Бремя короны

Принцы в Тауэре

Короля гнели тревоги. Он потерял старшего сына; Королева была больна; но самым тревожным было то, что его власть над короной после семнадцати лет доброго правления все еще была недостаточно твердой, чтобы даровать ему душевный покой.

В сердце его неуверенности лежал страх, что кто-то восстанет и вырвет у него трон — кто-то зрелый, сильный, способный очаровать народ и обладающий тем, чего Генрих, при всем своем уме, никогда не достигнет: правом править по закону наследственного престолонаследия.

Против него всегда будут шептаться — за его спиной, конечно. По крайней мере, никто не осмеливался произносить это вслух, но он знал об этом. «Бастардово отродье!» «Была ли твоя бабка на самом деле замужем за Оуэном Тюдором?» «Твоя мать, это правда, происходила от Джона Гонта — но от его побочной семьи Бофортов». И какие бы доводы ни приводились в доказательство узаконивания прав, всегда найдутся те, кто будет качать головой и роптать против него.

И вот он здесь, спустя семнадцать лет, в течение которых он доказал, что умеет править, ибо вывел свою страну от грани банкротства к финансовому процветанию — и все же он должен постоянно жить с этим страхом, что однажды кто-то восстанет против него.

На людях он мог сколько угодно пренебрежительно отмахиваться от претендентов. Он мог смеяться над бедным простаком Ламбертом Симнелом, ухаживающим за его соколами, да и Перкин Уорбек получил по заслугам. Генрих надеялся, что своим милосердием к этим двоим — а к Перкину Уорбеку он и вправду был милостив, — он показал народу, как мало значения он придает этим самозванцам.

Но на самом деле он придавал им величайшее значение — не самим людям, разумеется, а тому, что за ними стояло.

Юный граф Уорик был мертв. Избавиться от него и открыто казнить за измену было мудрым шагом. В Тауэре больше не должно быть исчезновений. Он усвоил, что таинственных исчезновений следует бояться больше, чем открытых казней. О юном Уорике теперь никто не говорил. Люди смирились с тем, что он представлял угрозу спокойствию страны. Он не вызывал у них особого интереса. Бедный мальчик, он был жалкой фигурой, узником почти всю свою жизнь. Для него было бы лучше вовсе не рождаться на свет.

Оценивая настроения в народе, Генрих верил, что люди не жаждут восстаний; они хотели мира. На самом деле они были более довольны его правлением, чем сами осознавали. Они ворчали. Люди всегда ворчат. Если дела идут хорошо, они хотят, чтобы шли еще лучше. Дай им комфорт, и они захотят роскоши. Им не нравились налоги, введенные Эмпсоном и Дадли. Разве они не видели нужды в платежеспособной казне? Разве они не понимали, что нация банкротов не сможет сдержать врагов? Разве не осознавали, что их растущее процветание проистекает из мудрого расчета Короля и его способных министров? Они должны знать, что торговля процветает; это их волновало. Неужели именно поэтому они поняли, что было бы губительно для страны посадить на трон глупого юнца только потому, что его отцом был брат Эдуарда IV?

И все же и у Ламберта Симнела, и у Перкина Уорбека были свои сторонники. Ламберт был обречен на провал с самого начала. Идея попытаться выдать себя за молодого человека, который на самом деле жив и которого можно вывести из темницы в Тауэре и показать людям, была абсурдной. Иное дело — Перкин. Его позиции были куда сильнее. Ибо он объявил себя Ричардом, герцогом Йоркским — Принцем, который исчез в Тауэре.

Это был урок всем будущим претендентам. Если собираетесь выдавать себя за кого-то, пусть это будет не тот, чье местонахождение известно. Выбирайте того, кто таинственно исчез, и в данном случае того, кто, останься он в живых, вполне мог бы быть истинным наследником короны.

Это било в самое сердце его острых тревог.

Кто знает, когда появится кто-то еще? В любой момент мог возникнуть человек с чертами лица, схожими с чертами Эдуарда IV, который заявит, что он сын этого Короля, и скажет: «Я один из Принцев, кто был в Тауэре и чья судьба осталась неизвестной».

Бесчестным людям было нетрудно найти молодых людей, похожих на Эдуарда IV, ибо тот монарх разбрасывал свое семя повсюду. Должно быть, он оставил бастардов в разных уголках этой страны и других земель. Куда бы он ни поехал, у него были женщины, многие из которых сочли бы за честь выносить дитя Короля.

Вот оно... тяжелая тень... призрак двух маленьких мальчиков, которые теперь стали бы молодыми мужчинами... чтобы приходить, преследовать его и тревожить его покой.

Если бы только он мог сказать: «Эти мальчики умерли в Тауэре. Я знаю, что они умерли». Но он не мог этого сделать. Он не смел ответить на самый важный вопрос: «Откуда ты знаешь?»

Должен быть способ. Он его найдет.

И тут подвернулась возможность, и, как только он понял, что она может принести, он решил ухватиться за нее. Потребуется осторожность; но он был осторожным человеком. Некоторая изобретательность? О, с этим он справится.

Он был осторожен и изобретателен по натуре. А на кону стояло так много.

