Частное поручение

Глава XVII НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Ягвиц-Массальский все еще жил в семье летчика ГВФ Саши Лучко. Жил он спокойно, в уверенности, что Никольский без особого труда выполнит его приказание. Здесь в Вышгороде начиналась широкая колея, и под вагонами, приходившими из-за границы, менялись колесные тележки. Но… сколько было таких маленьких «но», причинявших большие неприятности. Ягвиц знал, что аэропорт в этом городе — ворота в страну, которые должны быть постоянно в поле его зрения. Живя у Ани и Саши Лучко, он из их кратких рассказов об аэропорте, его пассажирах, имел возможность получать более или менее точные данные о жизни аэропорта. Кроме того, их квартира была для него прекрасной базой. Кому придет в голову искать его здесь? Да, он обыграл русскую контрразведку во времени, пустил ее по ложному следу случайно, но вместе с тем расчетливо. Пусть Уллас злится, но еще во Франкфурте, узнав о своем помощнике — агенте «Два-х» — больше, нежели этого желал бы генерал, Ягвиц решил захватить на всякий случай в дорогу форму вохровца.

После того, что произошло в Доме отдыха, возникла мысль явиться к Коломийчуку в этой форме: ведь к дорожному мастеру придет ненастоящий вохровец» — агент «Два-х». А когда люди Коломийчука подтвердили предположение о провале этой явки, простой расчет Ягвица обрел иной оборот: если чекисты будут связывать исчезновение Коломийчука с появлением на станции человека в форме с оранжевыми кантами, то пусть этим человеком станет «Два-х». А генералу Улласу Ягвиц скажет, что просто не успел предупредить своего помощника о возможной засаде в доме дорожного мастера. «Утопающий не боится промокнуть», — цинично говорил Ягвиц себе и всю жизнь руководствовался этим удобным афоризмом.

Чтобы не вызвать у Лучко никаких подозрений, Ягвиц-Массальский еще несколько раз выезжал в «геологоразведочные партии», а в действительности он просто доезжал поездом до Стрыя, а там пересаживался на встречный и возвращался обратно. В дороге брал постель, сытно ел, выпивал на вокзале стопку, а в поезде, как заправский москвич, — бесчисленное множество стаканов чая и забавлял своих попутчиков веселыми анекдотами. По приезде в Вышгород он захватывающе рассказывал о работе геологов и поисковых групп, жаловался на плохие дороги и перебои в снабжении, дарил Анечке яркие куски кварца и других минералов. «Вот посмотрите, что нашли в нашей второй партии. Оказывается, здесь богатейшие залежи. Непременно доклад сделаю в главке…»

С Анечкой он был любезен, внимателен, но не более. Проявлял снисходительность старшего человека, что, как он заметил в самом начале, успокоило брата.

Через несколько дней Ягвиц собрался в баню. Весело насвистывая, он купил билетик, взглянул на часы и вошел в общую раздевалку. В сыроватой комнате он сел около свободного шкафчика. Его сосед уже совсем разделся и топтался на мокром половичке, докуривая папиросу.

— Разрешите огонька, — обратился к нему Ягвиц-Массальский. Прикоснувшись сигаретой к папироске соседа, он торопливо прошептал ему в лицо: — Что слышно у вас? Обменяемся свертками с бельем. Боже вас упаси пить, Никольский.

Никольский поспешно кивнул головой и зашлепал по влажной дощатой дорожке в парную. Из двери, ведущей туда, раздался хохот и хлесткие удары веников.

Ягвиц начал раздеваться. Напротив в черных плавках сидел парень и перебирал белье в маленьком спортивном чемоданчике. Ягвиц обратил внимание на его лицо и руки в крупных синих пятнах. «Порох под кожу попал», — понял Ягвиц.

Заметив взгляд Ягвица, парень подошел к нему.

— Что? Здорово разукрасили? Ничего, хоть глаза остались целы. — Парень хлопнул Ягвица по крепкому плечу, — ты в общую? Ну, идем, спину потрешь. — И они скрылись в клубах пара, хлынувшего в предбанник из распахнувшейся двери.

