Частное поручение

Глава I УСЛОВНЫЙ РЕФЛЕКС

Горы здесь начинаются незаметно. Сперва земля, обвитая пестрыми травами, собирается в складки. Дальше на запад они переходят в холмы, на которые взбегают тонкие, редкие елочки и березки. Но когда, стоя на таком холме, внезапно поднимешь глаза — перед тобой возникнет зеленая гряда гор. Зеленая потому, что густой чистый лес, словно сбежав с равнины, ринулся в горы, но так и застыл на них — не сумел сдвинуться с места, чтобы перевалить хребты и спуститься в другую долину. И остались Карпаты в этом зеленом плену смоляных запахов.

С древних времен люди, защищая себя, устанавливали границы земель своих вдоль естественных рубежей — рек. Но в этих местах реки строптивы. Презрев людские правила, они текут в разных направлениях. Природе нет дела до того, что где-то здесь пролегла государственная граница: река перемахнула ее и катит свои коричневатые и обильные в паводки воды через кордоны двух государств.

В этом году паводок был особенно размашист. Вода залила поймы, до которых уже много лет не докатывалась. Но сейчас был июль, река давно угомонилась, и в пойме люди косили траву.

Прислушиваясь к звеняще-поющему взмаху кос и вдыхая сочный запах свежескошенной травы, старший сержант Стопачинского линейного пункта железнодорожной милиции Мирон Иванцев вышел из поселка Гаи и направился по дороге в Стопачи: с восьми утра Иванцеву заступать на дежурство по станции.

Привычные пять километров от родного села до Стопачей Иванцев любил пройти не торопясь, завернуть по дороге на вырубку, где живут веселые сезонные лесорубы.

Первым нынешним попутчиком Мирона был худой небритый мужичок, лениво подгонявший мосластую кобылку, запряженную в дребезжащую фуру.

Поравнявшись с ней, Иванцев придирчиво оглядел вихлявшее колесо повозки, потом сонную физиономию возницы и заметил:

— Ты бы новую втулку поставил, кавалерист. Гляди, вон — колесо, ровно тебе кум со свадьбы — то вправо, то влево.

— Ишь ты, радетель, — огрызнулся мужичок. — Ты моему председателю скажи, не то у него весь колхоз скоро на обе ноги припадать начнет. Я-то здесь человек новый. — Хлестнув лошаденку обдерганным кнутовищем, возница разбойно свистнул, оглянулся на Иванцева — и фура вмиг скрылась за поворотом.

Потом далеко впереди старший сержант увидел пешехода.

Мирон загадал, как когда-то в детстве любил, — если до развилки поравняется с этим человеком, значит в ближайшее воскресенье ему не придется дежурить.

Он ускорил шаг. Заметив подошедшего сержанта, прохожий снял старенькую захватанную шляпу и поклонился.

— Здоров, дед, здоров, — отозвался Мирон, довольный тем, что настиг его все-таки до загаданного места. — Куда путь держишь?

Попутчик что-то промычал и показал грязной, давно не мытой рукой на рот.

«Немой, бедняга — Иванцев сочувственно оглядел видавшую виды одежонку спутника: засаленный киптар, холщовые продранные штаны, на которых пестрели латки, прихваченные быстрыми широкими стежками, избитые постолы.

«Вот бродяжит человек. Это тебе не колесо на фуре. Человек. Его бы еще к делу пристроить можно… Видно, хозяйки нет», — подумал Мирон, глядя на широкую белую заплату, кое-как прикрывшую прореху на полупустом заплечном мешке.

— Ты что же, побираешься, а, дед? — осведомился Иванцев.

Но тот опять промычал и бессмысленно улыбнулся, указав на гнилозубый рот, обросший свалявшимися усами. Потом похлопал себя по уху.

«Глухонемой. Вон как!» — догадался старший сержант. Махнув рукой на такого собеседника, Мирон свернул на широкую тропу, протоптанную к маленькой лесопилке, стоявшей на кремнистой площадке горы.

Любитель побеседовать с попутчиками, Мирон нынче был раздосадован: один на колченогой фуре попался, злоязыкий черт; второй — глухонемой.

Иванцев быстро шел в гору, перепрыгивая корневища, выпиравшие из-под земли.

— Эге-ге-гей! Мирон! Неси табачок! — закричали сверху рабочие, заметив знакомую фигуру старшего сержанта.

— А что будете делать, когда курить брошу? Мох сушить?!

На лесопилке раздался смех, заглушаемый визгом циркулярной пилы.

— Эй, Левко, выключи рубильник, Мирон новости рассказывать будет, — скомандовал кто-то. Пила умолкла.

Иванцев взбежал на площадку, схватил валявшуюся ветку хвои, сбил ею пыль с сапог, пожал всем руки и достал папиросы. Пачка «Прибоя» тощала на глазах у Мирона. Но так уж было заведено. Пусть каждый имел свой табачок, но одну пачку папирос Иванцев приносил сюда на общий раскур всякий раз, когда шел утром на дежурство. И здесь к этому привыкли.

