Частное поручение

Глава II ВСТРЕЧА

Поезд мчался, рассекая вязкий воздух жаркого дня. В вагонах беспомощно гудели вентиляторы. Верхние четвертинки окон, вопреки железнодорожным правилам, были подняты с обеих сторон. Всегда вежливые, но строгие во всем, что касалось порядка в вагонах, проводники старались не замечать своеволия пассажиров: они и сами изнывали в застегнутых до верха форменных тужурках. Вокзальные термометры показывали плюс 34 градуса в тени. В купе не слышно было обычных неторопливо-длинных дорожных разговоров, и только диктор поездного радиоузла вялым голосом напоминал о том, чего нельзя делать в дороге. Угрожая какой-то статьей тарифного руководства, он убеждал, что проезд на крышах вагонов запрещен. Но, несмотря на духоту, кажется, никто и не собирался лезть на крышу, а если кому-нибудь уже и вздумалось это сделать, то вряд ли до него могло донестись грозное предупреждение диктора.

В первом купе девятого вагона пассажиры с азартом играли в домино на чемодане. А за стенкой полный мужчина в пижамных брюках и сетчатой майке, доставая из саквояжа махровое полотенце, сообщил попутчикам: — Один чемодан уже проломили, за второй принялись.

Жара не спадала.

Паренек в сиреневой футболке, глядя в окно на синеющую прохладой полосу леса у горизонта, тоскливо произнес: — А там, верно, ключевые озера. Вода холо-о-одная. Окунуться бы!

На него посмотрели так, как смотрит голодный на человека, рассказывающего о способе приготовления котлет по-киевски. Только один пассажир этого купе — молодой человек в шелковой безрукавке, казалось, не страдал от жары. С самого начала пути аккуратно повесив серенький, выгоревший пиджак, он забрался на верхнюю полку и проспал два часа. Теперь, сидя напротив паренька в сиреневой футболке, он смотрел в окно на приближающиеся горы. Глаза его, обрамленные темными, высоко поднятыми у висков бровями, становились то ярко-серыми, то блеклыми — от мелькания света и тени в окнах. Очевидно, в такт своим мыслям он неторопливо гладил пальцами длинный — от кисти до локтя — розоватый шрам на внутренней стороне короткой мускулистой руки.

Солнце, словно и ему было жарко от собственных лучей, укрылось за тучкой, похожей на снежный сугроб. Но духота не спадала. Радиоузел передавал морские песни Утесова. Пассажиры мечтали о свежести моря.

В конце узкого коридора кто-то громко, с легким кавказским акцентом воскликнул:

— Антон Иванович, генацвале! Насилу тебя разыскал! Весь состав два раза обежал. На ходу посадочный взял, на ходу в вагон вскочил, И все, понимаешь, из-за Рыбохлестова, никак проект не решался подписывать. Вот перестраховщик!

Вся эта тирада была, очевидно, адресована потеющему толстяку, вышедшему покурить в коридор, т. к. в ответ прозвучал его голос.

— Но все-таки подписал? Вы в каком вагоне, Константин Никифорович?

— Еще как подписал! Я в пятом. Что мы здесь будем мучиться?! Идем в вагон-ресторан. Там пиво на льду. Расскажу новости.

Молодой человек со шрамом повернул голову к двери, прислушиваясь к разговору двух сослуживцев. Потом разгладил широким пальцем набежавшие к глубокому переносью морщинки, подошел, было, к двери, но, еще не видя говоривших, решительно и даже как-то торопливо повернул назад. В это время вагон качнуло на крутом повороте. Проходивший мимо открытого купе высокий бородач, которого назвали Константином Никифоровичем, потерял равновесие и, влетев в купе, толкнул молодого человека плечом. Едва удержавшись за верхнюю полку, он смущенно улыбнулся и пробасил:

— Простите, дорогой!

Тот, к кому были обращены слова извинения, повернул только голову и вскинул веки. Когда глаза их встретились, виноватая улыбка сползла с лица грузина. Еще секунду-другую они смотрели друг на друга, пока память обоих завершала какой-то круг, потом бородач лизнул губы, очень тихо и удивленно произнес:

— Игорь? — И уже не сомневаясь, закричал: — Игорь! Черт! Как же так? Неужели это ты?! Ну, конечно, это ты!

— Костя! Замбахидзе! Вот так встреча! А борода-то тебе зачем в тридцать лет?

Выйдя из купе, они долго хлопали друг друга по плечам, словно каждый такой жест состоял из целой фразы, заранее заготовленной на этот случай и вдруг утерянной. А с чего начать разговор — так и не знали.

Шум этой встречи расшевелил сонных и притихших от духоты пассажиров. Они высовывали любопытные головы из дверей. А в соседнем купе прекратился стук домино.