Когда через час Никольский, красный, разморенный сидел в вестибюле бани и с наслаждением затягивался папиросным дымом, в его маленьком фибровом чемоданчике уже лежал сверток с деньгами и еще какой-то квадратный пакет. Ему страшно хотелось раскрыть чемодан и пересчитать деньги.

Через несколько дней на почтамте, в окошечке, над которым была надпись: «До востребования», Ягвицу вручили телеграмму из Москвы. Текст ее был самый безобидный: «Электробуры количестве двух штук будут отгружены ваш адрес завтра». Это значило, что завтра вечером поезд с делегацией прибудет в Вышгород.

Ягвиц опять наклонился к окошку и протянул девушке телеграмму.

— Извините, но произошла, очевидно, ошибка: телеграмма адресована не мне. Я, действительно, Массальский Павел Леонтьевич, но никаких электробуров не ожидаю. Я зубной врач и пользуюсь пока обычной бормашиной. — Улыбнувшись своей шутке, он вежливо раскланялся с работницей почтамта и медленно зашагал к выходу. Побродив по городу, он зашел в телефонную будку, аккуратно бросил в щель монету, набрал номер. На другом конце провода откликнулись.

— Кто? Какой Никольский? Ах, Алексей Петрович! Не узнал вас, — соврал Ягвиц. — Завтра вечерком, часиков в девять прошу ко мне. Выпьем по рюмочке. В честь чего?! Именины, дорогой. Да, старею, старею, брат. Прошу быть обязательно. Да, в девять.

Это был приказ действовать. Но именины действительно были. И не завтра, а сегодня. Диспетчеру Вышгородского аэропорта Анечке Лучко исполнялось 22 года.

В цветочном магазине Ягвицу собрали скромный, но приятный букет. Расплатившись, он договорился, что цветы доставят на квартиру Лучко. В гастрономе он купил коробку дорогих конфет и бутылку шампанского. Он мысленно представил себе, как смутится и покраснеет Анечка при виде его подношений, как искренне она всплеснет руками и воскликнет: «Зачем это вы?»

У самого подъезда его догнал Саша. Он шел под руку с каким-то франтоватым летчиком.

— Вот, Павел Леонтьевич, демонстрирую: Андрюшка Чеканов. Ваш земляк, москвич, мой корешок по фронту. Пижон и задавака. Два года не виделись, а он нос воротит.

— Очень приятно. Массальский, — представился Ягвиц.

— Чеканов, — тряхнул его руку летчик, и Ягвиц услышал запах винного перегара.

— Что, закарпатским винцом баловались? — спросил он. Но вопрос этот был праздный: голубоватые белки глаз Андрея по углам затянули красные жилки.

— Было маленько, — признался летчик.

— На этот счет он у нас высокий класс имеет, — кивнул Саша Лучко на друга. — А в гости не хотел заходить. Зазнался. Я его поймал на аэродроме и прямо из кабины вытянул.

— Не могу, Шурка, понимаешь. К тебе зайду другим разом. Я здесь меньше двух суток буду, а надо главный визит сделать… к ней, ты же понимаешь сам. А у меня только сегодня вечер свободный. Завтра, наверное, весь день в мыле буду: в обратную дорогу готовиться нужно. Так что — в рот нельзя будет ни грамма.

Чеканов явно игнорировал Массальского и искал повод избавиться от Саши. Массальский это заметил. Заметил он и критический взгляд, брошенный Чекановым на простенький форменный костюм Саши. Сам Андрей был одет богаче, если иметь в виду его новые хромовые сапоги, фуражку с высокой тульей и крутым коротким козырьком. Его независимость и франтоватость шли, очевидно, от красной замшевой куртки с многочисленными замками-молниями, которую он небрежно перебросил через руку, оставшись в кремовой, тонкого полотна рубахе с короткими рукавами.

«Ну и франт», — подумал Массальский.