Время за разговорами и шутками летит быстро.

Иванцев глянул на большие плосковатые часы и заторопился. Он опаздывал.

— Ну, ладно, хлопцы. До следующего раза, — Мирон, спрыгнув с верстака, отряхнул стружки с брюк, одернул гимнастерку и начал прощаться.

— А к лесорубам заглянешь? — спросил кто-то. — Там новенькая табельщица, Мирон.

— Некогда, братцы, — улыбнулся старший сержант. — Пойду через гору.

— Смотри, чтоб не зашибло. Бревно не разбирает, кто ты есть: милицейский или так просто, — напутствовали Иванцева рабочие.

— Обойдется, я зоркий, — откликнулся Мирон уже на ходу.

Хотя предупреждение друзей и прозвучало шуткой, однако Иванцев знал и серьезную ее сторону.

С горы, через которую старший сержант собирался идти, чтобы выиграть время, спускался деревянный гладкий жёлоб. По нем сверху, догоняя друг друга, неслись вниз, к реке, на сплав тяжелые сырые бревна. Ходить через гору было запрещено, так как в жёлобе часто образовывался затор и тогда многопудовые буковые и сосновые стволы, грохоча, вылетали, как спички, из деревянного русла. Они летели в разные стороны, сшибая все, что попадалось на их пути.

Проселок, по которому Мирон вышел из своего села, огибал гору подковой, Иванцев же пошел напрямик.

От быстрой ходьбы по гимнастерке пошли темные потные пятна. Уже стало хорошо слышно, как по ту сторону горы шумно летят вниз по желобу бревна.

Тяжело дыша, Мирон перевалил гору, аккуратно перелез через колючую проволоку, ограждавшую опасный участок, и начал спускаться. Сквозь редкие елочки внизу уже виднелись пристанционные постройки, маленькие фигуры пешеходов.

Иванцев закурил, глубоко затянулся и широким шагом двинулся через кустарник. А в стороне, обгоняя его, неслись сверху по деревянному рукаву бревна.

Мирон миновал песчаную просеку и увидел метрах в ста ниже себя фигурку спускавшегося человека. Когда тот вышел на светлую полянку, Иванцев по белой латке на заплечном мешке и усталой походке узнал глухонемого. Старший сержант зашагал размашистей.

«Черт его понес сюда, — думал Иванцев. — Ну, глухонемой, так не слепой же. Проволоку видел. Ясно, что сюда хода нет».

Мирон почти перешел на бег и вдруг с ужасом увидел, как на полдороге между ним и глухонемым, подпрыгнув на округлом повороте жёлоба, комлем вверх встало бревно. На него сверху с огромной скоростью и силой налетело другое, затем — еще и еще. Грохоча на весь лес, стволы начали разлетаться в стороны, громко и тяжело шлепаться на землю, затем шумно катиться вниз — напролом.

Все это произошло в мгновенье. Иванцев, заметив летевшие в спину глухонемого многометровые кругляки, не успел даже вскрикнуть. Он лишь увидел котомку с белой заплаткой и ее владельца, вовремя отбежавшего в сторону.

«Успел!» — широко улыбнулся старший сержант и вытер крупные горошины пота с веснушчатого лба белым рукавом гимнастерки, по которому протянулся грязноватый след.

Иванцев догнал глухонемого и тронул его за плечо. Тот оглянулся, и Мирон увидел в уставших глазах его страх и радость человека, случайно оставшегося в живых.

«То-то! — улыбнулся Мирон. — Не всегда просторно, где торно».

Они пошли рядом. Старший сержант сперва хотел хорошо ругнуть своего попутчика: не лезь, куда не надо, но сознание того, что человек остался цел и невредим, изменило его намерение. К тому же, что на пальцах ему растолкуешь?

«Однако позволь, — подумал Мирон, — глухонемой-то, глухонемой, а когда бревна из желоба загромыхали ему вслед — услышал! Спиной-то видеть не мог».

Они уже подходили к маленькому пристанционному базарчику, когда старший сержант, достав из нагрудного кармана пачку документов, показал их попутчику и начал втолковывать ему, мол, свои покажи. Глухонемой долго не понимал, чего от него добивается этот молодой загоревший хлопец. Наконец, он улыбнулся, замычал и полез за пазуху, откуда извлек бумажку.

Замусоленная, оборванная на изгибах, она оказалась справкой какого-то сельсовета Ровенской области и удостоверяла, что гражданин Бийчук Николай Богданович, 1901 года рождения, является инвалидом 1-й группы: глухонемой от рождения.

«Сведу-ка его к нам на всякий случай, — решил сержант. Было уже около восьми. Приближалось время его дежурства, а вести Бийчука в районное отделение милиции — на это потребовалось бы немало времени.