— Двенадцать? Да, двенадцать лет не виделись! — воскликнул бородатый Костя. Одной рукой он обнял товарища, другой толкал в бок своего сослуживца. — Понимаешь — друг юности! Вместе в школу ходили, вместе молодыми и красивыми были, вместе одних девушек любили! Вру, Гарька! Это ты с Генкой в Риту вместе влюбились.

Игорь повел бровью в сторону выглядывавших любопытных, словно смущаясь своего шумного друга, и как-то некстати перебил его:

— Здесь жарко, идем-ка в ресторан.

Они заняли столик в углу, и Костя заказал шашлыки и дюжину пива.

— Не волнуйся, дорогой, это с первого взгляда кажется, что много. Разопьешься — еще захочешь. Львовское пиво — самый лучший напиток. Исключая, конечно, грузинские вина. Кто будет спорить?

Но ему никто и не собирался возражать, и Костя с треском откупорил первую бутылку.

— А я ведь считал тебя, Гарька, погибшим, — наполняя стаканы, сказал вдруг Костя.

— Это как же так? — улыбнулся Игорь.

— Когда мы виделись с тобой последний раз?

— При форсировании Днепра, когда тебя ранило.

— Точно. После этого я три месяца провалялся в харьковском госпитале. Однажды встретился там с лейтенантом Одинцовым. Помнишь Мишку Одинцова?

— Тот, что с нами училище кончал? Высокий, рябоватый?

— Он. Рассказал мне, что под Фастовом ты получил задание провести своим взводом разведку боем и во время контрнаступления немцев был отрезан от дивизии. Мишка говорил, что больше двух недель не было о тебе ни слуху ни духу. Потом его контузило, и он попал в наш госпиталь. Мы с ним, помню, ночью в ординаторской за стопкой спирта тебя помянули.

Игорь нахмурил брови, хотел что-то сказать, но Костя перебил его и извиняющимся тоном продолжал:

— Я тогда не сразу поверил — писал, искал тебя, но, знаешь, как было — письма гонялись за адресатами по полгода. А потом меня выписали из госпиталя, я и угодил на Север. А вот смотри, как обернулось. Только через двенадцать лет встретились, да и то случайно.

И Костя, перегнувшись через стол, крепко обнял друга.

За окнами стало совсем темно. Рожденные дневным зноем черные округлые тучи стерли первые звезды. Где-то в горах ударил гром, и эхо длинно протянуло его глухой звук. Сверкнула молния, первые капли дождя белыми насечками стали ложиться на стекла. Паровоз замедлял ход. Проплыли огни стрелочного поста. Пассажиров слегка качнуло вперед, звякнула посуда на стойке: поезд остановился.

Игорь взглянул на часы.

Костя вопросительно поднял брови:

— Ты что, сходить должен?

— На следующей остановке, в Стопачах.

Замбахидзе разочарованно крякнул:

— Вот те раз! Только разговор начали, а он уже удирает.

Сослуживец Замбахидзе, молча тянувший коричневое, уже без пены пиво, заметил:

— Следующая остановка не Стопачи, а 17-й разъезд. Двадцать минут езды. Да там, ожидая встречного, простоим минут двадцать, а потом до Стопачей еще минут тридцать. Так что больше часа набегает в ваше распоряжение.

Из тамбура донесся громкий спор. Кто-то с перрона, видимо, пытался «пробиться» в ресторан, несмотря на возражения старшей официантки. Голос ее постепенно смягчался и, наконец, утих. В вагон стремительно вошел молодой мужчина в вышитой украинской сорочке с небольшим фибровым чемоданом, за ним две женщины с авоськами.

Костя наставительно поднял палец и осуждающе произнес:

— Вот на этой станции всегда так: местные жители выходят к московскому поезду, чтоб здесь купить кондитерские и табачные изделия. А почему? — Было похоже, что он собирается вскрыть все недостатки и упущения в работе местных торговых организаций. Но его перебил подошедший мужчина в вышитой сорочке. Рассовывая по карманам пачки московского печенья, он попросил:

— Товарищи, разрешите, пожалуйста, меню на минутку. Хочу проверить.

Игорь протянул ему меню и поднял глаза. Человек, стоявший перед ним, повел зрачками в сторону двери. Рука Карпенко, державшая меню, дрогнула. Мужчина в вышитой сорочке полистал тонкие листки папиросной бумаги, на которых были обозначены цены всего, что имелось в ресторане, поблагодарил и вышел из вагона.

В это время подоспели, наконец, долгожданные шашлыки. Замбахидзе предложил распить бутылочку коньяка, но Игорь запротестовал. Когда же он зачем-то вышел в тамбур, Замбахидзе подмигнул официанту — и на столе тотчас появилась бутылка коньяка.

