Частное поручение

Глава XV МАЛЯР ПРИХОДИТ ВОВРЕМЯ

Бабочка, залетев на свет через открытое окно, трепыхалась, ударяясь о массивную настольную лампу.

Допрос длился уже два часа. Собственно, это нельзя было назвать допросом, потому что допрашиваемый упорно молчал. Он молчал пятый день. Правда, невозмутимость его уже не казалась такой непоколебимой. Порой в его глазах мелькала искорка беспокойства. Карпенко даже показалось, что в них где-то глубоко спрятался страх.

— Итак, вы отказываетесь даже назвать себя?

Арестованный пригладил рукой прическу.

— Вы уже пятый день называете меня «корреспондентом», и я охотно отзываюсь на это обращение, — он говорил медленно, растягивая слова.

— А фамилия Федоров вам ничего не говорит? Дмитрий Гаврилович Федоров?

Углы рта арестованного дрогнули.

— Предположим, что это я. Но, вероятно, вам это уже известно.

— Известно. Известно и то, что под этим именем вы с 1949 года работали инспектором военизированной охраны одной из московских дорог. Известно и то, что это не ваше настоящее имя.

— Предположим.

— Вы прибыли в Москву в 1947 году, якобы после демобилизации из воинской части 22518. Но вы никогда не служили в этой части.

— Предположим.

— Слушайте, Федоров, или как вас там… Не кажется ли вам, что в ваших же интересах быть более разговорчивым.

— Нет, не кажется.

— Уж не думаете ли вы, что мы так и останемся в неведении относительно вас?

— Нет, я этого не думаю, гражданин следователь. Не кривя душой, скажу, что со мной вы сработали отлично. Думаю, что рано или поздно вы будете обо мне знать все. Но в моих интересах, чтобы это было поздно, а не рано. Я ведь знаю, чем должен заплатить за одно убийство вашего офицера. Но знаю и то, что интересую вас не только как убийца. Вам нужно другое, главное. И это другое вы хотите узнать от меня. Это естественно. Но естественно и то, что я не тороплюсь предстать перед судом Военного Трибунала. Это не в моих интересах, ибо приговор я знаю заранее. А мне не к спеху. Не пойму только, как я нарвался на вашу засаду.

— А вам не приходило в голову, что вами просто пожертвовали, как пешкой?

— В нашей работе все возможно. Впрочем, сейчас это уже неважно.

Больше он ничего говорить не стал.

Арестованного увели.

Игорь сел просматривать только что доставленные капитаном Лосько списки граждан, остановившихся в гостиницах, и сведения милиции о всех временнопрописанных и даже некоторых непрописанных лицах, проживающих на частных квартирах. Его интересовали мужчины в возрасте от 35 до 50 лет, прибывшие в город девятого июля.

Как ни старался Карпенко сузить круг, все же список выглядел безнадежно длинным, и подполковник готов был отказаться от этой затеи, которая заняла бы неделю кропотливого труда у нескольких сотрудников. Лосько взял под контроль почту и телеграф, особенно его интересовала корреспонденция, идущая до востребования.

Широким фронтом шел розыск. Райуполномоченные передавали оперативную информацию. Просматривая ее, Игорь делал пометки: «Проверить», «анонимка-клевета», «интересно, но не сейчас», «проверить срочно». На ноги были поставлены десятки сотрудников, обеспечивавших наблюдение за ресторанами, вокзалом, аэропортом, автобусной станцией, стоянками такси. Внешность человека, которого они искали, была им известна только в общих чертах — по устному описанию. Тщательно проверялись все версии, предположения, даже те, которые на первый взгляд казались нелепыми.

Карпенко, руководивший разработкой операции, не давал покоя никому. С одними он говорил поощрительно, весело, с другими суховато, насмешливо; одних он провожал с улыбкой в серых глазах, других — жестко сжав губы, чтобы не повышать голоса. Одни были благодарны за его совет и вовремя подсказанную мысль, другие обижались за едкую реплику или недовольно поджатые губы. Всяко было: шла большая и очень трудоемкая работа. И у каждого хватало трезвости понять, что его личные симпатии или неприязнь к этому молодому подполковнику все же кончаются там, где начинается не подлежащий никаким субъективным оценкам приказ Карпенко.