Начальник линейного пункта железнодорожной милиции станции Стопачи капитан Никольский прибыл сюда всего месяц назад откуда-то из восточных областей страны. Он оглядел задержанного, его документы и приказал отпустить.

Но Иванцев, отозвав его в сторону, что-то прошептал на ухо.

— А зачем нам медицина, — улыбнулся Никольский. Он вышел в другую комнату, где быстро снял туфли, и возвратился в одних носках. Осторожно подошел к стоявшему спиной Бийчуку и выстрелил над самым его ухом из пистолета. Даже Иванцев, смекнувший сразу в чем дело, вздрогнул: так сильно грохнул в комнате пистолет. Но нищий и глазом не моргнул. Он по-прежнему смотрел на Иванцева широко открытыми глазами. В них было только удивление и желание понять, что же это такое говорит ему старший сержант.

Капитан Никольский надел туфли и приказал отпустить «глухаря» на все четыре стороны.

Иванцев был сконфужен. Он вывел глухонемого на улицу и знаками объяснил ему, что тот может уходить. Закивав головой, Бийчук спустился с крыльца и вскоре скрылся за углом.

Минут через десять около станции остановилась машина. С нее соскочил солдат-пограничник Басаджиев. У него была перевязана рука. Увидев шедшего по перрону Иванцева, он молча кивнул ему и направился было к товарной конторе.

— Эй, друже, — окликнул его Иванцев, удивленный тем, что его давний знакомый, всегда словоохотливый, в этот раз сухо кивнул головой. — Спешишь, что ли? Руку-то чего завязал?

— Э-э-э, — поморщился Басаджиев. — Это что! Другая беда у нас. Нарушение было. Прошел, паразит.

И тут Иванцев опять вспомнил о глухонемом.

Старший сержант, выросший здесь, в пограничных местах, знал почти всех жителей в Стопачинской округе. Вместе с тем, по складу своего доброго характера, он без предвзятости относился к появлению каждого нового лица в этом малонаселенном районе.

Поделившись своими впечатлениями о встрече с глухонемым, старший сержант услышал от Басаджиева немножко обидную фразу:

— Неосторожный ты человек, Мирон Иванцев, — покачал головой пограничник и побежал звонить в отряд.

Тем временем Иванцев и ефрейтор — шофер машины — бросились на поиски глухонемого. Но того и след простыл. Иванцев недоумевал. Все тут на виду. Не ушел же он по шпалам за сто километров в эти несколько минут! Поиски продолжались. Когда приехала вторая машина с пограничным нарядом, бросились уже искать Иванцева. Он появился неожиданно и не один. Впереди, мыча и возмущенно жестикулируя, шел Бийчук. Его нашли рабочие топливного склада за штабелем подготовленных к погрузке бревен: глухонемой спал, как убитый.

В погранотряде врач осмотрел задержанного и сделал неопределенное заключение: «…может быть. Хотя со стороны слухового аппарата никаких видимых изменений нет. Правда, медицине известны случаи…» Но начальник погранотряда полковник Кулемин перебил его нетерпеливым взмахом руки. Запросили Ровно. Ответ пришел такой же неопределенный. В том сельсовете, который выдал справку Николаю Бийчуку, есть деревня, где чуть ли не половина жителей носит эту фамилию. Деревня так и называется: Бийчуки.

Решили все-таки послать туда фотографию задержанного.

Самый тщательный обыск ничего не дал. Нищий, как нищий.

Ночью Басаджиев, который числился ходячим больным в лазарете, уговорил своего земляка — дежурного фельдшера младшего лейтенанта медслужбы Нарзулаева произвести эксперимент. К этому делу был приобщен также помощник начальника караула. Втроем они тихонько подошли к отрядной камере предварительного заключения и прислушались. Бийчук спал. Дверь была открыта с величайшей осторожностью. Нарзулаев, сжимая в одной руке секундомер, другой нежно, словно к руке любимой девушки, прикоснулся к пульсу спящего и мигнул Басаджиеву, Тот не своим голосом закричал: «Стой! Руки вверх!» Бийчук продолжал спать. И по лицу Нарзулаева все поняли, что пульс остался без изменений.

Неизвестно, какими путями, но наутро слух о ночном «медицинском эксперименте» дошел до полковника Кулемина. Его резолюция на «акте экспертизы» была короткой и выразительной: «Рядовому Басаджиеву после выздоровления — трое суток; помощнику караульного начальника старшине Беляеву — пять суток ареста; младшему лейтенанту Нарзулаеву — выговор».

Кулемин с утра был не в духе. «Не с той ноги встал», — говорили в таких случаях его подчиненные. Нарушитель до сих пор не был найден. Люди сбились с ног. За долгие годы пограничной службы немедленное задержание нарушителя было для Кулемина не только вопросом долга, но и самолюбия. «Позор, понимаешь ты, это позор, — говорил он своему начальнику штаба. — Теперь этот глухой нищий. Не нравится он мне. Но не могут же мне, в конце концов, нравиться все нищие. Улик-то никаких: ни прямых, ни косвенных. Сегодня еще надо вызвать специалиста-ушника. Если он даст такое же заключение, как и первый: «…может быть, …хотя, …медицине известно», то Бийчука придется отпустить. Мы не имеем права держать его».