Два раза дребезжаще ударил станционный колокол, а немного погодя, вслед за пронзительным свистком, пробасил гудок паровоза. Состав тронулся.

Прошло минут десять, а Игорь не возвращался. Шашлыки на железном подносе остывали, покрывались светлым налетом жира.

Глухой гул наполнил вагон. Запахло дымом: поезд вошел в тоннель. За соседние столики усаживались ужинать новые посетители. Вошел паренек в сиреневой футболке и, разложив домашние бутерброды, попросил две бутылки пива. Поезд остановился на 17-м разъезде. Костя начал беспокоиться. Голоса людей за окнами стали более четкими — раскрылась дверь. В вагон вошли три пограничника. Старший из них — «лейтенант с тонкими черными усами над пухлой розовой губой — попросил пассажиров предъявить документы. Обойдя все столики, патруль направился к выходу.

«Где же Игорь?» Беспокойство Кости передалось его знакомому. Он неловко ерзал на стуле, то и дело поворачивал голову к двери.

За пустым столиком в углу, у буфетной стойки, лысеющий официант доверительным шепотом, который все же был слышен в другом конце вагона, рассказывал молоденькой буфетчице о каком-то тревожном событии на границе:

— Буквально вчера… Целая банда, десять человек. Ужас, что творилось. Мой знакомый приехал утром оттуда. — Официант многозначительно ткнул пальцем в сторону стойки, заставленной бутылками. — Он рассказывал, что прямо на его глазах пятерых убили, двоих взяли в плен, а остальные прорвались. — Официант немного запинался на цифрах, видимо, округляя их по привычке.

Как ни странно, но эта болтовня чем-то подействовала на Костю. Граница и впрямь в двух шагах. Что могло случиться с Игорем? Костя подошел к пареньку в сиреневой футболке:

— Скажите, вы не встречали моего приятеля — вашего соседа по купе?

Тот поперхнулся бутербродом:

— Он же сошел с поезда еще в Клуше. Забежал в купе, взял пиджак и почти на ходу соскочил. Я сам видел.

— Простите. — Костя вернулся к своему столику. Растерянный, он крошил пальцами пробку. Потом, потерев ладонями лицо, уставился в черное окно. «Почему он сбежал? Что случилось? Двенадцать лет не виделись. Сходить-то ему в Стопачах, а слез в Клуше. Врал? Что могло случиться за эти двенадцать лет? Воевал. Ну… пропал без вести. Плен?! Плен…» Костя закусил губу. Граница. Патруль. Слова нетрезвого официанта. Болтовня, чушь! Но почему сбежал, обманул? Игорь! Костя помнит его коренастым, неторопливым юношей, с внимательными серыми, в рыжую искорку глазами. Над ними очень темные крутые брови. На правой — у самого изгиба — кисточка. Привычка покручивать ее большим и указательным пальцами. Это в минуты раздумья. Узнал и вспомнил эту его привычку сейчас, когда пили пиво. Внешне совсем не изменился. Только стал выше и пошире в плечах. Но это внешне.

Сослуживец молча наблюдал за Костей и вдруг сказал:

— Простите меня, но должен заметить, что двенадцать лет — это не двенадцать часов. Еще раз простите меня, но я считаю…

Костя смотрел в глаза собеседника, закусив верхнюю губу. Тот умолк, а Костя еще что-то взвешивал на чутких и трудных душевных весах, глядя поверх седеющей головы соседа. Потом схватил потухшую папиросу, встал и быстро направился к двери, бросив приподнявшемуся вслед сослуживцу:

— Я сейчас.

Лейтенанта-пограничника он разыскал уже на перроне, под навесом. Лил дождь. Лейтенант молча выслушал Костю. Тут же быстро набросал карандашом короткую записку и передал ее сержанту:

— Немедленно сообщите открытым текстом через железнодорожный телеграф участковому в Клуше. — Повернувшись к Косте, протянул ему руку! — Спасибо, товарищ Замбахидзе. Будем надеяться, что это недоразумение. Все-таки, старый друг, неприятно.

Не останавливаясь, прогрохотал встречный поезд.

— Еще один вопрос, товарищ Замбахидзе. Когда вы встретились с Карпенко, на нем был пиджак?

— Да, пиджак был. Висел в купе.

— Вы меня не поняли. Я хочу знать, снимал ли он при вас пиджак? Вернее, руки его открытыми видели?

— Руки? Видел. Руки, как руки. Одна изуродована шрамом. На войне, наверное, зацепило. В детстве этого шрама не было. Э, что там руки! — Костя вздохнул и, не прощаясь, направился к вагону.