Срочный отъезд генерала в Москву неожиданно поставил Игоря в несколько неприятное положение: ему нужно было руководить операцией, в которой принимали участие в качестве его подчиненных люди, старшие по возрасту, умудренные куда большим опытом, чем он. Раз Степаничев пошел на это, то у него, понимал Игорь, были какие-то свои расчеты, и Карпенко не оставалось ничего другого, как действовать сообразно создавшемуся положению.

Отворилась дверь, и вошел Лосько. В руках у него была зеленая папка, которой Игорь прежде не видел.

— Ах, какие новости здесь, — весело произнес Лосько, размахивая папкой.

— Ты сразу говори: хорошие или плохие, — поднялся из-за стола Карпенко.

— Ин-те-рес-ные! — пропел Станислав, подходя к столу. — На. — Он бросил папку на бумаги, которые до этого просматривал Игорь. — Я был на третьем этаже. Туда явился маляр городской ремстройконторы Шпак и сделал весьма…

— Ты бы сделал весьма полезное дело, если бы помолчал. — Карпенко уже листал бумаги, подшитые в папке.

— Хорошо. Читай сам. Я уже все наизусть знаю.

Игорь остановился на одной страничке, исписанной крупным твердым почерком. Из нее явствовало, что в один из отделов областного Управления поступило заявление некоего Шпака о том, что сегодня в два часа пополудни он встретил бывшего генерал-хорунжего украинской повстанческой армии «Ветра».

— Каково? — подмигнул Лосько, увидев растерянное лицо Карпенко. — Твой старый знакомый?!

— Ну, знаешь, — Игорь развел руками.

Лосько подошел к столику, на котором лежала географическая карта области, взял из папиросной коробки флажок-фишку, написал чернилами на нем «Ветер» и вколол его в круглую точку на карте, под которой было написано «Вышгород».

Карпенко, молча наблюдавший за торопливыми движениями рук капитана, задал вопрос:

— Слушай, Стась, не делаем ли мы сейчас ошибку? — он кивнул головой на коробочку с чистыми фишками.

Лосько, не отрывая руки от карты, круто повернул голову:

— Что ты имеешь в виду?

— Поспешность, с которой ты ухватился за эти новые сведения. Стоит ли их наносить на карту именно этой операции? А что если этот. Шпак отводит нас в сторону, выдумав эту встречу. Ведь мы о нем почти ничего не знали. Кто он? Его расчет мог быть прост: пусть, дескать, ищут этого «Ветра»! Пусть-ка попробуют проверить — так это или не так. Это раз. Во-вторых, если Шпак сказал правду, то это еще не значит, что «Ветер» появился в Вышгороде совсем не по другому делу.

— Что ж, могу согласиться, — Лосько посмотрел на карту, вынул только что воткнутую фишку с надписью «Ветер» и начал ее комкать крепкими коротковатыми пальцами.

— Видишь ли, — мягко начал Карпенко, подходя к капитану, — я не хочу, чтобы ты соглашался, оставаясь при своем мнении. — Он взял из рук Лосько скомканный флажок-фишку, разгладил его и бросил на карту.

— Хорошо. А имеем ли мы право совершенно отказаться от мысли, что «Ветер» не причастен к тому, чем заняты сейчас мы? Не будет ли это ошибкой? — спросил Станислав.

— Я не настаиваю, как видишь. Я советуюсь. Что же ты предлагаешь? — Поднял бровь Карпенко.

— «Ветер» у нас по картотеке проходит…

— Все, что есть в картотеке, внесено туда по моим данным. «Ветра» последний раз я нащупал в 1945 году, когда банды начали прорываться от нас в Чехословакию. Я его видел так же близко, как сейчас тебя. Но и в тот раз он ушел. Спустя месяц, канадская радиостанция по заказу организации братства украинцев-католиков, входящих в знаменитый комитет украинцев Канады, в одной из воскресных передач транслировала молебен по «убиенному большевиками» генералу «Ветру».

