Частное поручение

Глава VI ДОМ ОТДЫХА

Около Старого схрона собака сразу взяла след. Капитан Лосько со своей группой едва поспевал за проводником. Они выбивались из сил, стремительно поднимаясь в горы по скользкой травянистой тропе. Лосько тяжело дышал. Липкий пот заливал глаза. Ветви колючего кустарника, оттягиваясь, больно били по лицу, рукам, рвали одежду. Более двух часов они почти бежали по лесу, потом перевалили через лохматую гору. Открылся вид на Клуш. Пограничники спустились к подножью; неожиданно под ногами скрипнул гравий: они вышли на широкую аллею дома отдыха нефтяников. Собака остановилась, дернула хвостом, а потом повернула назад, в кусты, правее того места, откуда прежде выскочила на аллею. Она залаяла. В двух шагах от аллеи бросились в глаза примятые кусты и обломанные ветви шиповника. Проводник-пограничник наклонился. Он ползал по траве, его брюки на коленях все ярче и ярче окрашивались в зеленый цвет. Потом он встал и уверенно произнес:

— Здесь пряталось два человека. Это точно.

— Что точно? Что прятались или что — два? — спросил Лосько.

— Два, товарищ капитан. Но откуда быть второму?

Это было неожиданностью. Действительно, откуда второй? Дальше собака след не брала: по аллее с утра прошло много народу — отдыхающие рано отправлялись к реке.

Ефрейтор-проводник говорил не спеша, обстоятельно, как на учебных занятиях:

— Товарищ капитан, они были здесь в кустах еще вчера вечером.

Лосько присел на скамью. Мышцы ног подрагивали после утомительного бега в гору. Он поскреб затылок. Парашютист был здесь вчера поздним вечером или ночью. Где же он провел ночь? Кто второй?

Лосько пытался ответить на каждый из этих вопросов, но не мог. Теперь он не знал, куда двигаться дальше. Минут через пятнадцать он решил сообщить обо всем генералу. От Степаничева последовал лаконичный приказ: «Ждите Карпенко».

Вернувшись с телеграфа, капитан подумал о том, что неплохо бы поговорить с администрацией дома отдыха. Но стоит ли начинать этот разговор без Карпенко? Может быть, он привезет какие-нибудь новости. Только сейчас Лосько понял, что поступил правильно, отправив на вокзал сотрудника. Все-таки понаблюдать за посадкой на поезда не мешает.

Солнце подымалось все выше и выше. Капитан и его спутники сидели у плетенной из полосового железа ограды дома отдыха. Пес, лежавший у ног ефрейтора, положил морду между вытянутыми лапами, наблюдал за людьми и изредка дергал хвостом. Из-за поворота показалась фигура Карпенко. Он шел, перебросив пиджак через руку. Лосько взглянул на часы, покачал головой и поднялся навстречу. После короткого совещания они решили побеседовать с работниками дома отдыха.

Главный врач блеснул очками и с удивлением осмотрел их документы. Что могло случиться в его безобидном учреждении? В общих чертах ему рассказали, в чем дело. Вызвали дежурившего вчера врача Софью Сергеевну. Полная седая женщина в хрустящем белом халате, присев на край дивана, смущенно выслушала просьбу Игоря: «Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить обо всех мало-мальски примечательных событиях минувших суток. У вас ведь суточное дежурство?»

— Да, я дежурила сутки. Но я ничего не могу сказать о сколько-нибудь примечательных событиях.

— А вчера вечером или этой ночью были ли какие-нибудь нарушения режима со стороны отдыхающих?

— Ну, как всегда, — усмехнулась женщина. — После отбоя находятся любители лунных ванн. С этим трудно бороться.

— Кто именно вчера опоздал к отбою?