Идея пришла к нему, когда имя сэра Джеймса Тиррелла было упомянуто в связи с графом Саффолком. Он был взволнован. Возможно, это шанс положить конец страхам, преследовавшим его с момента восшествия на престол. И если это можно сделать, если возможно все устроить, он должен это сделать. Он был полон решимости добиться успеха.

***

Эдмунду де ла Полю, графу Саффолку, было нетрудно убедить себя в том, что у него больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора. Он был вторым сыном Джона де ла Поля, второго герцога Саффолка, и Елизаветы, сестры Эдуарда IV; именно от матери исходили его притязания. Эдмунду был двадцать один год, когда умер его отец, и он должен был унаследовать титул тогда же, поскольку его старший брат Джон был убит в битве при Стоуке, где сражался в армии Ламберта Симнела. Однако Джон был лишен гражданских и имущественных прав, а его земли и титул конфискованы Королем. Эдмунд в то время стал подопечным Короля, но позже Генрих вернул титул Эдмунду, и было достигнуто соглашение касательно семейных поместий, которое доказывало алчную натуру Генриха и его решимость выжимать каждое пенни при любой возможности.

В итоге была возвращена лишь часть поместий де ла Полей, и в обмен на это Король потребовал выплаты пяти тысяч фунтов. Эдмунд был потрясен, но Король с видом милостивой снисходительности заявил, что сумму можно выплачивать ежегодно в течение нескольких лет.

Хотя Саффолк вернулся ко Двору и присутствовал на некоторых церемониях, обращение Короля продолжало терзать его душу. Генрих полагал, что молодой человек получил суровый урок и дважды подумает, прежде чем пойти по стопам брата, которые, как он должен был видеть, привели к ранней смерти и потере престижа и собственности. Его притязания на трон — какими бы шаткими они ни были — заставляли Короля наблюдать за ним с некоторой озабоченностью, но казалось, что Саффолк понял: его лучшая надежда на безбедную жизнь — быть верным подданным; он был с армией, которая выступила к Блэкхиту и рассеяла мятежных корнуоллцев. Генрих был доволен; возможно, ему нечего бояться этого молодого человека; но, конечно, он продолжал быть настороже.

Затем произошел досадный инцидент. Саффолк ввязался в ссору и в пылу гнева обнажил меч и пронзил сердце противника.

Это было убийство, и Генрих не собирался оставлять преступления такого рода безнаказанными.

Саффолк был в ярости. Это был честный поединок, настаивал он. Более того, он королевской крови; он не ожидал, что с ним будут обращаться как с простым человеком.

— Король лишил меня большей части моего состояния, — говорил он, — и, поступая так, забывает, что я принадлежу к королевскому Дому Йорков. Неужели он предаст меня суду Королевской скамьи, как какого-то обычного преступника?

— Убийство есть тяжкое преступление, — был ответ Короля на это, — и те, кто совершает его, не могут быть оправданы своей королевской кровью.

— Генрих не любит тех из нас, кто принадлежит к Дому Йорков и о ком можно сказать, что у них больше прав на трон, чем у выскочки-валлийца, — последовала импульсивная отповедь Саффолка.

Друзья предостерегали его от слишком вольных речей, но Саффолк вспоминал потерю значительной части своих поместий и чувствовал безрассудство.

Было неизбежно, что некоторые его слова достигнут ушей Короля. Опасный человек, подумал Генрих. Тот, кого следует остерегаться не столько из-за его нрава, сколько из-за его связи с Домом Йорков.

И вот старое пугало восстало вновь. Ламберт Симнел... а где-то вдалеке — призрачные фигуры двух маленьких мальчиков в Тауэре.

Он размышлял о Саффолке; он задавал определенные вопросы о его передвижениях.

У Саффолка были свои друзья, и они посоветовали ему уехать на время, пока дело об убийстве не утихнет, и так как Саффолк не имел ни малейшего намерения предстать перед судом, в начале августа, когда погода была спокойной, он без шума пересек Ла-Манш, решив, что Король не должен знать о его отъезде, пока он не окажется достаточно далеко.

По прибытии во Францию первым делом он направился в замок Гин близ Кале. Он знал, что его ждет теплый прием, ибо комендантом замка был его старый друг сэр Джеймс Тиррелл.

Он был прав. Тиррелл оказался во дворе, едва услышал о прибытии друга. С ним был сын Томас, которым он явно гордился — и вполне понятно почему. Томас был красивым молодым человеком, и было очевидно, что между ним и отцом царит доброе согласие.

Тиррелл окликнул своего конюшего, Джона Дайтона, велев лично позаботиться о лошадях гостя, и Дайтон — краснолицый, крупный, широкоплечий и явно сноровистый — тут же принялся исполнять приказ господина.

Затем сэр Джеймс повел графа в замок и послал сына отдать распоряжения, чтобы для комфорта гостя ничего не жалели.

Потом они уселись, чтобы он мог выслушать рассказ о внезапном отъезде графа. Объяснив причины, Саффолк принялся поносить Короля и вспомнил старую обиду: как Король забрал у него большую часть наследства, а потом вернул долю, за которую пришлось платить.