— Так ты считаешь, что он мертв?

— Я, Стась, сейчас ничего не хочу считать, покуда не поговорю с этим объявившимся Шпаком.

— Как знаешь, — Лосько пожал плечами и вышел.

На следующий день позвонил оперативный дежурный по Управлению и доложил, что маляр ремстройконторы Любомир Шпак прибыл. Игорь попросил дежурного направить Шпака к нему.

В кабинет вошел черноволосый, средних лет мужчина. Обветренное красное лицо, как и брезентовая куртка, были забрызганы белилами. Карпенко заметил, что от двери к столу маляр шел твердой, уверенной походкой. Подполковник поднялся из-за стола и взглянул на посетителя. Ни тени смущения или признаков волнения, свойственных иногда тем, кто приходит сюда впервые с какой-то тревогой или сомнением, он не заметил в лице Шпака. Тот молча стал перед столом, положил свои грубые, красные от едких растворов, большие руки на спинку стула. Вместо обычного «здравствуйте» он кивнул головой и, не сводя глаз с лица Карпенко, произнес:

— Я пришел по вызову.

— Это я вас вызывал, — ответил Карпенко. — Я бы хотел, чтобы вы повторили весь ваш вчерашний рассказ.

Маляр недоверчиво посмотрел на своего молодого собеседника в сером спортивном костюме и нахмурился. Видимо, его что-то удерживало, но потом широким движением руки он подхватил стул, сел и, вздохнув, сказал:

— Добре.

Сел и Карпенко.

— День назад я встретил возле ресторана «Закарпатье», где мы работаем, бывшего члена Центрального провода ОУН, генерал-хорунжего «Ветра». Он сел в такси с девушкой и уехал. Такси номер 43-12.

— А вы, товарищ, уверены в этом, вы не обознались?

— Я так же уверен в этом, как и в том, что моя настоящая фамилия не Шпак и что я вам, на жаль, не «товарищ».

— Давайте прямо условимся, если уж вы сами решили, что мы с вами не товарищи, называйте меня гражданином. По званию я подполковник. — Карпенко глянул в глаза собеседнику.

— Добре, — согласился тот, пряча под стол свои потрескавшиеся руки. — Только, гражданин подполковник, лучше вам позвать кого. Сами все не запишете. Я буду говорить много.

Игорь позвонил в секретариат Управления и вызвал стенографистку. В ожидании ее он заглянул в крупное волевое лицо маляра испросил еще раз:

— А не могли вы все-таки ошибиться? Может быть, это был не «Ветер»?

«Шпак» поднял левую бровь, и Карпенко увидел в большом карем глазу вздрогнувший огонек гнева.

— Если бы я был слепым и прошло еще сто лет, то и тогда бы я узнал его. По одному дыханию, — маляр судорожно сцепил свои могучие кисти, хрустнул пальцами, наклонился, придвинувшись к столу, и сбоку посмотрел на Карпенко.

Постучавшись, вошла молоденькая стенографистка и скромно уселась за маленький столик, где разложила несколько отточенных карандашей и стопку линованной бумаги.

— Еще лет пять-шесть назад, — начал «Шпак». — я бы не пришел сюда. Встретив «Ветра», я через полчаса позвонил бы вам, чтобы сказать, где лежит труп этого пса. Вы спрашиваете, знаю ли я «Ветра»? Имени, которым нарекли его при крещении, верно, не знали и многие центральные «проводники». У руководства командующий войсковой группой УПА «Карпаты» генерал-хорунжий «Ветер» назывался Павлом Онацким. Но это была брехня. Ведь мы, прошу вас, знали почти все военное начальство ОУН, а про такого не слыхали. Появился он в сорок четвертом году у нас — будто бы пришел из госпиталя. Прислали на место убитого «Сичевого». Был я у него близким помощником. Фамилия моя не Шпак, а Когут. Любомир Когут. Оуновская кличка «Гетман». Нам без попа давали разные клички, как собакам. Отец мой имел поле. На нем хоть жито сей, хоть слезы: одной ногой станешь — другую уже некуда поставить. — Когут сделал паузу и полез в карман за спичками. Карпенко протянул ему коробок. Тот взял и быстро прикурил сигарету, сочно затянулся и через широкие ноздри выпустил дым. Нижнее веко у него дернулось, а под красной кожей на щеках перекатились желваки. Он продолжал.

