Частное поручение

Глава IV ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ

Степаничев со своей оперативной группой расположился в одном из кабинетов областного Управления.

Было уже за полночь, а генерал еще работал. Кто хорошо знал его, сразу понял бы, что не спроста ночью сидит Степаничев. Только очень важные дела могли заставить его работать в такую пору. Не любил он ночных бдений и отучал от них своих подчиненных. «Ночью нужно спать, — говорил он провинившемуся, — а работать днем. Мы не филины. А если не умеете планировать свою дневную работу — идите в ночные сторожа. Я вам помогу устроиться в ближайшем универмаге. А Дзержинский? Во-первых, не забывайте, что он жил в другое время. Да. А во-вторых, вы не Дзержинский. И подобные сравнения старайтесь делать не при мне».

Педантичный до мелочей, генерал не любил суету и беспорядочность, предшествовавшие порой какой-нибудь операции. В периоды подготовки к ней он был раздражителен и желчен, подгонял сотрудников, стремясь поскорее начать самое главное. В этом, может быть, сказывалась перенятая от отца-крестьянина любовь к порядку в своем хозяйстве и долгие годы работы в таком аппарате, где приблизительность и хаос не терпимы.

Из соседней комнаты доносилась непрерывная дробь пишущих машинок. Секретарша то и дело подносила Степаничеву отпечатанные листы. Прочитав очередную страницу, он жирной красной чертой что-то подчеркивал и, протягивая секретарше, делал разные замечания.

Вот и сейчас секретарша подала генералу несколько страниц. Просмотрев их, он покачал головой.

— Перепечатать еще раз. Скажите машинистке, что слово «сумма» пишут с некоторых пор с двумя «м». А сума — это сума, помните, как в песне поется, — и он к немалому удивлению секретарши запел вполголоса: «Бродяга, судьбу проклиная, тащится с сумой на плечах». — Вот так. А машинистке скажите, что я ей из Москвы словарь пришлю. Он поможет.

Смущенная секретарша вышла. Два сотрудника, сидевшие за соседним столом над картой, переглянулись и склонились еще ниже. Вошел полковник-авиатор и обратился к Степаничеву, продолжая, как видно, прерванный ранее разговор:

— Ваше предположение, товарищ генерал, подтвердилось.

Степаничев погладил ежик седоватых волос и с любопытством посмотрел на летчика. Пальцы его машинально вертели толстый карандаш.

— По данным постов воздушного наблюдения, этот самолет пересек нашу границу в 14-ом квадрате, держа курс на юго-восток.

— Значит, он шел прямо в горы? — спросил генерал.

— Да. В горах локаторы его потеряли. Он шел, очевидно, ниже хребта. Возвращаясь назад, круто свернул на юго-запад, несмотря на то, что этим намного удлинял свой обратный путь.

— Может ли быть здесь навигационная ошибка?

— Исключено. Нарушители отлично знали курс. Мои истребители перехватили самолет вчера в 3 часа 15 минут, а впервые он был засечен в 2 часа 51 минуту.

— Погодите, — генерал остановил жестом полковника. — Аверьянов, давайте сюда карту. Вот вам, товарищ летчик, красный карандаш и линейка. Нарисуйте-ка весь ваш рассказ. — Склонив голову набок, Степаничев следил за уверенными взмахами руки полковника, наносившего данные на карту. — Вот так, — одобрил генерал. — Вот так. Значит они находились над нашей землей 24—26 минут?! Лихачи!

— Да, пока их не приземлили. Если учесть скорость бомбардировщиков этого типа, угол между полетом в глубь страны и обратным курсом, можно предположить, что они были в этом месте, — и полковник стукнул карандашом по карте, где было написано «Воронье ущелье».

— Ну что ж, допустим. На время. Логика здесь все-таки есть. — Генерал встал из-за стола. — А на ваших летчиков, полковник, будем совместно писать наградные листы. Спасибо вам.

Вошла секретарша и положила на стол отпечатанные листы.

— Все закончено, товарищ генерал-майор. Это последние странички.

— Ошибок много? — улыбнулся Степаничев.

— Нет, я сама проверяла, — серьезным тоном отметила она.