— Да разве я могу уследить! В начале двенадцатого я обошла корпуса и «Лесную спальню» — так у нас называется поляна в парке, где на открытом воздухе спят отдыхающие. Вроде все были на своих местах. Но знаете, у нас есть «специалисты», особенно из молодежи: уложат так свое одеяло, будто человек, укрывшись с головой, спит, а сами… А что случилось? — спросила женщина после паузы.

Карпенко посмотрел на ее седую голову, лицо с морщинистыми подушечками щек и близорукими теплыми глазами.

— Вчера вечером здесь был враг. Он встретился в вашем доме отдыха с кем-то из отдыхающих или сотрудников.

Женщина поочередно посмотрела на всех присутствующих, словно спрашивала: не шутят ли над ней.

— Значит ночью ничего необычного у вас не произошло? — еще раз спросил Карпенко.

— Аркадий Степанович, — вдруг обратилась она к главному врачу, — отдыхающий Феофанов опять не ночевал сегодня в доме отдыха.

— Феофанов? — спросил главврач.

— Да. Этот, начальствующего вида, который всем замечания делает.

— Расскажите подробнее, доктор, — заинтересовался Карпенко.

— Рано утром, примерно в половине седьмого, — торопливо, словно боясь, что ей помешают, начала Софья Сергеевна, — я вышла в парк. Накануне к нам прибыла новая группа отдыхающих. Пока их устроили, пробило три, а в шесть меня уже шеф-повар разбудил — пробу снимать. Болела голова. Я и решила пройтись. Проходя мимо главных ворот, я услышала шум подъехавшей машины. Хлопнула дверца — и снова заработал мотор. Я полюбопытствовала, кто это к нам в такую рань пожаловал. В это время какой-то мужчина свернул в боковую аллейку. На улице разворачивалась легковая машина, такси. Я окликнула мужчину. Он остановился, и я узнала Феофанова. Он, видимо, был чем-то расстроен и разговаривал со мной раздраженно, нехотя. На мой вопрос, почему он не ночевал в доме отдыха, он ответил, что ходил на станцию встречать какого-то приятеля из министерства, который проезжал через Клуш. Я заметила ему, что меня мало интересует, где работают его приятели, и что я доложу главврачу о нарушении режима. Феофанов начал грубить, ответил, что этот вопрос он «как-нибудь уж уладит с главврачом», а мне, дескать, нечего вмешиваться не в свои дела…

— А почему вы решили, что он не ночевал вовсе? — перебил Карпенко. — Феофанов мог действительно встать до подъема и уйти на вокзал.

— А такси! Если он в самом деле ходил на вокзал, то кто же берет оттуда такси, когда здесь расстояние 500—600 метров, не больше. Это нелепо.

— Это логично, Софья Сергеевна, — заметил Карпенко. — Но совсем нет логики в том, что вы после бессонной ночи до сих пор не спите по нашей вине. Идите отдыхайте и спасибо вам.

Когда женщина вышла, главный врач приподнялся из-за стола.

— Не стану вам мешать, — он снял очки и начал укладывать их в роговый футляр.

— Нет, нет, Аркадий Степанович, вы нам будете очень нужны, — возразил Карпенко. — Пожалуйста, останьтесь. С вашего разрешения я позвоню.

— Прошу.

Начальник вокзала, с которым, наконец, соединили подполковника, ответил, что у станции нет стоянки такси. «Да нет же! И сегодня утром не было… Конечно точно! А кто это спрашивает? Из милиции? Что-нибудь случилось? Я сейчас у перронных контролеров еще справлюсь…» Минут через пять собеседник Карпенко уточнил, что утром у вокзала не было ни одной машины и что два пассажира с багажом, приехавшие пятичасовым поездом, выражали недовольство по этому поводу.

Теперь Карпенко решил поговорить с Феофановым. Но его долго не могли найти. Оказалось, что он отсыпался в гамаке — в бору за волейбольной площадкой.