— Всю жизнь отец мечтал разбогатеть. В 1931 году ему повезло: вуйко мой, старший брат отца, попал с телегой под лед. Осталась после него хата и небагато в хате. Вот какое это везение было. Все же мы купили вторую корову, лошадь, а меня послали в частную гимназию. В «паны» отдали. Трудная эта была наука. Даже вылаяться по-украински и то нельзя. Все по-польски. Сколько злобы в душе собралось! А куда ее денешь? Искали мы правды, слушали, как пана-бога, всех, кто за самостийну Украину вставал. Так, прошу вас, обращали нас в новую веру. Вступил и я в 1938 году в ОУН. А в 1939 году пришла Красная Армия. Не успели мы разобраться, где полынь, а где жито, как началась война. Руководство ОУН дало лозунг: на борьбу с немцем-захватчиком, за свободную Украину. Да смешное дело: наши проводники не спешили вести нас в бой. То формировали курени, то удобного часа ждали. А народ в лесах кипеть начал: немцы жгли и грабили наши семьи, оставшиеся в селах, а мы отсиживаемся. Наконец, несколько отрядов были брошены в бой против крестьян-поляков. «Тылы очищать» — называлось. — Когут грустно улыбнулся и посмотрел в глаза Карпенко, словно проверяя: верит тот ему или нет, стоит ли дальше рассказывать равнодушному человеку о том, что, как мозоль на сердце, давит уже много лет. Но в глазах Игоря он уловил теплое, подкупающее внимание. Оно скорее относилось не к самому рассказчику, а к тем простым обманутым людям, о которых он повествовал. Но Когут этого не понял. Притушив красным потрескавшимся пальцем окурок, он снова заговорил.

— В то время я командовал «четой» — взводом. Однажды чутка дошла, что в ближнем селе эсэсовцы угоняют народ в Германию. Собрал я лучших хлопцев и туда. Охрану перебил, а людей по домам. Возвращаюсь в курень героем, а меня уже приказом к расстрелу наметили. Так, прошу вас, и написали: «за нарушение военной дисциплины и ненужное кровопролитие…» Но не расстреляли: за молодость и прошлые заслуги помиловали. Только разжаловали в рядовые да продержали месяц в затопленном схроне.

Карпенко, слушая рассказ черноволосого человека с крепкими красными руками, обветренным лицом, думал, какой была бы их встреча лет десять назад? В каком-нибудь лесное урочище он Когута или Когут его резанул бы из автомата и весь разговор. Что же привело его сюда? Понимание ненужности борьбы, которой он посвятил много лет, или желание просто выторговать себе, этой явкой с повинной спокойную жизнь в дальнейшем? Почему он пришел именно сегодня, а не год, два, три назад? Когут излагает только факты. Речь его спокойна, словно он читает вслух книгу. Он вспоминает день за днем, год за годом свою жизнь, он еще не знает ее конца, так как пришел в этот дом, к этому молодому подполковнику, как преступник. Он вспоминает о том, что в 1944 году, когда Советская Армия погнала немцев с Западной Украины, руководство ОУН отдало приказ начать жестокую войну против… Советов. К тому времени за многие дела он был произведен в куренные.