— Вот как, сами? — шутливо переспросил он. — Тогда вызывайте Васю. Пусть развезет машинисток по домам. Поздно уж. А словарь я им все-таки пришлю. Вы тоже идите отдыхать, Клавдия Петровна. Покойной ночи.

— До свидания.

Генерал вернулся к столу и перелистал блокнот. Завязав папку с бумагами, он положил ее в огромный сейф, занимавший простенок. Летчик молча покуривал и наблюдал за Степаничевым. Когда стол был приведен в порядок, то есть когда каждая бумажка легла на определенное, заранее ей уготованное место, генерал сел на диван и, хлопнув ладонью по его тугой обшивке, пригласил полковника присесть рядом. Степаничев почувствовал, как под крепким грузным телом летчика охнули и осели пружины. «Здоров парень». — Как вас зовут, товарищ полковник?

— Глеб Артемьевич.

— Я думаю, Глеб Артемьевич, что перекусить было бы в самый раз. Витя, — обратился генерал к адъютанту, — схлопочите, пожалуйста, нам чайку и бутербродов.

Принесли чай и закуску. Полковник с аппетитом принялся за бутерброды.

— Скажите, Глеб Артемьевич, возможен ли ночной прицельный прыжок в Воронье ущелье? Учитывая, конечно, скорость самолета, ну, скажем, такого типа, как этот наш вчерашний нарушитель? Тут берите в расчет и опытность парашютиста, и прекрасное знание им местности. Это, так сказать, идеальный вариант.

Летчик отставил стакан, вытер платком губы, подбородок и посмотрел на Степаничева.

— Ночью в узкое ущелье?

Генерал кивнул: — Да, ночью.

— Это очень опасно. Даже при всех тех условиях, которые вы имеете в виду. Но если нужно, то возможно.

— Ишь ты! Афоризм! В нем следует лишь сделать поправку — заменить слово «нужно» на «необходимо».

Приглушенно зазвонил аппарат «ВЧ». Степаничев снял трубку.

Начальник 7-го погранотряда полковник Кулемин докладывал. Только что ему сообщили из Клуша, что в доме лесника Яремы пограничниками задержан некто Карпенко Игорь Александрович. Пытался оказать сопротивление, но был обезоружен. У Яремы найдена портативная рация. Обоих задержанных скоро доставят в штаб отряда.

Степаничев нетерпеливо и сердито задвигал бровями.

— Значит, в Клуше? — переспросил генерал. — Хорошо. Задержан только один Карпенко? Я уже слышал, что арестован и Ярема. Кроме, кроме них! Ах, Карпенко пришел к Яреме один. И вы в этом уверены, товарищ полковник? Не уверены? А я настаиваю, что с Карпенко был еще один человек… Нет! Ни в коем случае не искать второго. Когда задержанные будут у вас? Вот как! Без меня Карпенко не допрашивать. Все! — Степаничев положил трубку и повернулся к летчику: — Вы, полковник, сможете сейчас подбросить меня в 7-й отряд?

— Вертолет звена связи в вашем распоряжении, товарищ генерал-майор! Прикажете готовиться к вылету?

Получив утвердительный ответ, он широким, чуть косолапым шагом вышел из кабинета. Надевая плащ. Степаничев распорядился:

— Аверьянов, останетесь за меня. Всю оперативную информацию отправляйте немедленно на мое имя в отряд Кулемина. Вы, Боков, — обратился он к другому офицеру, — обработайте показания членов экипажа. Прибавьте к ним заключение технической экспертизы, фотографии поврежденных навигационных приборов. Кажется, все… — и он, твердо шагая, направился к двери.

Вертолет походил на отъевшуюся саранчу. Степаничев не без неприязни взобрался в кабину: он вообще не любил летать, а тем более неприятна была эта машина, на которой он поднимался впервые. Генерал прикрыл глаза. Но он не спал. Покалывало в сердце, стучало в висках. Он просто устал. Под однотонный гул мотора Степаничев задремал.

Через некоторое время вертолет, стрекоча, опустился на широкий двор погранотряда.

Полковник Кулемин проводил генерала к себе.