— О, Король милостивейший, — саркастически заметил Саффолк. — Он дал мне рассрочку, чтобы я мог заплатить ему за свои же поместья. Ты когда-нибудь слышал о подобном поведении, Джеймс? И то, что этот старый скряга смеет так вести себя с членом Дома Йорков, злит меня неописуемо.

— Он так обращается с тобой именно потому, что ты из Дома Йорков, — сказал Тиррелл. — Печальный был день для нас, когда пришел Тюдор и убил доброго короля Ричарда.

— Я знаю, ты служил ему верой и правдой. Будь уверен, нашему Королю неспокойно спится в своей постели. Он постоянно высматривает, не занес ли кто кинжал над его сердцем и не тянет ли кто законные руки к короне. Ты, друг мой, всегда был верен нашему Дому Йорков.

— Увы, царствование короля Ричарда было слишком коротким. Он был нашим законным Королем.

— Я часто гадаю, сколько правды было в той истории о помолвке Эдуарда с Элеонорой Батлер, — продолжил Саффолк.

— Это одна из тайн, которая никогда не будет разгадана.

— А есть и другая. Те два маленьких мальчика... Оба короли, если правдива история, что старший умер раньше младшего. Король Эдуард Пятый и король Ричард Четвертый. Они были милыми мальчиками. Я видел их иногда, когда был молод. Странная история. Удивляюсь, почему Король не расследует это дело, ведь если один из этих мальчуганов жив, он и есть истинный Король. Генрих не может объявить их бастардами, ибо если они таковы, то такова и его Королева — а как мог Король Англии жениться на бастарде!

— Это давняя тайна, — сказал Тиррелл, глядя прямо перед собой. — Слишком много времени прошло, чтобы разрешить ее сейчас.

— Но она, должно быть, преследует Короля... если только он не знает ответа.

— Быть может, и знает.

— Ты думаешь, может?

Тиррелл помолчал, а затем произнес, словно обращаясь к самому себе:

— О, это было так давно. Но ты, милорд, каковы твои планы?

— Отдохнуть здесь немного и осмотреться.

— Мой сын и я будем рады принимать тебя здесь столько, сколько пожелаешь.

— Мне нельзя задерживаться надолго. Этим я скомпрометирую тебя перед Королем.

— Он знает, что у меня нет планов восставать против него.

— Тогда тебе не стоит быть слишком дружелюбным с теми, у кого есть на то причины.

Тиррелл посмотрел на Саффолка с неким изумлением.

— Ты, милорд... но как?

— Почему бы мне не узнать? Вполне возможно, у меня есть друзья на континенте. Что до тебя, Джеймс, тебе бы лучше не связываться со мной слишком открыто... пока это не станет безопасным.

Лицо Тиррелла окаменело.

— Я не боюсь Короля, — сказал он.

— Нет, ты далеко. Он был тебе добрым другом... так сказать. В конце концов, ты был ревностным сторонником короля Ричарда.

— О да... Должен сказать, мне простили мою верность Дому Йорков. Он сделал меня шерифом Гламоргана и Морганнока и даровал пожизненное констебльство в замке Кардифф с жалованием в сто фунтов в год.

— Щедрое обхождение для скряги. За всем этим что-то кроется. Должно быть.

— Да, — согласился Тиррелл, — должно быть.

— У Тюдора всегда свои резоны, и он не привык давать что-то за просто так. Должно быть, он был о тебе высокого мнения, Джеймс. Должно быть, он очень высоко ценил твои услуги. И теперь у тебя Гин. Почти так, словно он хотел убрать тебя из страны. Это показывает, что он тебе доверяет.

— Да, думаю, он мне доверяет.

— Тогда сохрани это доверие... до того момента, пока не решишь, что оно больше не нужно. С Тюдором нужно быть хитрым.

— Тут ты прав. Береги себя, милорд.

— Можешь быть уверен, я поберегусь.

Вскоре после этого Саффолк покинул Гин. Тиррелл с облегчением смотрел ему вслед.

У него были веские причины знать, насколько безжалостным может быть Генрих Тюдор.

***

Именно тогда шпионы Генриха на континенте принесли ему вести, что Саффолк некоторое время гостил у сэра Джеймса Тиррелла в замке Гин. Это усилило беспокойство Генриха, и он решил, что Саффолка нужно вернуть в Англию, а если не удастся убедить его вернуться добром, придется применить силу.

— Я предложу ему помилование за возвращение, — сказал Генрих Дадли. — Дам понять, что об этом несчастном случае с убийством забудут.

— Вы полагаете, это мудро, милорд?

Генрих задумался. Были вещи, о которых не знал даже Дадли. Он твердо произнес:

— Да, я полагаю, это мудро. Я хочу, чтобы Саффолк был в Англии, где мы сможем за ним присматривать.

Когда Саффолк принял королевских посланцев, прибывших с помилованием, он решил, что лучше всего будет вернуться. Пока что он не совершил греха против Короны, а он знал, что именно этого Генрих боится на самом деле.

Так что он вернулся, и Король принял его.

Генрих настороженно изучал его, гадая о его делах на континенте. Врагов Дома Тюдоров там хватало, но его не слишком тревожили попытки Саффолка собрать против него армию. Он полагал, что успеха они не возымеют. Однако его занимало, о чем говорили Саффолк и сэр Джеймс Тиррелл, когда были вместе.