— Командовал я пробивным куренем, по-вашему — ударным батальоном. И вот прибыл новый командующий Павло Онацкий-«Ветер». В первый же день он собрал всех куренных и сказал, что с поляками немцы покончили, теперь с божьей помощью мы должны очистить галицийскую землю от всех, кого кликали и кто сам пришел. «Москалей, — говорит, — гнать надо». Он умел добре вязать слова, песья кровь! К рождеству вернулся из русской армии мой старший брат Стефко. Ушел он с вами в сорок первом. Вернулся без руки, дослужился до офицера. Эх, какой это был человек! Я к нему с детства, как к отцу, сердцем присох. Верного ума человек был. Стали мне передавать, что Стефан народ против нас поднимает, отговаривает односельчан продукты и фураж поставлять нам. Не верил я. Однажды вызвал меня «Ветер» и говорит: «Ты храбрый и заслуженный у нас человек, а брат твой ведет себя негоже. Сходи к нему, поговори. Скажи, что самое время нам теперь вместе быть, а он в чужую бричку запрягся и тянет. Как бы не надорвался». Я и пошел с этим поручением к Стефану. Не гадал я тогда, что любимый брат мог думать не так, как я. Встретились мы как братья, а расстались врагами. И всего на прощанье сказал он мне: «дурак». Ушел я от него смутный. Брат остался дома, а я, как волк, — в лес. Всю дорогу иду и думаю, кто же не в тот голос поет, я или Стефко.

И опять Когут недоверчиво вскинул глаза на Карпенко: верит тот ему или нет.

— Я, гражданин подполковник, не к попу пришел, а к вам. Так что руки не прячу: кровь есть, присохла — и так, что сразу не отмоешь. Но говорю, как на духу. В марте сорок пятого года на благовещенье послал меня «Ветер» еще раз к Стефану, чтобы предупредил брата: он весь район против нас поднял. Стефко выслушал меня и выгнал. Через неделю ушел я со своим куренем за сто верст, а когда вернулся, мне на ухо и шепнули, что по наказу «Ветра» брат мой Стефко убит. Пробили ему грудь в двух местах проволокой, а на спине узлом ее закрутили и привезли еще живого в схрон. Пытал его сам кат «Ветер». То, прошу вас, брехня, что в войне брат брата не знает. Взял я автомат и к «Ветру», а его нет. Ушел с главной группой к границе. Ушел, песья кровь, за день до того, как я вернулся. Искал я его месяц. Добрую смерть ему за это время придумал. Осталось от моего куреня шесть боевиков. Немытые и голодные, мы облазили все черные углы Вороньего леса, а «Ветра» не нашли. Так я еще пожил в лесах полгода. Трое моих товарищей ушли к Советам с повинной, двое попрощались и до чешского кордону пошли, а один помер от чахотки: не выдержал волчьей жизни. Так я остался один. Достал документы на имя Шпака и переехал сюда. Женился. Долго жил надеждой встретить «Ветра». Ночами все просил бога, чтобы приснился мне этот кат: боялся, что забуду его собачью морду. Убил бы я его. И вот вчера встретил.

— Почему же не убили?

— Это вышло б только за брата. А теперь я хочу за всех! И за ваших и за наших. Не все при старой бороде старый разум. — Когут выпрямился и спокойно встретил внимательный взгляд Карпенко. — Вот и пришел к вам, гражданин подполковник.

— А почему не раньше?

Когут не ответил. Что говорить о давних думах? Зачем знать этому молодому подполковнику, что у него, Любомира Когута, растет сын Стефан, а фамилию носит чужую — Шпак. Зачем знать кому-то, что на Доске почета в ремконторе висит портрет хорошего маляра Любомира Когута, а подпись под портретом — Шпак. Поймет ли этот подполковник, что значит жить и бояться своей фамилии. Поймет ли он, наконец, каким трудным путем пришел Когут с повинной.

Достав из сейфа черный конверт, в котором обычно хранят фотобумагу, Игорь вынул оттуда десятка полтора фотографий, разложил их на столе веером и предложил Когуту:

— Посмотрите-ка внимательно, может встретите здесь своего «приятеля».

Красными потрескавшимися пальцами маляр начал перебирать фотографии.

— Вот он, — широкой ладонью Когут накрыл один из фотоснимков.