В измятой вельветовой пижаме, с книгой подмышкой, он вошел в комнату уверенной походкой и, не ожидая приглашения, опустился в плетеное кресло напротив главврача. Темно-голубые красивые глаза его встретились со взглядом Карпенко. «Такие нравятся женщинам», — подумал почему-то с завистью Игорь, оглядев представительную фигуру Феофанова.

— Эскулапу нефтяников, Аркадию Степановичу, мой поклон, — Феофанов, сидя, наклонил голову в сторону главного врача. Голос его, как отметил Карпенко, был низкий, грудной. Говорил Феофанов несколько театрально, старался щегольнуть красивым русским произношением.

— Вячеслав Аполлинарьевич, потрудитесь объяснить свое поведение, — хмуро произнес главврач. — Сегодня утром вы нагрубили дежурному врачу.

«Молодец доктор, — подумал Карпенко. — Издалека и крепко начинает. Сразу, сплеча главным вопросом не рубит».

На щеках Феофанова выступили красные пятна.

— Дежурный врач — эта, как ее, Софья Сергеевна сегодня утром в явно недопустимой форме, — заговорил Феофанов, — сделала мне необоснованное замечание. — Он бросил взгляд через плечо в сторону Карпенко и замолчал; потом, пристально посмотрев на главврача, сказал, негромко, но довольно внятно: — Я хотел бы говорить с вами, Аркадий Степанович, об этом совершенно откровенно и думаю, что лучше это сделать без свидетелей.

— Нет, — решительно возразил главврач. — Товарищ Карпенко здесь не посторонний человек, и я хотел, чтобы вы объяснились в его присутствии.

Феофанов посмотрел снова на Карпенко, теперь уже обернувшись всем корпусом. И, видимо, принимая его за какое-то курортное начальство, слегка кивнул.

— Ну что ж, извольте! Я не помню точно, что говорила мне Софья Сергеевна, но тон и смысл ее замечаний задел меня. Я очень корректно дал ей понять, что с заместителем, то есть, простите… с отдыхающими в таком тоне говорить недопустимо. Кроме всего, она попыталась вмещаться в мои личные дела. Признаю, я несколько нарушил режим: за полтора часа до подъема пошел на вокзал. Ехал из Москвы мой старый приятель — Морозов — начальник ведущего главка союзного министерства, и я встретил его. Ничего, как видите, криминального я не совершил и упрекать меня в этом просто смешно.

— Значит, вы с вокзала на такси приехали? — спросил, поднимаясь с диванчика, Карпенко.

— Ну, на такси, — удивленно посмотрел на него Феофанов. — Это что — имеет какое-то значение?

— Очень большое. — Карпенко сел за стол на место, которое ему уступил куда-то заторопившийся главврач. — Дело в том, гражданин Феофанов, что никакой Морозов не проезжал сегодня через Клуш по той простой причине, что утром здесь не проходит московский поезд.

— Я вас не понимаю, — нахмурил красивые брови Феофанов. — Ну, может быть, я ошибся и принял поезд, которым ехал Морозов, за московский, а это мог быть львовский или еще другой. Морозов совершает инспекторскую поездку по западным промыслам. Он мог ехать, наконец, даже пригородным.

— А вы не можете отличить пригородные старенькие польские вагоны от цельнометаллических вагонов скорого поезда? — усмехнулся Карпенко.

— Это что — допрос? — вскочил Феофанов. Он демонстративно швырнул свою книгу на диван и пошел к двери. Но на его пути в дверях стоял Лосько.

— Что? Что такое?! — вскинул на него взгляд Феофанов. — Потрудитесь сейчас же объяснить! Какое вы имеете право!..

— Садитесь на место, Феофанов. Мы из Комитета Госбезопасности, и если вас интересует правовая сторона нашей беседы, то мы задерживаем вас. Вот постановление о задержании, вынесенное на основании статьи 100 Уголовно-Процессуального Кодекса, — Карпенко протянул листок-бланк.

Феофанов медленно вернулся к столу. Красные пятна вновь проступили на его щеках. Он старался быть спокойным, говорил с меньшей бравадой, но каждую фразу произносил с достоинством, тщательно подбирая слова.