— Что ж, — приветливо сказал Генрих, — ту стычку, в которой был убит человек... мы предпочтем забыть о ней.

— Я рад этому. Я не мог поступить иначе. Меня оскорбили.

— Такие моменты случаются, и в пылу страстей... что ж, это понятно.

Саффолк подумал: «Хладнокровная рыба. Кто может вообразить, что его когда-либо охватывал пыл страсти? Его глаза были холодными и бледно-голубыми... как непохоже на Эдуарда, который вспылил бы, накричал, а вскоре они бы уже смеялись и пили за здоровье друг друга. С Эдуардом человек знал, чего ожидать. С Тюдором никогда нельзя быть уверенным».

— Итак, вы навестили Тиррелла в Гине, — тихо сказал Король.

— Это была первая остановка, милорд.

— И как поживает комендант замка?

— В добром здравии, полагаю. С ним его сын — славный, достойный юноша.

— Да, да. Хорошо иметь сыновей. Доволен ли он своей жизнью там?

— Похоже, что так.

— У вас, должно быть, нашлось много тем для разговора. Я знаю, каково это, когда встречаешь земляка. Говорил ли он об Англии... о своей прошлой жизни здесь?

— Не много. Мы пробыли вместе совсем недолго.

Генрих пытался прощупать мысли собеседника. Сказал ли Тиррелл что-нибудь? Конечно, нет. Он не такой глупец.

Он сменил тему. Он не хотел, чтобы Саффолк заподозрил его в чрезмерном интересе к Джеймсу Тирреллу.

Он завершил встречу. Важно было то, что разлад между Генрихом и Саффолком теперь закончился, хотя оба относились друг к другу с легкой опаской.

***

Это случилось как раз перед тем, как юного графа Уорика привели на плаху и обезглавили. И незадолго до того, как Перкин Уорбек поплатился за свое безрассудство.

После казни Уорика Саффолку стало не по себе. Уорик умер из-за своих прав на престол. У него, Саффолка, права были не столь весомы, но они существовали; к тому же он уже выказал свою неприязнь к Генриху Тюдору.

Он счел за благо снова ускользнуть из страны со своими друзьями. Втайне он обсуждал свое недовольство правлением Тюдора, и ему внушили мысль, что император Максимилиан порадуется затруднениям английского Короля, и казалось вероятным, что он будет готов помочь в его свержении.

Саффолк думал: «Почему бы мне не стать тем, кто принесет этот счастливый исход? Я принадлежу к Дому Йорков. Наш Дом — истинно правящий.

Более того, Генрих Тюдор, может быть, и хороший правитель, но никакой не воин. Он, возможно, и знает, как набить казну, отбирая земли и добро, принадлежащие другим, но ему будет непросто собрать армию воодушевленных людей, стать тем лидером, которым народ восхищается и за которым следует беспрекословно».

Вскоре граф Саффолк прибыл ко Двору Максимилиана, где, к его великой радости, его приняли как почетного гостя и выслушали с величайшим сочувствием.

Это, однако, было совсем не то же самое, что предоставить армию, на которую надеялся Саффолк; и хотя Максимилиан был бы не прочь увидеть Генриха в затруднительном положении, когда дело дошло до предоставления необходимого оружия и людей, это оказалось совсем другим вопросом.

Максимилиан вздыхал и увиливал. В данный момент ему было бы крайне сложно что-либо предпринять. И тут ему пришла в голову идея. Он пригласит графа Хардека встретиться с Саффолком.

— Это человек, который любит благородные дела... если они придутся ему по душе, — сказал Максимилиан. — Я уверен, он проникнется к вам сочувствием, и если это сочувствие будет достаточно глубоким... что ж, Хардек — человек со средствами.

Хардек был молод и полон энтузиазма. Он выслушал рассказ Саффолка о том, как Генрих лишил его поместий и как Англия стонет под гнетом налогов, введенных Дадли и Эмпсоном; он был потрясен порабощением благородного Дома Йорков и тем, что Королеве не воздают должное по праву и она всегда должна подчиняться воле Ланкастеров.

Молодой граф согласился одолжить Саффолку двадцать тысяч гульденов, которые можно будет вернуть с процентами, когда Саффолк достигнет своей цели.

— Вам следует вернуться в Англию, — посоветовал император графу. — Узнайте, сколько людей готовы встать на вашу сторону. Выясните, сможет ли Тюдор противостоять вам, если вы соберете армию.

Саффолк решил так и поступить. Долг Хардеку будет возвращен, пообещал он, причем выплата будет вдвое больше той суммы, что он одолжил; а в качестве залога сын Хардека отправится с Саффолком в Англию.

Это был успех, на который Саффолк едва смел надеяться. Хардек появился в самый нужный момент, когда Максимилиан начал ускользать.

Так, вместе с друзьями, он прибыл в Англию.

***

Будь он мудрее, он бы знал, что Генрих не может оставаться в неведении о происходящем. Король, по сути, знал о каждом повороте переговоров с Максимилианом, и его забавляли дерзость и наивность Саффолка, вообразившего, что Император ввяжется в столь безнадежное дело. С другой стороны, Саффолк нашел поддержку, и от этого нельзя было просто отмахнуться.

