встретились, и это был почти взгляд взаимопонимания, промелькнувший между ними.

Затем он поклонился и повернулся к ее свите, целуя дам и приветствуя мужчин.

Выражая некоторое облегчение, словно говоря: «теперь я исполнил свой долг и могу вернуться к удовольствию», он вернулся к Маргарите.

— Наконец-то вы прибыли ко мне, — сказал он. — Я начал опасаться, что этого никогда не случится.

— Но мы обручены уже давно.

— Казалось, прошла вечность... но теперь вы здесь. Как думаете, вы сможете полюбить меня?

— О да. Я гадала, правда ли вы самый красивый король в мире.

— Вам так говорили?

— Так и есть.

Он поморщился.

— Рад, что не знал этого. Я бы очень боялся разочаровать вас.

— О, вы не разочаровали. Они говорили правду.

— А мне говорили, что вы прекраснейшая из принцесс, и тоже не лгали.

— О, все закончилось так счастливо.

— Клянусь святым Нинианом, моя Королева, все только начинается.

Он думал: «Она очаровательна. Это будет нетрудно. Мне повезло».

Но при этой мысли он иронично рассмеялся. Ибо не мог избавиться от воспоминаний о той, другой Маргарет. Из всех его любовниц Маргарет Драммонд была самой любимой. Но она мертва... подло убита кем-то неизвестным. Он никогда не забудет Маргарет. У него было без счету других любовниц, но Маргарет была всем, чего он мог желать в женщине. Будь она его женой, он был бы ей верен... он был уверен в этом, хотя никто другой не поверил бы.

Говорили, что он никогда не женится, пока Маргарет Драммонд с ним. И вот однажды утром ее вместе с двумя сестрами нашли мертвой. Их отравили. Кто? Никто так и не выяснил, а если и выяснил, то не открыл правды.

Возможно, кто-то из министров счел ее влияние слишком сильным; возможно, какая-то ревнивая женщина...

Кто знает? Но факт оставался фактом: Маргарет мертва, а на ее месте — другая.

Он улыбался ей, сжимая ее руку. Она готова к любви, он видел это. Совсем юная, но готовая, вполне готовая.

Ему повезло. Нужно помнить об этом. При всей той скрытой страсти, которую он, как знаток женщин, мог уловить, в ней была невинность, романтизм, свойственный большинству девушек ее возраста до столкновения с реальным миром.

Со временем она узнает. Джанет Кеннеди позаботится об этом, и он сомневался, что будет готов отказаться от Джанет ради хорошенькой юной девицы, какой бы восхитительной та ни была.

Но это дело будущего. Быть может, новую королеву Шотландии удастся заставить принять неизбежное.

Все, чем Яков должен был озаботиться сейчас, — это проводить свою невесту в Холируд, где в дворцовой церкви состоится церемония их бракосочетания.

***

Положение Екатерины изменилось. Будучи будущей Королевой Англии, она больше не могла прозябать в безвестности. Ей предстояло явиться ко Двору, а поскольку не будет преувеличением сказать, что наряды, привезенные ею из Испании, решительно поизносились, Король был вынужден, хоть и с неохотой, назначить ей содержание.

Первым делом Екатерине нужно было расплатиться со слугами, а когда это было сделано — ибо жалованье им задолжали за долгое время, — на одежду осталось совсем немного. Но все же это было улучшение, и будущее казалось чуть более надежным. Через два-три года она по-настоящему выйдет замуж за принца Уэльского, и тогда Король обязан будет предоставить ей достойное содержание.

Она написала матери, и какой радостью было получить ответ, написанный дорогим и знакомым почерком. Слова были теплыми и любящими. Екатерина никогда не должна сомневаться, что мать присматривает за ней и полна решимости сделать все возможное для ее блага. Она поймет: лучшее, что могло случиться с ней после смерти принца Артура, — это брак с новым принцем Уэльским. И Екатерина, будучи ее доброй и послушной дочерью, поймет, что такой брак выгоден Испании. Изабелла сожалела, что Екатерина испытывает такие трудности с нуждами своего двора.