С утра, как назло, Кулемина начали осаждать со всякой «ерундой». То начфин пришел с банковскими документами, то заместитель по снабжению поссорился с кем-то, а тут еще эти вечные комиссии из Управления войск — нашли время приезжать.

Из медицинского отдела Управления прикатил подполковник Шапиро. Хоть бы он уже спокойно посидел. Так нет, звонит: на каком основании выписался из лазарета майор Рогов? Как будто он, Кулемин, должен был сам ставить Рогову градусник! Но с подполковником медслужбы Шапиро Кулемин мог уже не стесняться: Борьку Шапиро знал с 1929 года по Средней Азии, когда тот был младшим врачом отряда, а он — Яков Кулемин — помощником командира сабельного эскадрона. Три года они жили в одной хибарке.

Прикрыв трубку ладонью, Кулемин тихо ругнул Шапиро. Тогда тот пришел сам. Они покричали друг на друга, успокоились, и тогда Кулемин «излил» товарищу свою душу.

Подполковник, казалось, слушал старого приятеля невнимательно: он изрисовал рожицами лист бумаги на столе Кулемина и ни разу, хотя бы из сочувствия, не вставил ни одного словечка.

«Эх, Борька, Борька, бумажным ты военным стал», — с глубокой душевной горечью подумал Кулемин.

Но Шапиро вдруг улыбнулся:

— Позови-ка, Яша, сюда кого-нибудь из связистов. Толкового парня.

— Это зачем?

— Давай, давай. Проверим — не зря ли ты медицину нашу хаешь.

Пришел старшина-сверхсрочник. Они уселись с Шапиро на диван и долго шептались, не мешая Кулемину заниматься своими делами. Когда старшина ушел, Шапиро попросил Кулемина часа через два доставить глухонемого в лазарет на медосмотр: — И вот что, гусар, подкрути-ка свои усы и не вешай носа, — подмигнул он и вышел.

Когда Кулемин прибыл в лазарет, он увидел довольно странную картину: все три отрядных врача и Шапиро — четвертый вертели перед собой совершенно нагого Бийчука. Кулемин ничего не понимал, но от расспросов удержался и сел в сторонке. Он плохо разбирался в медицине, но считал, что если у человека не в порядке барабанная перепонка и речевой аппарат, то измерять ему грудную клетку, кровяное давление и силу легких не к чему.

Кабинет начальника медчасти, где происходил осмотр, был уставлен всевозможными медицинскими аппаратами. Назначение многих из них Кулемину было непонятно. Вот, например, эта штуковина, вроде реостата. К ней подключены на длинных проводах два металлических карандаша. Но что это? За аппаратом в белом халате с заправским докторским видом сидит старшина-связист. Кулемин крякнул.

Испробовав на глухонемом всю свою технику, Шапиро подвел Бийчука к старшине, восседавшему за реостатом. Что-то написав большими буквами на бумажке, подполковник подал ее Бийчуку. Потом указал на реостат и металлические карандаши. Кажется, глухонемой понял, что от него хотят. Не понимал ничего только Кулемин, следивший за манипуляциями Шапиро. Тогда врач объяснил, что это новый аппарат для исследования нервной системы. Больному следует взять в обе руки металлические карандаши и выпустить их, едва он почувствует легкий удар тока. Вот и все. И вдруг Кулемин вспомнил. Еще до войны на приморском бульваре в одном из небольших городков он видел примерно такой аппарат.

У входа в городской сад стояли медицинские весы, и маленький старичок, похожий на провинциального аптекаря, приглашал граждан «уточнить свой вес», измерить силу и выдержку. Два ручных силомера постоянно переходили из рук в руки толпившихся. А вот выдержку испытывали при помощи точно такого же реостата с подключенными к нему металлическими карандашами. Любители брали их в руки, сжимали в кулаках, широко расставляли ноги и ждали, пока старичок включит ток. Сперва ток был почти нечувствителен. Владелец прибора посмеивался, предлагал бросить электроды, пока не поздно. Но никто не бросал, и старик добавлял напряжение. Здесь начиналось самое смешное: люди напрягались, вытягивали вниз трясущиеся руки, потом их начинало выворачивать, и клиенты, наконец, просили о пощаде: бросить карандаши уже было невозможно. Вокруг смеялись любопытные.

Но зачем Шапиро затеял это? Кулемин ждал, что будет дальше.

Глухонемой взял карандаши. Старшина включил ток. В это время на столе рядом зазвонил телефон. Бийчук вздрогнул от легкого удара тока и выпустил карандаши. Но Шапиро снова повторил процедуру. Старшина включил реостат, и опять зазвонил телефон — и опять Бийчук выронил электроды. Так повторялось несколько раз.