Слушая, как вызванивают полковничьи шпоры, Степаничев усмехнулся. Яков Ильич Кулемин до сих пор, и в праздник и в будни не расставался с атрибутами лихого конника: шпорами и пышными красивыми усами. Генерал знал, что в отряде Кулемина кавалерийской была только одна высокогорная застава — как раз на стыке с соседним отрядом. Шутники из Управления погранвойск, случалось, разыгрывали Кулемина: сообщали ему, что эту заставу он должен передать соседу справа; а вместе с ней по акту — шпоры и усы. «Ишь ты, гусар», — подумал Степаничев, заметив на письменном столе вздыбленного над чернильницей бронзового коня.

— Допрос Яремы продолжается, товарищ генерал. Карпенко я покуда не трогал.

— Негостеприимный ты человек. Яков Ильич. Коньячком угостил бы. Иль пить бросил?

— Да нет, чего ж бросать. Ко времени оно не грех. Так что, организовать, Юрий Кириллович?

— Чего ж, по одной можно. И за встречу — давно не видались — и для бодрости. Устал я что-то.

Кулемин доложил о подробностях задержания Яремы и Карпенко. От Степаничева не укрылась мелькнувшая под гусарскими усами довольная улыбка, когда Кулемин сообщал о шраме на руке Карпенко.

— Инженер Замбахидзе очень помог нам в этом деле, — говорил полковник. — Он был когда-то большим приятелем этого Карпенко. Представляете?

— Представляю. А вы, товарищ полковник, представляете, что пришлось пережить Замбахидзе, прежде чем пойти и заявить, что его друг — предатель.

— Бывший друг, Юрий Кириллович!

— Что ж, Яков Ильич, значит, поймал ты «Начальника»? Молодец! А я-то специально из-за этого Москву покинул. Оказывается, зря. Тут без меня управились. Говоришь Карпенко-«Начальник» встретился в поезде с другом, пивцо попивал и молодость вспоминал. Неосторожно. Ну, давай-ка я на него взгляну. Да ты не бойся! Я у тебя его не отыму. Мне твою славу красть не с руки.

Кулемин угадывал иронию, но не понимал ее. Он позвонил. Дверь отворилась, и конвоир пропустил вперед Карпенко. Кулемин кивком головы отпустил конвоира и с интересом взглянул на задержанного. Как ни странно, Карпенко был спокоен. Он стоял у двери, выпрямив больную ногу. Полковнику неудобно было в присутствии гостя первому начинать допрос. Как бы подчеркивая, что Степаничев здесь полноправный хозяин, он изобразил равнодушие на лице и отошел к небольшому шкафчику. Достал бутылку нарзана и таблетку соды: его еще с вечера мучила изжога.

Степаничев обратился к задержанному:

— Что у вас с ногой? Подвернули?

— Никак нет! — Карпенко ровным шагом подошел к Степаничеву, щелкнул по-военному каблуками и замер перед ним.

— Товарищ генерал-майор, при выполнении задания я был задержан пограничниками в доме лесника Яремы. Капитан Лосько ушел к месту, указанному Яремой, где будет ждать прихода «Начальника».

Степаничев краем глаза поймал растерянное лицо Кулемина и, не сдержавшись, — уж больно уныло обвисли гусарские усы — рассмеялся.

— Знакомься, Яков Ильич. Мой помощник, подполковник Карпенко. Дай, пожалуйста, распоряжение освободить его из-под стражи, небось, за дверью конвоир ждет.

Кулемин пытался выглядеть невозмутимым. Он крепко пожал руку Карпенко, но в голосе его звучала обида.

— Ну, ошиблись мои люди — бывает. Но и вы немного виноваты, товарищ генерал: ведь не сообщили. А я шел по горячему следу. Войсковой поиск не прекращали.

— Да, неувязка вышла. Намечали мы провести все за погранзоной, а получилось так, что Карпенко самодеятельность проявил: побывал в Клуше.

Еще в Москве генерал поставил перед Игорем задачу: прийти с паролем «Глухонемого» к леснику Яреме и узнать у него о месте встречи с «Начальником».

Степаничев полагал, что «Начальник» едва ли рискнет пойти на явку к Яреме. Омелько — «Глухонемой» совершенно не осведомлен о сути предстоящей операции. Значит, хозяева не совсем надеялись на его благополучную переброску через границу: возможно, боялись, что он притащит к Яреме «хвост». Что ж, предусмотрительно. Визит Карпенко к леснику должен был проконтролировать правильность этих нехитрых предположений Степаничева.