На самом деле его беспокоил не Саффолк. Саффолк был глупцом, и с ним легко было расправиться. Как только он ступил на английскую землю, его арестовали по обвинению в планировании государственной измены, и вскоре он был заключен в Тауэр. Вместе с ним арестовали его брата, лорда Уильяма де ла Поля, и лорда Уильяма Куртене, еще одного йоркиста, женатого на одной из дочерей Эдуарда IV.

Эта попытка восстания была подавлена, едва успев начаться, и у Короля был повод для удовлетворения.

Но мысль, пришедшая ему в голову, когда он узнал, что Саффолк заезжал в замок Гин, все еще не покидала его. Она завладела им, и он увидел способ получить то удовлетворение, которого так долго искал.

Он послал за сэром Ричардом Гилфордом, начальником артиллерии, и с ним пришел Ричард Хаттон — человек, которому у него были причины доверять.

— Я хочу, чтобы вы доставили сэра Джеймса Тиррелла, его сына и его конюшего Джона Дайтона в Англию, — сказал он. — Придется прибегнуть к небольшой хитрости, потому что я хочу, чтобы они приехали добровольно.

— Ваши приказания будут исполнены, милорд, — пообещал Гилфорд.

— Как только они благополучно окажутся в стране, все трое должны быть немедленно помещены в Тауэр. Возможно, будет необходимо сказать Тирреллу, что я желаю поговорить с ним о деле, которое является слишком секретным, чтобы доверять его кому-либо еще. Думаю, это заставит его приехать без промедления. Пусть все выглядит так, будто я действительно его друг и желаю вознаградить его, и проследите, чтобы он взял с собой своего конюшего и сына, который в настоящее время находится в замке.

Люди отбыли, и Генрих, пытаясь обуздать нетерпение, жадно ожидал их прибытия.

***

Тиррелл был настороже. Саффолк был арестован. Он радовался, что не оказался замешан в этом. Саффолк был горяч, импульсивен — не тот человек, которому стоило бы тягаться умом с проницательным Генрихом Тюдором. Его запланированный мятеж был обречен на провал еще до начала. Как мудро поступил он, Джеймс, держась от этого подальше! Жаль, что Саффолк навестил его, но его пребывание было кратким, и он мог доказать, что между ними не происходило ничего изменнического.

Проснувшись однажды утром и обнаружив, что замок окружен, он пришел в ужас. Это могло означать только одно. Его собираются арестовать, и единственной причиной могла быть связь с Саффолком. Увидев, что гарнизон Кале расположился у стен замка, его первой мыслью было держать оборону. У него имелись необходимые припасы, люди и оружие, чтобы выдержать долгую осаду, и он будет делать это до тех пор, пока не узнает, почему его замок осажден.

Ждать пришлось недолго. Прибыл гонец с сообщением, что сэр Томас Ловелл, канцлер казначейства, находится на борту корабля, стоящего на якоре, и желает переговорить с сэром Джеймсом Тирреллом наедине. Он прибыл от Короля и фактически приказывал сэру Джеймсу явиться к нему на встречу.

Бесполезно было спрашивать гонца о цели, но тот привез с собой охранную грамоту.

Тиррелл догадался: Король узнал о действиях Саффолка, и теперь его, Джеймса, обвинят в пособничестве. Он послал за сыном.

— Томас, — сказал он, — этот посланник прибыл от сэра Томаса Ловелла, который желает поговорить со мной.

— Тебе не следует ехать, отец. Ты не должен покидать замок.

— Я поеду, сын мой. У меня есть охранная грамота, и пока я отсутствую, я оставляю замок на твое попечение. Держи оборону и не принимай никаких приказов, если они исходят не от меня. Ты понял?

Томас ответил, что понял.

Так сэр Джеймс уехал с гонцом и поднялся на борт, чтобы встретиться с сэром Томасом Ловеллом.

Как только его проводили к нему, он понял, что поступил глупо, приехав, ибо Ловелл, не теряя времени, обвинил Тиррелла именем Короля в государственной измене.

— Это чудовищно, — сказал Тиррелл. — Я совершенно невиновен.

— Вам придется вернуться со мной в Англию.

— Мне обещали охранную грамоту. Я не боюсь отвечать перед обвинителем, но я вернусь в замок, чтобы привести там дела в порядок. Затем я вернусь в Англию, чтобы ответить на эти ложные обвинения.

— Вы немедленно пошлете весточку сыну. Замок должен быть сдан без промедления.

— Я не пошлю такого сообщения.

— Думаю, пошлете, сэр Джеймс. Если вы этого не сделаете, вас немедленно выбросят в море.

— По чьему приказу?

— Того, кому нельзя не повиноваться.

— Вы имеете в виду... Короля?

— Я этого не говорил. У меня приказ доставить вас в Англию... Мне не сказали, живым или мертвым... только доставить любой ценой.

— Позвольте мне вернуться в замок. Позвольте мне собраться в дорогу.

Ловелл покачал головой.

— Замок должен сдаться. Вы отправите послание сыну.

Он подал знак двум крепким мужчинам, которые тут же выступили вперед и схватили Тиррелла.