— Товарищ полковник, — обратился Шапиро к Кулемину, — распорядитесь, чтобы прекратились телефонные звонки. Мы работаем. Повторите еще раз, доктор, — кивнул Шапиро старшине и протянул Бийчуку карандаши. Тот взял.

Кулемин уловил в лице глухонемого тревогу: тот силился понять, что здесь происходит, но бессмысленной улыбкой пытался это скрыть. Лишь на висках вздулись синие вены. Он сжимал в руках карандаши, следил за пальцами старшины, передвигавшими рычажок реостата. Ток включен. Глухонемой это чувствует. Тотчас же на столе звонит телефон. «Замыкание», — думает Кулемин. Шапиро зло косится на телефон.

«Опыт Шапиро», как окрестил его Кулемин, повторялся через неравномерные промежутки. Вот опять поворот ручки, включающей ток, снова звонит телефон — и со стуком падают брошенные Бийчуком карандаши-электроды. Вскочивший старшина сует под нос глухонемому вилку от провода реостата: он не был включен, ток не бил в руки глухонемого! На столе просто зазвонил телефон, и выработанный на этот звук условный рефлекс сделал свое дело, помимо сознания Бийчука. Он «почувствовал» ток и тогда, когда его не было. Ощущение тока принес ему телефонный звонок. Нервная система уже одинаково реагировала на два одновременных раздражителя: ток и звук! Бийчук бросил карандаши и тогда, когда был включен только один раздражитель — звук…

«Глухонемой» слышал все! Годы изматывающей тренировки под наблюдением специалистов закалили и без того крепкие нервы. Разорвись над ухом снаряд, он не вздрогнул бы, но воле не подчинялись его движения, связанные с продолжительным, одним и тем же внешним раздражением. Этого не учли не только в диверсионной школе, но и опытные невропатологи, которых он приводил в изумление. Собственно, учитывать рефлексы было ни к чему: подавить их невозможно. И «глухонемой» заговорил.

Настоящая его фамилия была Омелько. Зенус Омелько. Родился он в семье попа униатской церкви. Отец готовил Зенуса к духовной карьере. После семинарии Омелько, благодаря связям отца, получил приход в небольшом городишке на Волыни. Но ряса была тесна для Зенуса. Он начал опускать в свой карман добрую половину пожертвований прихожан и посещать далеко не богоугодные заведения. Ему было 25 лет. Его бывший духовник, ставший к тому времени влиятельной фигурой при митрополите Шептицком, осторожно прикрывал «шалости» своего ученика. Однако Зенус пошел дальше. Не довольствуясь тайной благосклонностью молодой супруги местного фабриканта, Омелько совратил пятнадцатилетнюю прихожанку. Поднялся скандал. Зенусу пришлось расстаться с духовным саном. Но старый покровитель и здесь не оставил в беде разгулявшегося воспитанника. В одну из своих поездок в Ватикан он взял его с собой. По дороге, в Мюнхене, Омелько был представлен бывшему управляющему митрополитскими поместьями одному из главарей организации украинских националистов Андрею Мельнику. Это знакомство было для Омелько решающим. На Украину он возвратился спустя несколько лет руководителем районной «службы безпеки» — службы безопасности.

В 1944 году после разгрома под Бродами дивизии «СС Галичина» Зенус бежал в Германию, где обратил на себя внимание одной из западных разведок. Омелько, он же «Эней», успешно выполнил несколько заданий своего нового начальства и был направлен на учебу в высшую шпионскую школу, где специализировался по железнодорожным диверсиям. Там же он стал «Глухонемым».

Неожиданно, это было месяца полтора назад, ему объявили, что высшее ведомство больше не нуждается в услугах «Глухонемого» и что он может располагать собой, как угодно. Омелько растерялся. Он знал, что людей его профессии не увольняют с работы. Безработный шпион и диверсант чаще всего попадают в морг, как «жертвы уличного движения» или чего-нибудь подобного. Но если бы даже его и оставили в покое бывшие хозяева, то и тогда положение Зенуса было бы незавидным: сбережений он не имел, как не имел никакой другой профессии, чтобы оплатить свое далеко не скромное существование.

Через несколько дней после этих событий Зенус Омелько встретил в ресторане, где он обычно обедал, знакомого преподавателя диверсионной школы Джереми Вейла. Выслушав Омелько, тот обещал ему помочь. Зенус мало верил этим обещаниям и был немало удивлен, когда в одно из воскресений Джереми Вейл заехал за ним на огромном «Кадиллаке» и через полчаса познакомил с представителем крупной иностранной фирмы Реверсом.