«Мы не можем прислать тебе денег, дорогая дочь. Нам нужно все, что у нас есть, для войны. Она поглощает гораздо больше, чем мы предполагали. Более того, долг твоего будущего свекра — назначить тебе подобающее содержание. Слывет, что он чрезвычайно богат. Он, несомненно, хотел бы, чтобы мы содержали тебя, но это государственный вопрос, дорогая дочь, и я уверена, твой отец согласился бы со мной, что с нашей стороны было бы глупо — даже имей мы средства — брать на себя обязательства Короля Англии. Будь терпелива, дорогая дочь, и знай, что твоя мать любит тебя и всегда будет присматривать за тобой».

Прочитав письмо, Екатерина заплакала. Ей нельзя жаловаться. Она самая счастливая из дочерей, раз у нее такая мать.

Ей пришла в голову мысль, что если она заложит свои драгоценности, то сможет выручить немалую сумму. Это была часть ее приданого, и Король говорил, что она должна носить свои украшения, а де Пуэбла намекал, что Король в свое время собирается не засчитывать их как часть приданого.

Донья Эльвира пришла в ужас от мысли о закладе драгоценностей.

— Я должна платить своим слугам! — вскричала Екатерина. — И я не могу появляться при Дворе в потертых платьях.

— Но это приданое, которое вы принесете своему мужу.

— Доходы моего покойного мужа не достались мне. Король забрал их. У меня нет ничего, кроме скудного пособия от Короля. Я должна что-то сделать. Когда я выйду замуж за Принца, я смогу выкупить камни.

Донья Эльвира пожала плечами.

Все это было очень запутанно, но правда заключалась в том, что Екатерине нужно было где-то найти деньги.

«Это пройдет, — думала Екатерина. — Через два... может, три года я выйду замуж. Тогда все будет хорошо. Как говорит матушка, я должна быть терпеливой. Я буду. Я могу, потому что знаю, что она там... всегда любящая и добрая, присматривающая за мной».

***

Де Пуэбла явился в Дарем-хаус. Выглядя очень мрачным, он попросил немедленной аудиенции у Принцессы.

Как только он вошел, Екатерину охватил ужасный страх.

— Что случилось? — вскричала она.

— Вести из Испании, — сказал он.

— Моя матушка...

Он кивнул и замолчал.

— Вести? Какие вести? Говорите же скорее.

— Моя дорогая госпожа, вы должны подготовить себя к великому потрясению.

— Это матушка... отец?..

Снова кивок и молчание. Это было больше, чем Екатерина могла вынести.

— Это матушка, — произнесла она опустошенно. — Она больна...

Он посмотрел на нее умоляюще. Было странно видеть хитрого де Пуэблу столь растроганным.

Затем он произнес отчетливо и с величайшим состраданием в голосе:

— Королева Изабелла мертва, миледи.

— Мертва!

Она пыталась осознать, что это значит, и в то же время гнала от себя эту мысль, ибо не могла вынести представления о мире без матери.

Де Пуэбла говорил:

— Она болела уже некоторое время. Говорили, трехдневная лихорадка... и водянка. Ее последние мысли были о вас... и ваших сестрах.

— Дорогая матушка, — прошептала Екатерина. — Этого не может быть... не должно быть...

— Одним из последних ее деяний было повеление принести ей Буллу об освобождении от обетов. Она хотела увидеть ее собственными глазами. Она хотела увериться, что ваша помолвка с принцем Уэльским состоится и никто не сможет ее оспорить.

Екатерина закрыла лицо руками.

— Я пошлю за вашими фрейлинами, — сказал де Пуэбла. — Миледи, мне горестно приносить вам такие вести.

— Я знаю, — сказала Екатерина. — Оставьте меня... прошу. Я хочу побыть одна.

«Одна! — подумала она. — Вот кто я теперь. Она ушла. Одна... да, одна во враждебном мире».

***

Екатерина была не единственной, кого глубоко затронула смерть Изабеллы. Король немедленно понял, как сильно это может изменить его собственное положение.

Без промедления он послал за Эмпсоном и Дадли, теми двумя, кто благодаря своей магии цифр пользовался его доверием больше, чем кто-либо иной.

— Я, естественно, полагал, — сказал он им, когда они остались втроем, — что власть Фердинанда усилится со смертью жены.