— Да, это он, — подтвердил Карпенко и глянул куда-то поверх головы Когута.

Маляр просидел у Карпенко еще час. Стенографистка уже ушла. Игорь записывал в блокнот ответы на последние вопросы.

Наконец, он встал и обратился к Когуту:

— Вот, что… — Карпенко помедлил, — товарищ Когут. Как жить дальше, вы, очевидно, уже решили. Вам нужно получить паспорт на свою фамилию. Будут некоторые формальные зацепки. Но я вам помогу.

Когут сидел. Голова его опустилась. Карпенко увидел на его тугой мускулистой шее маленькие капли пота. Во всей позе маляра ощущалась расслабленность и покой.

Они просидели еще минут пятнадцать. Карпенко установил подробности встречи Когута с «Ветрам». То, что маляр не бросился преследовать бывшего генерал-хорунжего, отчасти было неплохо: тот мог обнаружить преследование и принять какие-то меры. Но не было никакой уверенности в том, что пребывание «Ветра» в Вышгороде продлилось еще хотя бы на час после того, как он был замечен маляром. И все же Игорь и Когут предусмотрительно обсудили действия маляра на случай, если тот опять повстречает своего давнего недруга.

Сообщение Когута ошеломило сдержанного и уравновешенного Карпенко. А может быть, маляр все-таки обознался?

В раздумье над сообщением Когута Карпенко еще долго сидел в кабинете. И вдруг понял совершенно отчетливо, что он и Лосько топтались вокруг простой до наивности мысли и не ухватились за нее: почему «Начальник» и «Ветер» не могут быть одним и тем же лицом? Это же ничем не исключается! Все проверяется очень легко: надо немедленно вызвать милого волейболиста Колю Петрова!

Большой красный карандаш торопливо бежал по листку бумаги, на который Карпенко набрасывал текст телеграммы. Через полчаса она ушла в Клушский дом отдыха.

Петров прибыл утренним поездом. Он сидел на том же месте, где вчера сидел Когут.

— Товарищ Петров, у меня большая надежда на вашу память. Поищите среди этих фотографий снимок человека, который ночевал по вашему приглашению в «Лесной спальне» Дома отдыха, — Карпенко протянул юноше черный пакет.

— Павла Леонтьевича?

— Да, да. Его.

Минут через десять молодые зоркие глаза Петрова остановились на холеном лице «Ветра», глядевшего на нефтяника с большой четкой фотографии.

— Вот он, — тихо произнес Коля Петров, утирая ладонью капельки пота с загоревшего лба, — только вот форма… эта «гетманка» с трезубом…

— Память у вас действительно хорошая. Спасибо, Коля. Вы прятали его от дежурного врача, а, выходит, спрятали от нас. Карпенко бросил фотокарточку в черный конверт. Заметив нахмурившееся лицо Петрова, Игорь улыбнулся. — Ладно, ладно, не огорчайтесь. Сейчас вызовем машину и подбросим вас в Дом отдыха. Мы ведь с вами нарушили курортный режим…

В этот же день Карпенко повидался еще с двумя людьми.

Учительница Елена Анисимовна, взглянув на Фотографию «Ветра», опознала в нем услужливого мужчину, который пособил ей донести до вокзала тяжелую кладь, а сынишку ее угостил шоколадом.

Вторым человеком был рыжеватый лесоруб, любитель самокруток. Наткнувшись на фотографию «Ветра», он охнул:

— Да ведь это же тот шутник, что дал мне газетку на завертки! Вот кто он!..

Когда все ушли, Игорь вскочил и начал весело потирать руки.

— Будем исправлять обоюдное недомыслие, Стась! — Он быстро подошел к столу, на котором лежала карта, взял флажок-фишку с выведенной на нем рукой Лосько надписью «Начальник» и, поставив знак равенства, дописал — «Ветер». После этого торжественно, как знамя на взятой штурмом высоте, воткнул булавку с фишкой в кружок, под которым стояло «Вышгород».