Высокий, худощавый, с карими проницательными глазами, Реверс произвел на Омелько впечатление богатого делового человека. Темный, не слишком новый, элегантный костюм, сдержанная манера разговаривать и двигаться говорили Зенусу о многом. Этот человек хорошо знал свет и самую грязную оборотную сторону жизни. Больше всего поразили Омелько руки Реверса — тонкие, бледные, с длинными пальцами. Они в меру приличия помогали их владельцу излагать свои мысли: то постукивали нетерпеливо по бюро, то широким взмахом приглашали к столу.

Реверс в тактичной форме осведомился о финансовых делах Зенуса — и тут же предложил ему приличную сумму в долларах за выполнение одного частного поручения. Реверс подчеркнул: частное! О сути же его распространяться не стал. Задача Зенуса, очень четко и доступно изложенная Реверсом, заключалась в том, что он должен перейти советскую границу в районе Карпат, разыскать в Стопачах лесника Романа Ярему, который и свяжет Омелько с его будущим «Начальником». Вот и все. Пароль для Яремы: «Я Зинченко из лесхоза. У тебя на втором участке молодняк вчера порубили». Ответ: «Чтоб у них руки отсохли. Ты с поезда, Зинченко?» «Нет, попутной машиной».

Кто такой «Начальник», где он находится, с какой целью Омелько шел в Советский Союз — об этом ему Реверс ничего не сказал, а Омелько имел достаточный стаж в своей профессии, чтобы не спрашивать. Оружие и взрывчатку — пистолет, три обоймы к нему, две портативные мины в коробках от папирос «Казбек» — все, чем снабдили его в дорогу, Омелько успел спрятать в лесу до задержания его Иванцевым.

Обо всем случившемся полковник Кулемин срочно сообщил в Москву. Это было 7 июля.

Вечером того же числа один из заместителей председателя Комитета госбезопасности вызвал к себе генерала Степаничева.

Они сидели вдвоем в огромном кабинете, похожем на малый зал для заседаний. К большому письменному столу перпендикулярно, впритык, был приставлен другой — узкий и длинный, с рядом стульев по обеим его сторонам. На зеленом сукне белели стопочки чистой бумаги, а из пластмассовых стаканчиков пиками выставились грифели разноцветных карандашей.

Собеседники сели друг против друга в глубокие кресла с пологими спинками, покрытыми грубоватым коричневым плюшем. Стенные лампы были погашены. Лишь на столе под матовым абажуром горела мощная лампа.

Сперва говорили о текущих делах. Степаничев не понимал, почему начальство медлит. Но вот отворилась массивная дверь, обитая черным дерматином, и вошедший адъютант протянул Степаничеву стопку бумаг с машинописным текстом. Он начал читать. Когда настольные часы в оправе из орехового дерева пробили одиннадцать мелодичных ударов, Степаничев перевернул последнюю страницу. Дело, по которому он был вызван, из прочитанных материалов представилось ему в очертаниях довольно туманных.

Настораживал внимание трюк с «частным поручением». Ясно, что вражеская разведка разрабатывает масштабную операцию, если даже перед собственной агентурой пытается скрыть свою роль в ней. Показательно, что такой «номенклатурный» диверсант, как Омелько — «Глухонемой», переброшен за кордон без самостоятельного задания. Тогда что же за фигура его начальник? Здесь ли он, в наших тылах, и ждет лишь сигнала или будет переброшен с запада? Его появление, пожалуй, станет лакмусовой бумажкой: проявятся старые, хорошо законспирированные гнойнички бывшего бандеровского подполья, притаившиеся в западных областях Украины. Очевидный район действия — Прикарпатье, Карпаты, где введен в игру лесник Ярема и куда послан Омелько.

— Вот как все выглядит, Юрий Кириллович, — генерал взял из пепельницы папиросу и в несколько затяжек раскурил ее. — Как видите, фактов и догадок почти равное число.

Жилистой, несколько отечной рукой Степаничев отогнал папиросный дымок и посмотрел в глаза собеседнику.

— У нас в селе жил когда-то одноногий кузнец. Золотой руки мастер. Все говаривал, что из подковы и лемех выковать можно. Как? — Догадка нужна. Ум, дескать, без догадки и гроша не стоит.

— Ну что ж, отдаем вам все факты и догадки, коли так, — улыбнулся заместитель председателя и, отодвинув кресло, откинулся в нем. — Есть мнение назначить вас, Юрий Кириллович, руководителем особой опергруппы Комитета. Возьмете офицеров из своего отдела. Пусть вылетают вместе с вами. На месте, если будет необходимость, привлекайте к работе сотрудников областных управлений, милицию и погранвойска. Не забывайте, конечно, о связи с нами. Ну, и… берегите себя.

Они пожали друг другу руки, как уже бывало не один раз в этом кабинете, и генерал Степаничев вышел.