— Изабелла была проницательной женщиной. Она любила Фердинанда как мужа — странно, что такая женщина могла питать подобные чувства к своей семье, — но как правительница она прекрасно осознавала его недостатки.

Генрих кивнул.

— И теперь Фердинанд потерял большую часть той власти, что принадлежала ему при жизни жены.

— При всей преданности семье, власть всегда держала она. Она никогда не забывала о своем положении и была полна решимости не передавать его Фердинанду.

— Что ж, взглянем на факты, — сказал Генрих. — Она мертва и назначила свою дочь Хуану Правящей королевой, а Кастилия закреплена за ней и ее мужем Филиппом.

— Можно быть уверенным, что Эрцгерцог воспользуется этим положением сполна.

— Она указывает: до совершеннолетия ее внука Карла.

— До этого еще далеко. Ему не может быть больше четырех лет.

— Леди Екатерина не такая уж хорошая партия, как мы думали поначалу, — задумчиво произнес Король.

— Да, ее положение значительно изменилось. Жаль, что она обручена с Принцем.

Генрих задумался.

— О, — сказал он, — есть лазейки. Я позаботился об этом. У меня предчувствие, что этот брак может и не состояться. Я согласился на церемонию, да... потому что Монархи начали проявлять нетерпение, и нужно было думать о приданом, но до свадьбы неизбежно должно пройти время, а за это время многое может случиться. Смотрите, как изменилось положение теперь, со смертью Изабеллы.

— Милорд, что же делать?

— Не сомневаюсь, — сказал Король, — что мы поразмыслим вместе и найдем лучший способ уладить это дело. А пока я решил, что принц Уэльский не поедет в Ладлоу.

Его министры удивленно посмотрели на него. Для принцев Уэльских было обычаем проживать в Ладлоу. Народ Уэльса ждал этого.

— Я решил, — продолжал Король, — что принцу Уэльскому нужно многому научиться, и лучше всего он сделает это рядом со мной. Я хочу, чтобы он постиг искусство быть королем. Думаю, он выучится достаточно хорошо... в правильном окружении.

Министры кивнули.

— А обязательства перед леди Екатериной?

— Об этом позже.

***

Король послал за сыном. Юный Генрих был не очень доволен отцом. Он с нетерпением ждал возможности обзавестись собственным двором в Ладлоу, но ему коротко сообщили, что он туда не поедет; отец считал, что ему полезнее оставаться подле него. Все это было хорошо, но в Ладлоу Генрих мог бы играть в короля; рядом же с отцом он всегда был на вторых ролях, а Король имел обыкновение обращаться с ним так, словно он все еще мальчик, и не всегда следил за своим тоном в присутствии других.

Казалось, чем старше он становился, тем больше его тяготили ограничения юности. Ему было почти четырнадцать, и прошло два года со дня его официальной помолвки с Екатериной Арагонской. Он, естественно, очень интересовался ею, так как она была его будущей женой, но не был уверен, рад он этому или нет. Иногда радовался, иногда нет. Женщины ему очень нравились. Он без умолку говорил о них с Чарльзом Брэндоном и лордом Маунтджоем. Он участвовал с ними в некоторых приключениях — весьма поучительных и приятных. При Дворе было много прекрасных дам, и ему нравилось сочинять о них стихи, а иногда перекладывать их на музыку и бренчать на лютне. Все вокруг твердили, что у него чудесный талант, и ему нравилось думать, что так оно и есть.

Что ж, он скоро женится — через год или два. Может быть, в пятнадцать. Это будет событие. Он не был уверен, хочет ли жениться на Екатерине. Временами очень хотел, когда думал о ней, бедной и довольно одинокой, возможно, тоскующей о дне, когда он избавит ее от нищеты и одиночества. Ему нравилось думать о том, как он придет ей на помощь — истинный рыцарь, каким он был, — и, несмотря на искушения стольких красавиц, жаждущих внимания принца Уэльского, он женится на ней. «Я дал тебе слово, — говорил он в своих фантазиях о себе, — и останусь тебе верен».

Поэтому, услышав предложение Короля, он был изумлен и застигнут врасплох.