— Вы готовы подписать приказ? Море сегодня неспокойно. В вашем облачении у вас мало шансов выжить.

«Они говорят серьезно, — подумал Тиррелл. — Что за всем этим стоит? Почему Король не прислал мне простой приказ вернуться? Я бы так и сделал. Мне нечего бояться его. Или... есть чего? Нет, он не мог. Он бы не посмел. То, что я мог бы рассказать...»

Его охватила дрожь. Ему показалось, что он видит холодные глаза Генриха Тюдора, устремленные на него.

Он сказал:

— Я подпишу приказ о сдаче замка. Только моя подпись удовлетворит сына.

Ловелл улыбнулся и склонил голову.

Он подозвал гонца.

— Немедленно доставь этот приказ в замок. Томас Тиррелл и Джон Дайтон должны присоединиться к нам здесь, на корабле, без промедления.

— Мой сын ничего не знает о... о чем бы вы меня ни обвиняли.

— У нас свои приказы, — улыбнулся Ловелл. — И мы намерены исполнить их в точности.

Очень скоро Томас Тиррелл и Джон Дайтон присоединились к сэру Джеймсу на корабле.

***

Еще не достигнув Англии, Тиррелл понял, что совершил глупость, покинув замок. Если бы он этого не сделал, он был бы там сейчас... обороняя его от гарнизона Кале. Его обманули. Ему не следовало подчиняться вызову Ловелла. И что теперь? Он знал, что его обвинят вместе с Саффолком. Он не совершал измены. Правда, Саффолк навещал его, но они даже не говорили об измене. На честном суде он сможет это доказать. Саффолк оправдает его, ведь Саффолк — человек чести, пусть даже импульсивный и горячий.

«С нами все будет хорошо, — думал Тиррелл. — Должно быть, ведь мы ничего не сделали».

Его главная тревога была о сыне Томасе. Томас был совершенно невиновен. Было гнусно втягивать его в это. Что бы ни случилось, Томас не должен пострадать.

Стояла весна, но в воздухе разливалась прохлада. Его тщательно охраняли, а с ним Томаса и Джона Дайтона. Их доставили в Лондон, и когда он увидел впереди громадное серое сооружение и понял, что это и есть место его назначения, его охватил холодный ужас.

Он был пленником Короля. Что они могут доказать против него? Ничего. Он обманывал себя. Люди Короля всегда могли доказать то, что хотели, и что-то подсказывало ему: в этом обвинении кроется нечто большее, чем он поначалу думал.

***

Он был прав. Суд был скорым. Его судили, и вместе с Томасом и Дайтоном признали виновным. Дело заключалось в том, что Саффолк искал помощи, чтобы выступить против Короля, получал определенные деньги, планировал мятеж, а сэр Джеймс Тиррелл был его сообщником.

Где был Саффолк? Он слышал, что того арестовали и обвинили у креста собора Святого Павла как предателя вместе с Уильямом де ла Полем и Уильямом Куртене. Они находились где-то в заключении. Он не знал где.

Но он, Тиррелл, был приговорен к смерти. Странно, что Саффолку и его сообщникам не вынесли приговор, а Джеймс Тиррелл, не принимавший участия в мятеже и чей единственный грех состоял в том, что он принял старого друга, навестившего его, должен был умереть.

На следующий день его должны были вывести на Тауэр-Грин, и там он разделит участь предателей. Ему следовало быть благодарным, что это будет топор, а не та худшая участь, что уготована некоторым.

Были сумерки, когда дверь его камеры открылась. Не было сказано ни слова, но фигура, плотно закутанная в плащ, вошла внутрь и встала, наблюдая за ним.

Дверь затворилась, и они остались одни.

Дрожь пробежала по спине Тиррелла. Он подумал, что это ангел смерти уже пришел за ним.

Затем голос произнес:

— Джеймс Тиррелл, завтра вы умрете.

— Кто вы? — спросил он.

— Неважно. Вы умрете, и ваш сын вместе с вами.

— Я невиновен в том, в чем меня обвиняют. Быть может, я совершал преступления в своей жизни, но я не участвовал в планах Саффолка. Что касается моего сына, он совершенно невиновен во всем, что могут ему вменить. Его обвиняют несправедливо...

— Он встретит свою смерть завтра... если вы его не спасете.

— Спасу его? Как?

— Это возможно.

— Вы пришли помочь ему?

— Я заключу с вами сделку. Вы можете спасти жизнь своему сыну.

— Как? Как?

— Это легко. Вы не можете спасти собственную жизнь. Этого было бы слишком трудно достичь, но вы можете спасти сына.

— Только помилование от Короля может сделать это.

— Я мог бы получить это помилование.

— Кто вы?

— Скажем так: я пришел от того, кто может помиловать вашего сына.

Тиррелл молчал. Его сердце бешено колотилось. Этого не могло быть... Но, возможно, так и есть.

— Что... что я должен сделать?

— Признаться кое в чем... в том, что случилось несколько лет назад.

Тиррелл молчал. Он почувствовал, как волосы на затылке начинают шевелиться; ему казалось, что стены камеры сдвигаются. Всякий раз, проходя мимо этого места, он чувствовал тревогу, и так было с тех пор, как...