8 июля, едва рассвет коснулся высоких неподвижных облаков, пассажирский самолет из Москвы доставил в один из крупных городов, недалеко от Карпат, оперативную группу Степаничева. Генерал вышел из самолета. Зябко дернув плечами, он глянул на розовато-зеленые горы, откуда сползал холодок ночи. За ушами постреливало от перемены давления — казалось, что они заткнуты ватой. Хотелось широко, с хрустом зевнуть, чтобы освободиться от раздражавшей глухоты и шума. Рыхловатое, посеревшее от бессонницы лицо Степаничева было хмурым. Ноги, словно не свои, неуверенно ступали по низкой побуревшей траве. Нужно было размяться.

Генерала встречал начальник местного областного Управления и моложавый полковник-авиатор. По их внимательным взглядам Степаничев понял, что есть новости. Сели в машину.

Полковник тронул шофера за плечо:

— В Управление.

— Рассказывайте, — кивнул генерал курившему авиатору. — Вижу, что не терпится. Сперва отворите окошко. С ветерком лучше, да и дыму меньше. Да нет уж, курите, куда вас денешь, заядлых? Если бросать, так вообще, а не случая ради.

Летчик два раза глубоко затянулся, выбросил окурок и уселся Поудобней.

— Ночью, в 2 ч. 51 мин., — начал он сухо и по-военному лаконично, — с постов сообщили, что на большой высоте неизвестный самолет пересек воздушное пространство над государственной границей. Курс — юго-восток. В 3 ч. 15 мин. наши истребители в 250 километрах к югу от границы обнаружили реактивный бомбардировщик. На приказы истребителей следовать за нами с бомбардировщика был открыт огонь. Наши ответили тем же. Нарушитель задымил и пошел на снижение. Он довольно удачно сел на кукурузное поле колхоза «Шлях до комунізму».

Степаничев слушал авиатора, не перебивая, лишь иногда косил глазом в его сторону.

— Колхозниками и работниками местного райотдела, — продолжал летчик, — задержан экипаж: два офицера — пилот и штурман, и сержант — стрелок-радист. Сержант ранен в плечо и находится в больнице…

Машина уже подходила к большому особняку, в котором помещалось Управление, когда Степаничев скомандовал:

— Давайте-ка на место происшествия!

Круто развернувшись, «Победа» помчалась за город.

Возле сбитого бомбардировщика дежурили сотрудники госбезопасности и возились авиационные эксперты.

После беглого осмотра генерал осведомился:

— Как ведут себя наши «гости»?

— Спокойно, насколько позволяет их положение, — усмехнулся полковник из областного Управления. — В один голос твердят, что заблудились.

— Где вы их разместили?

— В райотделе.

— Так, так… Ну что ж, поедем к раненому. Поглядим.

Сержант-стрелок после переливания крови пришел в себя. Бледный и ослабевший, он лежал на высоко взбитых подушках. Сперва испуганно, а потом виновато и смущенно он смотрел на красноватые пальцы медсестры, ловко менявшей ему повязку на плече.

Страх еще не оставил его, и на всякий шум в коридоре сержант с тревогой поворачивал голову к двери, прислушивался и, наконец, успокоившись, устало закрывал глаза. Он понимал: предстоит еще что-то важное, большое, что, безусловно, определит его дальнейшую судьбу. Он думал над тем, как вести себя в этой чужой, незнакомой ему стране, но мысли путались и сбивались. В конце концов, он, Герберт Денис Прейс, выполнял чужой приказ, а не сам полез в эту пренеприятнейшую историю. В таком положении лучше всего говорить правду. Постучавшись, вошел Степаничев. Генерал достаточно хорошо владел языком той страны, подданным которой был раненый, чтобы обойтись без переводчика.

— Как вы себя чувствуете, сержант?

Услышав родную речь, тот встрепенулся. Но угадав под белым халатом собеседника погоны, опустил глаза и обмяк.

— Отлично, сэр.

Степаничев не торопил его. Сел рядом на белый табурет, посмотрел в историю болезни, поданную врачом. В халате было непривычно. Генерал откинул полу и тут же перехватил испуганный взгляд сержанта, устремленный на лампасы.

Молчание длилось минут пять. Потом, превозмогая боль, с упрямой решимостью раненый приподнялся и сел.

— Я хочу говорить, сэр, — твердо сказал он.

— Ну что же, это хорошо, — улыбнулся генерал. — Сколько вам лет, сержант?

— Двадцать, сэр.

— Молоды, а успели много. И пострелять, и кровь за родину пролить, и в плену очутиться.

У сержанта покраснели уши.

Степаничев продолжал:

— А знаете, в нашей прессе, наверное, завтра-послезавтра появится ваша фамилия. Мол, Герберт Прейс — воздушный пират. Потом, конечно, последует опровержение ваших газет. Откажутся от вас, сержант; заявят, что это наша пропаганда. Ну хорошо, откажутся. А вам-то каково? Наверное, у вас и мать есть? Представляете, что с нею будет?

— Не знаю, сэр. Я надеюсь на ваше благородство, — тихо произнес раненый.

— Тогда давайте говорить по душам. Всю правду. Ложь не вывезет. У нас, у русских, есть поговорка: неправдою весь мир обойдешь, да назад не вернешься.