— Сын мой, — сказал Король, — тебе известно о переменах в делах Испании.

— Да, милорд, — ответил Принц.

— Фердинанд не обладает прежней властью с тех пор, как умерла королева Изабелла. Когда твой брат женился на Екатерине, это была и впрямь лучшая партия. Времена меняются.

Принц слушал внимательно. Он знал, что отец вел себя очень скупо по отношению к Екатерине; знал, что ей вечно не хватало денег. Это было частью другой его фантазии. Он воображал, как осыпает ее богатствами, а она восклицает: «Вы самое чудесное из существ. Я самая счастливая Принцесса в мире и совершенно недостойна вашего величия». Поэтому он был даже рад, что она в таком положении. Это делало его жест еще более прекрасным.

— К счастью, — продолжал Король, — церемония, проведенная в доме епископа, на самом деле не была настоящей.

— Но... это было похоже на брачную церемонию. Мы подписали наши имена...

— Генрих, ты должен уметь перестраивать свои мысли. Вот что значит быть хорошим королем. Если такой брак не принесет блага нашей стране... а может принести вред... то лучшее, что можно сделать, — это отвергнуть его.

— Но как мы можем отвергнуть то, что на самом деле произошло, когда есть свидетельства, подтверждающие это?

— Ты должен отринуть подобные сантименты, если хочешь сохранить процветание страны и корону на своей голове. Этот испанский брак нам более не нужен и не желателен.

— Но если он уже состоялся.

— Он не состоялся. Ты не женат на леди Екатерине, и мы проведем другую церемонию, на которой ты отречешься от предыдущей.

— Милорд, мне кажется, что по чести...

— То, что кажется тебе, сын мой, неважно. Она поймет, ибо я верю, что она рассудительная девушка. Более того, она ничего об этом не узнает... пока.

— Отказаться от обещания, милорд, и особенно от данного столь торжественно, кажется мне не подобающим рыцарской чести.

— Генрих, ты бестолков. Довольно об этом, ты подчинишься моему приказу.

— Милорд...

— Молчать. Не выказывай своего ребячества.

В этот миг Генрих испытал неприязнь к отцу, ибо знал, что придется повиноваться. Ему придется сделать так, как они хотят. Это было напоминанием о его молодости и несамостоятельности.

— Мы уладим это дело без отлагательств, — сказал Король.

— Вы имеете в виду, что не будет церемонии, подобной той, другой?..

— Конечно, не будет. Это дело тайное. Епископ Уинчестерский ждет нас внизу.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? — угрюмо спросил Генрих.

— Тебе не придется заучивать слова. Тебе вручат текст. Ты прочтешь его, а затем подпишешь в присутствии Епископа.

— Мне это не нравится...

— Не тебе решать, нравится это или нет. Ты должен ясно дать понять сейчас, что не считаешь контракт с Екатериной Арагонской действительным, и сделаешь соответствующее заявление.

Плотно сжав губы, с угрюмым видом и пряча выражение маленьких голубых глаз, Генрих последовал за отцом вниз из покоев в комнату под кухнями. В этой комнате не было окон, и Генрих сразу понял: Король полон решимости сделать так, чтобы их никто не увидел.

Там присутствовали Ричард, епископ Уинчестерский, Джайлс Добени, Чарльз Сомерсет, граф Вустер, и секретарь Короля.

Принц заметил, что все это были люди, которые верно служили его отцу еще до того, как тот взошел на трон. А значит, он мог быть уверен в их преданности.

— Мы готовы? — спросил Король.

Было подтверждено, что готовы.

Генриху велели встать перед собравшимися, и ему в руку сунули бумагу.

— Читай, — приказал Король.

Генрих начал:

— Перед вами, преподобный господин и отец во Христе, Ричард, лорд-епископ Уинчестерский, я, Генрих, принц Уэльский... заявляю, что, будучи в нежном возрасте и, насколько всем известно, не достигнув совершеннолетия, заключил де-факто брак с ее светлейшим высочеством Екатериной, дочерью короля Испании, и хотя этот контракт из-за моего несовершеннолетия сам по себе уже недействителен, несовершенен и не имеет силы или действия, тем не менее... я, будучи на пороге зрелости, заявляю, что не намерен никоим образом одобрять, подтверждать или ратифицировать этот мнимый контракт... Ныне в этом настоящем документе, побуждаемый не силой, хитростью или мольбой, но охотно и свободно и без всякого принуждения, я отвергаю этот контракт и отступаюсь от него...