Но это было давно. Это было преступление другого человека. Можно ли винить его за то, что он проследил за его исполнением? Он должен был это сделать. От этого зависело так много... его будущее... его семья... его любимый сын...

— Что требуется, так это признание от вас, Джеймс Тиррелл.

— В чем... я должен признаться?

— Вы ведь знаете, не так ли? Оглянитесь назад... Вспомните Дайтона... Майлза Форреста... вспомните ту ночь... двух маленьких мальчиков... невинных юных мальчиков, чье существование могло начать гражданскую войну. Они должны были уйти. Вы понимали это. Вы помогли им в этом, Тиррелл. То, что вы должны сделать, — это рассказать историю. Сделать признание. Вы ведь этого хотите, не так ли? Вскоре вы покинете этот мир. Можете ли вы предстать перед Создателем с таким грехом на совести?

— Кто вы? — снова спросил Тиррелл. Ответа не последовало, и он продолжил: — Я не считаю себя виновным... полностью... не таким виновным, как тот, кто подстрекал к преступлению. Я устроил так, чтобы оно было исполнено. Но тягчайшая вина лежит не на мне. Она на том, кому было выгодно убрать этих двух мальчиков.

— Вы сделали то, что сделали, ради выгоды, Тиррелл.

— Моя выгода не идет ни в какое сравнение с выгодой другого.

— Разве? Это была вся ваша жизнь. Вы не хотели жить изгоем, Тиррелл. Вы хотели свою долю благ, которые даруются верным слугам. Вы виновны, Тиррелл, так же виновны, как любой другой... так же виновны, как Форрест или Дайтон... Вы должны будете признать свою вину.

— Король не желал бы этого.

— Король этого желает.

У Тиррелла перехватило дыхание. Неужели перед ним, скрытый плащом, действительно стоит тот, о ком он подумал?

— Жизнь вашего сына, Тиррелл. Его поместья вернут ему. Он будет жить дальше... Его единственной печалью будет то, что отец лишился головы, став предателем. Вы сделаете это ради сына?

— Как я могу быть уверен?

— Вы не можете быть полностью уверены. Но в одном вы можете быть уверены точно. Если вы этого не сделаете, ваш сын непременно умрет вместе с вами.

Несколько мгновений в камере царила тишина. Тиррелл думал: «Я сделаю это. Какой вред мне от этого? Хорошо, что люди узнают».

Он сказал:

— Я сделаю это. Ради жизни сына я сделаю это.

— Это хорошо. Расскажите мне историю, как она произошла. Сделайте признание сейчас. Освежить вашу память? Это было летом 1483 года...

— Нет... нет... гораздо позже.

— Скажем так: это было летом 1483 года. Ричард Глостер знал, что должен убить своих племянников, чтобы закрепить корону за собой.

— Корона была закреплена. Он объявил их бастардами.

— Мы сделаем наше признание, Тиррелл, если хотим спасти вашего сына. В то лето Ричард Глостер послал некоего Джона Грина в Тауэр с запиской для констебля, сэра Роберта Бракенбери, с приказом предать Принцев смерти. Сэр Роберт был честным человеком и отказался это сделать. Ричард был в ярости. «Кому же можно доверять?» — вскричал он, и один из пажей ответил: «Я знаю, Сир, того, кому вы можете доверять». И он назвал ему ваше имя.

— Это ложь.

— Помните, жизнь вашего сына в опасности. В то время вы были очень амбициозным молодым человеком. Вы завидовали той милости, которой пользовались у Короля Кейтсби и Рэтклифф. Вы жаждали выслужиться перед Ричардом, который приказал Бракенбери отдать вам ключи от Тауэра на одну ночь. Так вы, безымянный паж до той поры, попали в милость, потому что были готовы исполнить волю Короля после отказа Бракенбери.

— Я грешник, — сказал Тиррелл. — Меня сочтут убийцей, но это неправда. Я не был безымянным пажом. Я был доверенным слугой Короля. Я получил рыцарство при Тьюксбери в 1471 году. Я был Начальником пажей и конюшенным Короля. Я признаюсь... но я должен признаться в истине.

— Вы сделаете то признание, которое вам велят.

— Но это глупо. Это неубедительно. Вы утверждаете, что король Ричард послал записку Бракенбери с приказом убить Принцев и что тот отказался? Если бы это было правдой, как Ричард мог позволить ему жить после такого? Бракенбери был честным человеком. Никто никогда этого не отрицал. И все же он остался другом Ричарда. Он погиб рядом с ним на Босвортском поле.

— Нас не волнует смерть Бракенбери. Только ваше признание.

— Вы вынуждаете меня лгать.

— Вы организовали убийство Принцев в Тауэре?

— Я.

— И ваши подручные Майлз Форрест и Джон Дайтон исполнили это злодеяние?

— Да.

— И Принцы были задушены в своих постелях?

Тиррелл закрыл лицо руками.

— Их смерть была быстрой, — сказал он. — Бедные невинные дети, они не ведали, что происходит. Они не чувствовали боли. Они должны были умреть. Их гибель, возможно, спасла тысячи жизней.

— Верно. — Теперь в холодном голосе незнакомца послышалась некоторая теплота. — Это было необходимо. Чудовищное деяние, но из зла может родиться добро. Так должно было случиться, Тиррелл, так должно было быть. Итак, вы организовали их смерть, не так ли?