И подполковник Карпенко, прибыв с генералом в Вышгород, прямо с аэродрома направился в Стопачи. В помощь ему был откомандирован сотрудник областного Управления капитан Станислав Лосько.

— Что же у вас получилось, товарищ Карпенко? Напутали? Почему вы оказались в Клуше?

— Дело в том, товарищ генерал, что в Стопачах Ярема уже не живет. Месяц назад за отличие по службе он переведен на самостоятельную работу в Клуш — лесничим, но об этом радостном событии он почему-то не счел нужным нам сообщить, — Игорь блеснул глазами. — Не обладая даром предвидения, я еще из Москвы договорился по спецсвязи с капитаном Лосько, что он сразу же выезжает в Стопачи, разузнает что и как и будет там ожидать меня. Но Лосько снял меня с поезда в Клуше и сообщил о такой перестановке кадров в лесхозе.

— Значит, во всем виноват директор лесхоза? — усмехнулся Степаничев. — Силен ты от шишек защищаться! Ну, дальше, дальше.

— Капитан отправился к Старому схрону в Вороньем ущелье. Ярема указал это место. С ним у нас обошлось все гладко. Надо полагать, бункер — очевидное место свидания «Начальника» с Омелько. Договорились, что Лосько вы зовет туда по рации сотрудников Стопачинского райотдела. Одному ему будет туговато. Ну, а мне пришлось «захромать»: надо было проверить связи лесника; побыть с ним подольше, расположить к себе. — Игорь усмехнулся, вспомнив, как Ярема загорелся, когда увидел пачку денег.

— Ну и что же вы выяснили?

— Немного, Юрий Кириллович. По отрывкам из его разговора с женой я понял, что хочет он меня сбыть кому-то в Стопачах. Ему не велено никого у себя держать. Может, успел бы больше, да вот пограничники поторопились.

— Ну что ж, Игорь Александрович, теперь слушай мои новости. — И генерал подробно передал содержание своей беседы со стрелком-радистом Гербертом Прейсом.

Игорь забеспокоился. Прошло уже больше суток, как в Воронье ущелье сброшен враг. Очевидно, тот, который должен идти в схрон. Не дождавшись поддержки, капитал Лосько может сам спуститься в бункер и столкнуться с парашютистом, который, безусловно, знает Омелько в лицо, хотя бы по фотографии. Не миновать тогда схватки. И неизвестно, чем это может кончиться. Карпенко поделился с генералом своими опасениями.

— Может, свяжемся с капитаном по радио? — предложил Кулемин.

— Резон, — согласился Степаничев.

В эфир полетел писк морзянки. Но дежурный радист доложил, что «Рубин» — позывной Лосько — не отвечает.

— Я позвоню в Стопачи, — сказал Карпенко, охваченный тревогой за судьбу товарища. — У них, может быть, есть весточка.

Степаничев не отозвался. Расстегнув китель и заложив большие пальцы за подтяжки, он ходил по комнате. Кулемин теребил гусарские усы.

Игорь сидел у столика и ждал, пока коммутатор соединит его со Стопачами. Его нахмуренное лицо казалось сейчас сердитым. В трубке что-то щелкнуло.

— Говорит подполковник Карпенко. Меня интересует капитан Лосько. Давно? Сколько человек? Хорошо. До свидания. — Он осторожно опустил трубку. — Товарищ генерал, час назад по вызову Лосько к схрону ушли шесть сотрудников. Больше сведений никаких.

— Плохо. Все это очень медленно. Ну-ка еще раз по рации вызывайте…

Карпенко понял, что у генерала на душе не так уж спокойно, как это казалось с первого взгляда.

Около четырех часов утра, наконец, принесли шифровку от капитана. Генерал, дремавший в кресле, прочел ее и протянул Кулемину. Карпенко спал у телефонного столика, положив большую кудрявую голову на руки. Кулемин тронул его за локоть. Игорь поднял глаза и встал. На щеке красным пятнышком темнел след от нарукавной пуговицы. Он прочел радиограмму и широко улыбнулся, но тут же озабоченно посмотрел на Степаничева.