Он продолжал читать, а сердце его твердило: «Но меня заставили. Мне сказали, что я должен это сделать. Не моя вина, что я нарушаю клятвы...»

Он дошел до конца. Бумага легла на стол, и под пристальным взглядом Короля все они поставили подписи после того, как это сделал Генрих.

Они вышли на солнечный свет. Юный Генрих был возмущен. Он не чувствовал, что поступил как благородный рыцарь.

***

Генрих утратил некое довольство собой. Безупречный рыцарь нарушил свои обеты; он поступил так, как законы рыцарства осудили бы как низость; и поступил он так, потому что побоялся сделать иначе. Он не мог забыть Екатерину в ее поношенных платьях, смотрящую на него, как ему чудилось, с мольбой во взоре. Она взирала на него как на своего спасителя, а он отрекся от нее.

Это была не та роль, в которой он видел себя. Обычно он умел отгонять мысли о неверности самому себе. Но здесь было фактическое доказательство: он подписал бумагу, свидетельствующую, что он не считает себя связанным с Екатериной.

Это была политика. Отец настоял, и он должен был подчиниться отцу, который был больше, чем просто отец; он был Королем. Истинный рыцарь подчиняется своему королю без вопросов. Нет, не тогда, когда дело бесчестно. Тогда добрый и верный рыцарь восстает. Он служит сначала Богу, а потом Королю. Как бы Генрих ни смотрел на это, он вступал в противоречие со своей совестью.

Впервые в жизни он осознал, какая это мощная сила внутри него. Он хотел быть выше всех других людей и быть признанным таковым. У него было мало терпения к святым. Он хотел быть мужчиной. Он должен превосходить всех и всегда — статью, внешностью, умениями, как умственными, так и физическими. Он должен блистать на турнирах; он всегда должен быть победителем; он должен выигрывать любую битву против своих противников. Он должен обладать лучшими качествами всех своих прославленных предков. Он должен возвышаться над ними всеми во всех отношениях.

Он хотел, чтобы люди восхищались им. Чтобы смотрели на него снизу вверх. Чтобы говорили: «Вот король, победоносный всегда, не знающий поражений ни в войне... ни в мире... ни в чести».

Вот в чем была загвоздка. Он прошел через то, что было равносильно брачной церемонии с Екатериной; а теперь он отрекся от этого; и он знал почему. Потому что ее мать умерла, и Королевство Кастилия не перешло к отцу Екатерины, Фердинанду (что означало бы, что Екатерина осталась важным фактором в политике), а отошло сестре Изабеллы, у которой был амбициозный муж. Посему Екатерина больше не принималась в расчет, и Король самым циничным образом заставил сына отречься от нее.

«И я сделал это», — думал Генрих.

Екатерина никогда не покидала его мыслей. Он стыдился своего поступка, и, так как его принципом было никогда не быть неправым, он начал искать оправдания своему поведению. Бесполезно было говорить себе, что отец заставил его, потому что это разрушало его образ самого себя, если он позволял себя принуждать. Вот почему это так тревожило. Должна была быть причина, по которой он сделал то, что сделал, и причина эта должна была быть веской. Его совесть требовала этого.

И причина эта нашлась в свое время.

Именно Чарльз Брэндон отыскал ее для него — хотя сам Чарльз этого и не знал. Чарльз был сплетником и находил огромное удовольствие в сборе секретов окружающих. Он всегда особенно интересовался Екатериной не только потому, что она была обручена с Генрихом и должна была стать будущей Королевой, но и потому, что принадлежала к одному из самых важных Домов Европы.

Теперь он много говорил о смерти Изабеллы и о том, как это изменит положение дел в Испании.

— Говорят, принцесса Екатерина безутешна. Они с матерью были в самых лучших отношениях.