Саша продолжал уговаривать друга прийти сегодня к Анечке на именины.

— Понимаешь, Люська ждать меня будет, — тянул Чеканов. — Я ей с аэродрома звонил уже.

— Ну завтра пойдешь к ней, — настаивал Саша голосом, в котором уже дрожали нотки обиды.

— Шурка, дорогой, не могу завтра. Ведь спецрейс. Должны завтра весь день готовиться. С меня голову снимут, если что.

— Ну, Павел Леонтьевич, — отчаялся Саша, — хоть вы помогите! Завел здесь бабенку — друзей по боку.

Ягвиц, притихший при слове «спецрейс», быстро нашелся:

— Простите, что я вмешиваюсь, — вежливо улыбнулся он, — но если вы, Саша, непременно хотите заполучить сегодня приятеля, то пусть придет вместе со своей дамой. И волки сыты и овцы целы.

Чеканов удивленно покосился на Ягвица, а Саша подхватил:

— Действительно, Андрюшка, приходи-ка ты с ней.

Андрей передвинул фуражку с затылка на лоб.

— Удобно ли? Анютка твоя не больно ее жалует.

— Чего там! — махнул рукой Лучко. — Нюра взрослая. Понимает.

— Черт с тобой, — согласился Чеканов.

Гостей было немного, человек восемь-десять. Последним пришел Чеканов со своей знакомой — интересной, но сильно напомаженной блондинкой.

Анечка скривилась. Массальский с трудом уговорил ее не выдавать своего неудовольствия. Именинница раскраснелась от суеты и внимания, оказанного ей. Темноволосая, со смуглым лицом, стройная и быстрая, она напоминала тех веселых девушек, каких часто можно встретить в наших южных приморских городах. Темнокарие глаза ее долго не останавливались на чем-нибудь одном. Они успевали все подмечать, отчего лицо ее делалось то веселым, то сердитым, то насмешливым, то покровительственным. Всем гостям хватало их непродолжительного внимания.

Пили много — было много тостов, но все держались хорошо: летчики, молодые здоровые ребята, бережно относились к своей, может быть, уже укоренившейся репутации людей, умеющих выпить. Но и стеклянно-трезвых не было» Стоял многоголосый шум. Из отдельных, долетавших до Ягвица-Массальского фраз он установил, что Андрей Чеканов — второй пилот спецсамолета, прибывшего из Москвы, что самолет пригнали порожняком, а вот обратно, послезавтра, он уйдет в ответственный рейс.

Массальский начал соображать, в чем дело. Но пока это были догадки. Все же к концу вечера он и Чеканов в обнимку сидели на балконе. Сквозь густую стену плюща, тянувшегося с крыши, видны были неясные очертания дальних дворов. Вышла спутница Чеканова и стала тянуть захмелевшего Андрея домой. Тот сперва отмахивался от нее, наконец, встал и крепко обнял Массальского.

— Дай, браток, я тебя поцелую. Приходи утречком к Люське, опохмелимся. Дай папироску. У меня вышли, — он щелкнул пустым серебряным портсигаром и сунул его в руки стоявшей рядом женщины.

Они расцеловались, и Чеканов ушел.

Гости разошлись почти одновременно, и в наступившей тишине комната с пустыми бутылками на столе и под столом сразу стала неуютной. Массальский открыл форточку. И словно вместе с папиросным дымом через нее начало вытягивать сквознячком и недавнее веселье. Попрощавшись с хозяевами, Массальский ушел к себе.

Раздевался он неторопливо. Долго стоял в трусах и майке перед зеркалом, но отражения своего крепкого, мускулистого тела не видел: он думал. Думал он и лежа в постели под холодноватым полотном простыни.

Зачем здесь спецсамолет? Что за особый рейс? Неужели делегация из Вышгорода дальше проследует самолетом. Невероятно! Да почему же?! Вероятно, вероятно, Пауль.

Ягвиц сбросил с себя простыню, сел и закурил. Что же невероятного? Да, это, очевидно, так. Но почему? Страховка?