Капитан сообщал, что дождался подмоги. Вдвоем с одним из прибывших офицеров он проник в схрон. Остальные люди сидели наверху в засаде. Схрон пуст, но следов много: парашют, консервная банка, свежий хворост. В бункере недавно был человек. Схрон фундаментальный. Имеет второй ход вдоль подножья горы и выводит наружу в густой кустарник в 170 метрах левее люка. Этим запасным ходом пришедший не пользовался. Ушел он тем же путем, что и пришел. Лосько срочно просит проводника с собакой.

Степаничев возмутился: — Скудоумие! Почему же сразу было не взять собаку! Это еще два часа пропало. Два часа! Я им всыплю, этим стопачинским пинкертонам!

Кулемин прошелся по кабинету, заложил руки за спину. Он постоял у карты, потом резко задернул шторку над ней.

— Ущелье и горы прочесывать уже бесполезно, Юрий Кириллович. Он пришел в схрон раньше нас и выбрался оттуда раньше. Сейчас около пяти. Ушел он перед дождем. Посчитайте! За это время он мог уйти и в сторону Клуша и в сторону Стопачей.

Первые лучи солнца, смешавшись с электрическим светом, изжелтили уставшее лицо генерала. Он приподнялся и погасил лампу.

— Враг обыграл нас во времени. И теперь ему почти наплевать: знаем ли мы, что он был в схроне, или нет. Посылай, Яков Ильич, проводника с собакой. Немедленно. На моем вертолете. В схроне оставим засаду.

— Слушаюсь. — Кулемин быстро направился к двери.

Степаничев взял радиограмму Лосько и, держа очки у глаз, вторично прочел ее. Потом медленно отложил в сторону.

— Откуда там схрон? Да еще фундаментальный? — Генерал встал. — Слушай, Карпенко. Не тот ли это схрон, о котором ходила среди бандеровцев в 44—45 годах своего рода легенда. Помнишь, одни называли его «Невидимым схроном», другие — «Казначейским», но все рассказывали одинаковую историю строительства его. В 43 году тайно сооружалось большое убежище. После того, как на последнее перекрытие уложили последний дерн и последняя корзина с землей была отнесена далеко в горы, боевка, их служба безопасности, расстреляла всех строителей. Затем эти же боевики распили в новом схроне канистру самогона — в честь новоселья и за упокой души строителей. Да упились: в самогоне был цианистый калий. В живых остался один краевой эсэсовец «Ирод». Симпатичная кличка! Он один замуровал «собутыльников» в этом же бункере, в заранее приготовленной нише. Так была сохранена тайна местонахождения схрона. Многие на допросах говорили, что «Ирод» перенес туда казну всех отрядов. Что касается казны — не знаю. Но в 44—45 годах мы получали сведения, что некоторые члены их руководящей верхушки гуляют в районе Стопачи — Клуш. Мы сбились с ног, но так никого и не нашли. Как вода в песок, уходили они из-под самого носа. Было ясно, что у них есть где-то гнездышко. По-моему, Карпенко, ты участвовал в той операции с покойным Любимовым? Ну да, в 45 году мы выследили «Ирода» и одного из их руководителей «Устина».

Карпенко курил и слушал генерала. Он мысленно дополнял его повествование памятными деталями: желтоватая струйка дыма поднималась вверх; тонкая, зыбкая, она напоминала исхудалое, словно пергаментное лицо Володи Любимова. Когда это было? Кажется, в октябре 1945 года. Игорь, тогда командир роты автоматчиков войск НКВД, и оперативный работник райотдела капитан Любимов с группой бойцов оседлали бандитскую тропу в глухомани лесистого ущелья. Были получены сведения, что по этому пути должен пройти куда-то на «отсидку» «Устин». Обычно таких, как он, главарей, уходивших на длительное сидение в тайных убежищах, сопровождала боевка телохранителей и кто-либо из службы безопасности.