Генрих нахмурился; он вспомнил, что Екатерина просила мать прислать за ней, забрать ее обратно в Испанию, что означало, конечно, что она предпочитала это браку с ним.

Это было нелестно; но этого было недостаточно для оправдания нарушения клятвы, данной ей. Его совесть не принимала этого — хотя он очень старался заставить ее принять.

— И Королевство Кастилия переходит к сестре Екатерины... безумной Хуане, как ее называют.

— Она правда безумна?

— Поистине безумна. В этой семье есть безумие.

Надежда засияла в глазах Генриха, но тут же была развеяна легкомысленным замечанием Брэндона:

— Ну, разве нет безумия почти в каждой семье?

— Удивительно, — сказал Генрих, — что ей позволили выйти замуж.

— Кто бы не женился на сумасшедшей ради короны?

Генрих поежился.

— Филипп держит ее под контролем. Говорят, он чрезвычайно красив.

— Ты думаешь, это так?

— О да. Несомненно. Хуана собственнически влюблена. Она не выносит, когда он пропадает из виду.

— Она дама с горячим сердцем.

— Мой дорогой Принц, она сгорает от страсти, — рассмеялся Чарльз. — Я бы хотел с ней встретиться. Ты знаешь последнюю историю о ней? Я узнал это из надежного источника и могу поклясться в истинности. Филипп позволяет себе лишнее, знаешь ли. Он не тот человек, чтобы довольствоваться одной женщиной... даже будь она образцом добродетели... коим Хуана не является.

— Ты говоришь, она любит его страстно?

— Страстная собственническая любовь становится приторной... как, несомненно, ты узнаешь однажды, мой Принц. Нет сомнений, что ты станешь мишенью большой нежной страсти.

Генрих зарделся от удовольствия при такой перспективе.

— Но держись подальше от женщин вроде Хуаны.

— Что за историю ты слышал?

— О, это о любовнице Филиппа. Она была очень красива, с самыми длинными и роскошными золотыми волосами, какие только видели в тех землях. Филипп души в ней не чаял, а Хуана бешено ревновала. Ну, Филиппу пришлось уехать со Двора на какое-то время. Хуана тогда... помни, она сама по себе Королева, и клянусь, она унаследовала кое-что от властных манер своей матери... так вот, она призвала женщину в свой дворец.

— И женщина явилась?

— Она не могла поступить иначе. Как она могла ослушаться королевского приказа?

— И что потом?

— Хуана велела связать ее по рукам и ногам, призвала цирюльников и приказала им отрезать эти прекрасные золотые волосы. На самом деле, ей обрили голову...

Генрих был в ужасе.

— Она сделала это? А Филипп... что Филипп?

— Вернувшись, он пришел в ужас. Думаю, это был конец для той любовницы. Волосы растут долго, а он, говорят, не тот мужчина, что будет ждать на месте. Но любви к жене это ему не прибавило... и все, кто ее знает, говорят, что она совершенно безумна...

— И это сестра Екатерины...

— Екатерина совсем другая. Безумие унаследовала только Хуана. В Екатерине нет ничего от дикарки. Я слышал, она очень набожна и проводит уйму времени на коленях. Я даже слышал, что она выражала желание посвятить себя молитвенной жизни.

— А как же, когда она выйдет замуж?

Брэндон громко рассмеялся.

— Увы, бедный ее муж! Но клянусь, если он тот мужчина, каким я его считаю, он проследит, чтобы она уделяла немало времени и другим занятиям.

Генрих рассмеялся вместе с Брэндоном, но сам думал: «Жизнь в молитвах! Как женщина может исполнить свой долг перед мужем и государством, живя словно монахиня? Это было бы отличным оправданием, чтобы вовсе не жениться».

Его совести эта мысль пришлась по вкусу. Он размышлял над этим. То, что сказала Екатерина — или то, что, по слухам, она сказала, — означало, что жизнь монахини ей милее.

Он не намеревался никому рассказывать о своих мыслях. Он не хотел получить от Екатерины заверения, что ходящие о ней слухи — ложь и что она готова стать такой женой, какой от нее ожидают, когда придет время.