— Я буду говорить только правду, сэр, — встрепенулся сержант.

— Слушаю вас, — Степаничев сел ближе к кровати.

— Я служил, — начал Герберт Прейс, — стрелком-радистом среднего бомбардировщика 1-й эскадрильи, 6-го полка, 3-го соединения авиации стратегического удара группы оккупационных войск в Западной Германии.

Все это раненый выпалил одним духом, и Степаничев понял, что сержант волнуется, что эта точная бойкая фраза должна свидетельствовать о его полной готовности отвечать на все вопросы.

— 7 июля, то есть вчера, — продолжал Прейс, — меня вызвал командир эскадрильи и приказал идти в ночной полет для испытания каких-то приборов на машине номер 7 штабной эскадрильи: стрелок семерки сержант Фредрик Пассадж заболел. Я-то отлично знаю, что за «болезнь» у Пассаджа. В баре «Мальва Рейна» он перебил всю посуду и из-за какой-то рыжей девки полез в драку с парнями из морской пехоты. Хозяин бара сомневался потом: везти Пассаджа сразу в морг, или, может, армейские медики еще вернут к жизни его клиента. Но, простите, сэр, я отвлекся. Лететь должны были на большой высоте, и командир семерки, этот высокий с бородавкой на щеке, приказал надеть мех. Шли без огней на высоте 10—11 тысяч над облаками. Уже в воздухе, выглянув из своего колпака, я заметил в машине пассажира — плечистого, одетого в такой же комбинезон, как и мы. Должно быть, кто-то из инженерной службы, — подумал я. Связь с землей по радио не поддерживали. Мне с самого начала не нравилось это ночное катание. Хотел было спросить у штурмана, куда летим, но в шлемофоне в ответ застряла такая брань, на которую способен только наш штурман. Проверив локаторный прицел, я еще раз, но уже осторожно, посмотрел на пассажира. Из-за него, видимо, и затевалась эта кутерьма. Чтоб он провалился! И он, действительно, провалился, сэр. Но я забегаю вперед.

— А вы не спеша. Не так будете уставать, и мне понятней будет, — генерал улыбнулся.

Раненый удивленно и с благодарностью посмотрел на генерала. Но тут же насупился, уселся поудобней и снова заговорил.

— Лампы горели только на приборах, и я не мог разглядеть пассажира, но заметил, что тот снял комбинезон, хотя в машине было не так жарко, и остался в обыкновенных брюках и безрукавке. Потом достал большую папиросную коробку, я таких не встречал, и чиркнул зажигалкой. И тут я увидел у него длинный шрам на левой руке. Он закурил, надел гражданский пиджак, легкий плащ, укрепил парашют, перевязал бечевой комбинезон и пристегнул его к десантному ранцу. Выдвинул из-под лавки чемодан. Чудак! — подумал я. — Не собирается ли он прыгать ночью?! Но в шлемофоне раздалась команда: «Внимание!», и мне пришлось отвлечься. Потом командир проорал штурману: «Половина дела сделана! Мы почти у цели». Машину зверски болтало. Так бывает над горами. За бортом — тьма. Скорость заметно уменьшалась. Когда в третий раз я глянул вниз, то заметил, что пассажир, поеживаясь от холода, стоит над нижним люком. На голове его тот же шлемофон, а на лице какая-то маска, вроде кислородки, но только с очень большими выпуклыми очками. На черта ему кислород, когда мы шли на нормальной высоте! Нацепил он на себя много, следовало бы прихватить и смирительную рубаху: только идиот мог решиться прыгать в эту тьму, да еще зная, что внизу горы. А в том, что самолет шел над горами, я уже не сомневался.

Люк открылся. «Сумасшедший, что ты делаешь?» — чуть было не закричал я. Штурман махнул рукой — и пассажир провалился в люк. И вдруг крик командира: «Слева, вверху… истребители! Огонь!» Пришлось нажать на гашетку. Я уже догадался, где находится бомбардировщик и чьи это истребители, но приказ есть приказ. И я стрелял, сэр. О том, что произошло дальше, сэр знает, очевидно, лучше.

Сержант, видимо, устал. Лоб его побледнел и покрылся потом. Раненый выжидательно смотрел в глаза генералу, словно тот сейчас должен был решить его судьбу.

«Мальчишку еще не успели испортить», — подумал Степаничев и спросил:

— Что вы делали до поступления на службу в авиацию?

До армии Герберт Прейс работал в радиомастерской и был честным парнем. Он и сейчас ведет себя честно, он рассказал русскому следователю всю правду об этой некрасивой затее. Но было бы неплохо, чтобы об их разговоре все-таки не узнали в штабе 3-го авиасоединения. Как-никак дома у него остались мать и сестренка. «Вы меня понимаете, сэр».

Степаничев пообещал Прейсу, что начальство сержанта не будет знать о его рассказе, пожелал радисту выздоровления и вышел.