Чекисты вошли в лес далеко от места засады и глухими тропами, а то и просто через чащу, скрытно пробирались к нему. Бандеровцы были очень осторожны и задолго до переброски своего начальства из одного убежища в другое высылали вперед «маяки». Группа Карпенко имела рацию и сухой паек на три недели. Ждали день, второй, третий… Курить, ходить и громко разговаривать запрещалось. По радио из райотдела сообщили, что где-то вблизи замечены «маяки». На пятые сутки пошел дождь. Лил он беспрестанно, равномерно всю ночь и весь день. Его шум в лесу, казалось, никогда не прекратится. Люди лежали на мокрых ржавых охапках листьев. К вечеру на шестой день их пребывания в лесу у капитана Любимова начался приступ давно не беспокоившей его тропической лихорадки. Плащи набухли и стали как жестяные. Костер разводить было нельзя. Ни хинин, ни водка не помогали: Любимова изматывал то дикий озноб, то жар. Нашли два сравнительно сухих плаща и укрыли ими капитана. Осенний ветер гонялся по лесу за листьями. А дождь все лил. Лицо Любимова было желтее этих листьев. Капитан лежал и думал, наверное, что война уже давно окончилась, а вот он еще мытарствует. А может быть, и не думал. На седьмые сутки у него начался бред. Перед тем, стуча зубами, он сказал Карпенко: «Ни в коем случае не сообщать обо мне в райотдел. Приедут забирать меня — откроют засаду, и «Устин» пойдет другой дорогой». Иногда Володя Любимов приходил в себя, словно затем, чтобы повторить: «Не смей сообщать… Сорвешь операцию…» Но Карпенко все же не выдержал: на девятый день он сообщил в райотдел. Там долго молчали, а под вечер передали: «Постарайтесь поддержать капитана. «Устин» в сопровождении «Ирода» и боевки в восемь человек вошел в лес».

На рассвете десятого дня на раскисшей, скользкой тропе показался человек с вещмешком за плечами и автоматом на груди. Он шел, держа палец на спусковом крючке, часто останавливался, прислушивался. Потом повернул назад и ухнул филином. Его пропустили. За ним шли еще двое. Пропустили и этих. Наконец, увидели: по тропе гуськом двигалось пять человек с автоматами. Впереди вразвалку шел квадратный, обросший щетиной бандит. По описанию Карпенко узнал «Ирода». «Устин» был в середине. На крик Игоря «Стой! Руки вверх!» веером сыпанул огонь бандитских автоматов. Чекисты ответили. Раненый в обе ноги, «Ирод» выстрелил себе в рот. «Устин» и двое телохранителей были убиты в перестрелке. Остальных ушедших вперед, взяли живьем бойцы лейтенанта Лосько — уроженца этих мест.

Операция была закончена. Через три часа группа Карпенко выбиралась на шоссе, где их ждали машины. Отдельно стоял санитарный автобус. К бойцам, несшим Володю Любимова на плащ-палатке, спешил военврач. Но его помощь была уже не нужна. Капитан Любимов умер еще в лесу на ворохе листьев под колючим кустом шиповника…

За окном стало уже совсем светло. Степаничева не было. Карпенко не слышал, когда за ним закрылась дверь.

Пощипывая кисточку над бровью, Игорь начал припоминать подробности своего прихода в дом лесника. Оживала каждая фраза, каждый жест Яремы. Карпенко пытался придать всему новый, иной смысл.

Как вел себя лесник при аресте? Когда пограничники их вывели во двор, Ярема хмуро бросил жене на ходу: «Отдашь Кравчихе 25 рублей». Это все, что сказал лесник на прощанье! Человека арестовали, ему предъявляют обвинение в тягчайшем преступлении, а он мимоходом говорит вдруг о четвертном билете, который кому-то должен. Честность, что ли? Чепуха… Так что же?

Отворилась дверь — и вошел Степаничев и Кулемин.

— Да нет же, — спорил генерал. — Следователь совершенно правильно вел допрос. Да, Ярема молчит. Кулак, сын кулака, убежденный националист! Он ведь понимает, что Советская власть не в Сочи его пошлет… Он действует по формуле «мне уже все равно, а им, проклятым, ничего не скажу». Вот и молчит.

— Товарищ генерал, — Карпенко стремительно подошел к Степаничеву. — Я вспомнил одну деталь…

Слушая Игоря, генерал насторожился. Он уже уловил ход мыслей своего собеседника.

— Может быть, это сообщение о провале явки? — подсказал Кулемин.

— Может быть и так, Яков Ильич. Может быть. — Степаничев посмотрел в окошко. — Кто такая Кравчиха? Продавщица в сельпо или билетный кассир на станции? А может быть, соседка Яремы?

— Зря мы, товарищ генерал, не взяли до сих пор жену лесника.

— За домом установлено наблюдение, — вставил Кулемин. — Для ареста нет никаких оснований.