Генрих хотел зафиксировать на бумаге, что у него была веская причина для того, что он сделал. Он хотел иметь возможность объявить миру, что брак с Екатериной Арагонской не принесет блага государству. Он отрекся от нее не по личным причинам и уж точно не потому, что побоялся отстаивать перед отцом то, что считал правильным.

И тут ему пришла в голову идея. Он напишет Папе. Он никому не скажет. Но его письмо останется в записях на случай, если его когда-нибудь призовут к ответу за его поступок.

Он набросал несколько черновиков и наконец составил тот, который можно было отправить. В нем он сообщил Папе Юлию, что Екатерина дала обет посвятить себя суровой жизни. Она будет поститься и отдавать все время молитвам и паломничествам. Он просил Папу запретить ей это, так как подобные практики могут подорвать ее здоровье и, возможно, повлиять на способность рожать детей. Он был глубоко обеспокоен этим, так как со временем его долгом станет обеспечение наследников для Англии; и если Екатерина не откажется от такого образа жизни, брак станет невозможным.

Он ждал ответа с трепетом; но совесть его была спокойна. У него была очень веская причина подписать тот документ, который, хотя фактически и не аннулировал церемонию, через которую прошли он и Екатерина, все же давал ему лазейку, чтобы ускользнуть в случае необходимости.

Папа отнесся к его письму с величайшей серьезностью и ответил, что любые обеты, данные Екатериной и способные повлиять на здоровье ее тела, могут быть отменены ее мужем.

Муж есть господин жены, а рождение детей есть особое благословение брака, и Генрих получил полное разрешение Церкви ограничить свою жену и воспрепятствовать ей в исполнении любых обетов, которые могли бы поставить под угрозу ее способность выполнять функции, являющиеся долгом супруги.

Генрих был в восторге. Теперь, если он не пожелает — или ему не позволят — жениться на Екатерине, у него будет отличное оправдание. Он сможет предъявить копию отправленного письма и ответ Папы. Он сможет сказать, что образ жизни Екатерины сделал брак с ней неподходящим, и именно по этой причине он подписал отречение — а вовсе не потому, что отец заставил его.

Он снова стал счастлив.

Но он обнаружил у себя совесть и знал, что отныне ее придется постоянно умилостивлять.

***

Король все еще искал жену, и взор его обратился к Франции. Граф Ангулемский умер, оставив вдову с двумя детьми, Франциском и Маргаритой. Казалось, у сына Франциска есть шанс занять трон Франции, ибо он был племянником Людовика XII. Вдовствующая графиня считалась очень красивой и одаренной, а ее дочь Маргарита, которая была примерно на год моложе Генриха, славилась красотой и умом, не уступавшими материнским.

Поэтому взор Короля обратился к этой семье.

Почему бы ему не взять мать, а Генриху — дочь?

Отец сообщил юному Генриху, что в Ангулем были посланы эмиссары, чтобы разузнать о тамошнем положении дел. Король полагал, что этот союз будет идеальным, ибо казалось, что испанские связи слабеют с каждым месяцем.

Принц очень заинтересовался Маргаритой и хотел узнать о ней все, что возможно. Он решил, что Екатерина подорвала здоровье отказом вести жизнь обычной придворной дамы. Он закрывал глаза на тот факт, что у нее не было денег для такой жизни, и отказывался слушать тех, кто намекал, что с этим нужно что-то делать. «Помогать ей — дело ее семьи», — рассуждал он. Приданое... ну, оно не было выплачено, и он слышал, что большая часть первого взноса состояла из драгоценностей, которые она заложила.

Он притворился, что весьма шокирован этим. Ведь разве драгоценности на самом деле принадлежали Екатерине?

Он выстраивал целый арсенал оправданий, почему ему не следует жениться на ней.

А здесь была Маргарита — моложе его, что было лучше, чем быть на пять лет старше. Она была очень красива. Ему это нравилось. Она была очень умна. Это нравилось ему меньше. Он не хотел жену, которая считала бы себя столь же умной, как он. И все же рассказы о Маргарите звучали захватывающе.

Он расспрашивал одного из людей, ездивших ко Двору в Ангулем, желая услышать рассказ из первых уст от того, кто действительно видел ее.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне чистую правду, — потребовал он. — Ничего не скрывай. Мне придется не по нраву, если я обнаружу, что ты нарисовал мне слишком радужную картину, далекую от истины.