— Да.

— Расскажите историю так, как она произошла. Мы расходимся лишь в нескольких деталях. Неважно. Их можно исправить. Это случилось раньше, чем вы говорите.

— Я знаю, когда это случилось. Я прекрасно помню это.

— Вы упрямитесь, а у нас осталось очень мало времени. Вопрос в том, хотите ли вы спасти жизнь своему сыну.

— Я понимаю: вину хотят переложить на короля Ричарда.

— Вина и была на короле Ричарде. Он захватил корону... узурпировал ее у своих племянников.

— Он считал их бастардами.

— Полноте. Они все равно представляли угрозу, и он решил устранить их. Все было так, как мы сказали. Бракенбери отказался, и вы приняли командование Тауэром на одну ночь. Форрест и Дайтон подчинились вашим приказам. Детей задушили и похоронили под лестницей в Тауэре.

— Это не согласуется с фактами. Я единственный из верных слуг короля Ричарда, кто смог успешно жить при нынешнем правлении. Люди скажут: почему так вышло? Только потому, что, хотя я и служил Ричарду верой и правдой, я также оказал великую услугу королю Генриху.

— Исповедь человека перед лицом смерти убедит их, что вы говорите правду.

— Как я могу быть уверен, что жизнь моего сына будет спасена?

— Король не кровожаден. Он не любит проливать людскую кровь и делает это лишь тогда, когда того требует благо страны.

— А моя смерть — во благо страны?

— Предателям нельзя позволять жить.

— Я не принимал участия в восстании Саффолка.

— Вас признали виновным.

— Не в этом... а в другом преступлении, в котором я был лишь орудием исполнения.

— Смерть двух юных мальчиков в Тауэре, несомненно, предотвратила гражданскую войну, которая могла стоить стране тысяч жизней... и ее процветания. Этого удалось избежать. И никому нельзя позволить снова восстать под их именем.

— А, — произнес Тиррелл. — Я начинаю понимать. Когда будет доказано, что они мертвы, никто не поднимет восстание от их имени, и я могу доказать, что они мертвы, сказав правду.

— То, что вы считаете правдой, не спасет вашего сына.

— Это помешает людям выдавать себя за Принцев.

— Вы знаете, что требуется. Выбор за вами.

— Я сделаю признание.

— Такое, как желательно?

— Такое, как желательно, — ответил Тиррелл.

***

На следующий день сэра Джеймса Тиррелла вывели на Тауэр-Грин, и голова его легла на плаху. Он умер с утешительной мыслью, что спас жизнь своему сыну.

Днем позже Томаса Тиррелла признали виновным в измене, но приговор был отсрочен, и в конце концов его освободили, а его поместья не были конфискованы.

Джон Дайтон, названный одним из тех, кто принимал активное участие в том таинственном убийстве, не был повешен, но его держали в Тауэре. Через некоторое время его освободили, хотя утверждалось, что он тоже признался в своем участии в убийстве Принцев.

Признание не было записано на бумаге, но через несколько недель после смерти Тиррелла Король дал знать, что сэр Джеймс Тиррелл сознался: Принцы были убиты в Тауэре по приказу Ричарда III, и Тиррелл со своими слугами сыграл в этом свою роль.

Новости позволили просочиться постепенно, словно не прилагалось особых усилий, чтобы донести это до народа.

Джон Дайтон, которому посчастливилось избежать смерти, был одним из тех, кому поручили распространять эту историю, что он и делал.

Лорд Уильям де ла Поль и лорд Уильям Куртене остались пленниками Короля; но Саффолк, лидер несостоявшегося восстания, был всего лишь сослан в Ахен.

Королю нравилось, когда о нем думали как о не мстительном человеке. Справедливому королю не подобало проливать кровь в гневе. Он хотел, чтобы все знали — и это было очевидной истиной, — что он поступает так лишь тогда, когда того требует целесообразность. Если человек представлял угрозу для Короны — а под Короной, разумеется, подразумевался Генрих, — то зачастую было мудрее устранить этого человека. Он не жаждал мести. Он хотел мира и процветания во время своего правления. Именно к этому он стремился. Он хотел надежного трона для своего Дома, и это было лучшим благом для Англии.

Со временем люди начали принимать историю о смерти Принцев в Тауэре. Их убил Ричард III, который вырисовывался сущим чудовищем. Удивительно, как мало интереса люди проявляли к тому, что не касалось их лично. Никто не заметил неувязок в этой истории. Никто не спросил, например, почему этот добрый честный человек Бракенбери, который, как утверждалось открыто, отказался помочь своему господину совершить убийство, продолжал оставаться другом Короля, которым он восхищался и рядом с которым погиб, сражаясь при Босворте. Никто не спросил, почему именно Тиррелл должен был лишиться головы, хотя не играл никакой роли — или, по крайней мере, очень незначительную — в измене Саффолка, и почему Саффолк отделался изгнанием.

Никого это особо не волновало. Никто не хотел восстаний и мятежей. Принцы мертвы. Убиты своим злым дядей. Все это случилось давно, и большинство тех, кто был к этому причастен, уже умерли.