— Вот что, подполковник. Езжайте-ка тотчас в Клуш и выясните все об этой Кравчихе и 25 рублях.

— Слушаюсь, товарищ генерал.

Попрощавшись, Игорь вышел из кабинета. Он успел забежать в буфет, взять пачку папирос и через пятнадцать минут сидел уже в машине.

«Газик» рванулся с места и, развернувшись, понесся так, что Карпенко пришлось ухватиться, чтобы не упасть, за скобу.

Вместе с Карпенко в Клуш выехал лейтенант-пограничник, с черными усиками. Он был очень сконфужен тем, что ночью арестовал «диверсанта», который оказался подполковником госбезопасности.

Лейтенант сидел рядом с Карпенко — позади шофера. Украдкой косясь на усталое лицо подполковника, он думал как бы исправить свою ошибку. Порыв ветра взлохматил непокрытую голову Карпенко, и он придержал волосы обеими ладонями.

Закатившийся рукав пиджака открыл розоватый глубокий шрам на внутренней стороне мускулистой руки. Лейтенант покраснел.

— Этот шрам вчера вечером меня сбил с толку, товарищ подполковник.

Карпенко улыбнулся.

— Ничего, лейтенант, не огорчайтесь.

Пограничник понял это как прощение и попытался завязать разговор.

— Кто же вас так поцарапал, товарищ подполковник?

— Один знакомый, — неопределенно ответил Игорь и снова пригладил волосы.

Разговор не получался. Лейтенант подумал, что подполковник все еще сердит. Но Карпенко не сердился, он вспоминал.

…Разгромленные в 1945—1946 годах бандитские отряды украинской повстанческой армии распадались. Простые украинские селяне, обманутые оуновцами, открывали глаза. Целыми группами покидали они банды и являлись в райотделы МГБ с повинной, «прихватив» зачастую своих бывших главарей.

В лесных чащах, в малодоступных горных ущельях, в специально оборудованных и тщательно замаскированных убежищах-схронах оставались только люди, которые в своей ненависти к Советской власти дошли до известной черты: «терять уже нечего». По указанию Центрального провода ОУН[2] они организовывали небольшие террористическо-диверсионные группы — «боевки» в 7—15 человек.

Наиболее дальновидные, наплевав на приказ «Центра», собирались в отряды и делали отчаянные попытки прорваться через Карпаты и Чехословакию на Запад. Один из таких отрядов в 120 человек во главе с небезызвестным генералом-хорунжим УПА — «Ветром» был окружен чекистами.

Головорезов «Ветра» не легко было взять. Заняв круговую оборону, бандиты открыли ураганный огонь в то время как сам «Ветер» с десятком телохранителей бросился на прорыв и скатился в скрытый за кустами глубокий овраг. Не раздумывая, Карпенко бросился за ним. И там, на дне оврага, где пахло плесенью и тлением, они столкнулись лицом к лицу, да так близко, что вынимать пистолеты было некогда, а автоматы были брошены обоими.

Доли секунды решали исход этой встречи. Карпенко только успел заметить, как в руке «Ветра» сверкнул нож. Быстро повернувшись боком, капитан подставил локоть левой руки, а правой выхватил из ножен штурмовой тесак. Кинжал «Ветра», встреченный локтем, скользнул вниз, распоров руку до запястья. В тот миг Карпенко не почувствовал боли. Снизу вверх, без размаха, но резко развернувшись всем корпусом на одной ноге, он выбросил правую руку с тесаком. Это был почти неотразимый каталонский удар. Но «Ветер» ждал его. Предплечьем полусогнутой руки он встретил тесак, но не заслонившись — это бы не спасло его — а рискуя нанизать свою руку, взмахом вниз погасил удар. Игорь потерял равновесие и упал.

«Заколет! Конец», — пронеслось в голове, и, сжавшись, как пружина, он вскочил навстречу врагу, но «Ветер» исчез…

Машину тряхнуло на повороте, и Карпенко бросило на лейтенанта.

— Ну и дорога!

— Мерзкая дорога. Председатели двух сельсоветов спорят: кому из них ремонтировать, да никак не столкуются.

— А нам страдать, — усмехнулся Карпенко и едва не прикусил язык: машина выскочила из ухаба и с грохотом влетела в другой, незамеченный шофером.