— Я бы и не помыслил об этом, милорд, — последовал ответ. — Но могу сказать вам, что Маргарита Ангулемская — одна из прекраснейших дам, каких я когда-либо видел. Она блестяще умна. Она пишет стихи и наслаждается обществом поэтов. Она неразлучна со своим братом, юным герцогом Ангулемским.

— А что насчет него?

— Он красив, любезен, блистателен, милорд.

Генрих нахмурился; он не любил, когда другие люди были слишком блистательны.

— Они и впрямь прекраснейшая троица.

— Троица?

— Мать, брат и сестра. Они всегда вместе, но предмет их обожания — герцог Франциск.

— Он моложе меня.

— Да, милорд, на несколько лет. Он нежно любит сестру, а она любит его. Она, вероятно, более образованна из двоих — весьма сведуща в греческом, латыни и философии. Ясно, что герцогиня надеется, что ее сын станет Королем Франции; она зовет его своим королем, своим господином и своим Цезарем.

Генрих позавидовал. Ему бы понравилось быть столь обожаемым. Он подумал о своей сестре — другой Маргарите, — которая делала вид, что презирает его. И уж точно не было никакого обожания со стороны отца; что до матери, она была добра и нежна, но он не мог представить, чтобы она называла его Цезарем.

Эти совершенные существа начали вызывать у него легкое раздражение.

— А Маргарита, как она называет этого своего чудо-брата?

— Тоже Цезарем. Все их надежды, мечты и любовь сосредоточены на этом мальчике. Удивляюсь, как в нем нет еще большего тщеславия... хотя оно и так велико. Его мать не говорит ни о чем, кроме чудес этого мальчика... как и сестра. Похоже, недавно он выпустил дикого вепря во внутреннем дворе в Амбуазе, обратив в бегство дворцовую стражу, но сам Франциск погнал вепря наверх в покои, убил его мечом и спустил его тушу вниз по парадной лестнице во двор. Они говорят обо всем, что он делает, так, словно это величайшие подвиги, достойные Двора короля Артура. Скажу вам, милорд: то, что мать и сестра испытывают к Франциску Ангулемскому, — это чистое идолопоклонство. Они думают, что нет никого в мире, подобного ему... и никогда не будет.

— Осмелюсь предположить, мадам Маргарита придерживается мнения, что ни один мужчина не может сравниться с ее братом.

— Именно так, милорд. Таков закон в Ангулеме.

И впрямь, закон! Чем больше он слышал об этой Маргарите, тем меньше ему хотелось брать ее в жены.

Он был даже рад, когда разговоры об этой возможности утихли. Быть может, хитрый старый Людовик XII положил этому конец.

Но это заставило Генриха задуматься. Екатерина, кроткая, обратившаяся к молитве от отчаяния и, возможно, прослышавшая о том постыдном отречении от нее, казалась довольно привлекательной.

Как она будет благодарна, если, несмотря ни на что, он женится на ней. Как она непохожа на блистательную Маргариту. Он представил, как та прибывает ко Двору. Она все время сравнивала бы его со своим братом. И впрямь, Цезарь! О да, в кротких и благодарных женщинах есть свои преимущества.

Он начал думать о Екатерине в некотором роде романтически. Он представлял, как приходит к ней и говорит: «Они были против нашего брака. Когда я был юн, меня заставили подписать бумагу. Я сделал это, но не имел намерения нарушать свои обещания. И вот я здесь, Екатерина, готовый спасти тебя и сделать моей вечно любящей королевой».

Она никогда не забудет, что он сделал. Она поймет, что он — истинно совершенный рыцарь, чья честь восторжествовала над всеми превратностями судьбы.

Она будет благодарна ему до конца их дней.

Его совесть была так довольна, что дремала.

«Я женюсь на Екатерине, — сказал он себе, — несмотря ни на какое сопротивление».

И он вглядывался в туманное будущее. Вполне могло статься, что, когда придет время, некому будет пойти против его желаний.

Будущее казалось славным и радужным. Он будет мечтать о Екатерине и рыцарском спасении.