«Или хороший артист этот Феофанов, или я непростительно ошибаюсь», — подумал Карпенко, но разговор решил продолжать в том же тоне.

— Где вы были рано утром?

— Встречал приятеля. На станции.

— Начальника главка Морозова?

— Нет, не его, — замялся Феофанов, — это я так, прихвастнул немного.

— Кого же?

— Брата жены. Он в Закарпатье отдыхал. Из Магадана приехал.

— Магадан далеко, верно. Но мы и это сможем проверить. Фамилия, место работы брата вашей жены?

— Я не понимаю, что вы от меня хотите! — вскочил Феофанов. — Мои встречи с родственниками не угрожают, кажется, государственной безопасности.

— Возможно. Непонятно, правда, как это Морозов превратился в вашего приятеля, а потом в брата жены.

— О Морозове я соврал, если хотите. Но почему брат моей жены не может быть моим приятелем одновременно — не пойму. Увольте, — не пойму!

— Все возможно, когда человек говорит правду. А вы, извините, лжете и о Морозове, и о брате жены, и о том, что ушли из дома отдыха за полтора часа до подъема. Вы здесь не ночевали сегодня вообще!

По тому, как Феофанов сдвинул брови и заерзал на стуле, Карпенко понял, что угадал. Надо было только выяснить, когда Феофанов уехал: вчера днем, вечером, ночью или на рассвете? А это было важно.

— Куда вы уезжали вчера?

— В Стопачи попутным такси.

— В котором часу?

— Вечером.

— Вы ехали один?

— То есть как один! Я же сказал, что машина была попутной, следует предполагать, что в ней находились и другие пассажиры, — съязвил Феофанов.

— А среди пассажиров не было ваших знакомых или родственников?

— Шутить изволите?

— Нет, спрашиваю серьезно.

— Не было.

— И последний вопрос, — Карпенко встал. — У кого вы были с Стопачах и что делали этой ночью?

— Вас это очень интересует?

— Да.

— У бабы! Сообщить детали?

— Эх, вы!..

— Что?! — угрожающе приподнялся тот.

— Сидеть! — резко приказал Карпенко. — Как вам не стыдно. Вы прекрасно понимаете, о чем вас спрашивают, а вместо ответа хотите отделаться пошлой болтовней. Здесь никого не интересуют ваши любовные похождения. Нам надо знать, где вы находились этой ночью. Адрес вашей знакомой?

Феофанов молчал. Карпенко прошелся по комнате.

— Вот что, Феофанов, — Карпенко присел на край стола, — я очень серьезно предупреждаю, что рано или поздно мы все узнаем сами, но в ваших интересах, чтобы мы узнали все это от вас и, притом, сейчас. Вы меня поняли?

— Верьте мне, я ни в чем не виноват, — вдруг как-то плаксиво заговорил Феофанов, обращаясь к Карпенко. — Клянусь счастьем своих детей, я ничего противозаконного не делал. Я…

— Адрес и фамилия вашей знакомой, — перебил его Карпенко.

— Стефания Грель, тридцати лет, Стопачи, улица Привокзальная, 86. Учительница украинского языка и литературы.

— Вот это полный ответ, — усмехнулся Карпенко. — Больше ничего существенного о своих ночных похождениях добавить не можете?

Карпенко подошел к Лосько и что-то тихо сказал ему. Тот быстро вышел.

— Вот что, Феофанов, — Карпенко вернулся к столу, — мы решили все же задержать вас на несколько часов до выяснения одного обстоятельства. Я договорился с главным врачом и вам здесь отведут отдельную комнату. С вами пойдет вот этот товарищ, — Игорь кивнул головой на вошедшего в кабинет сотрудника.

Когда Феофанов в сопровождении сотрудника райотдела ушел, Карпенко расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и платком вытер лицо и шею. Сев на диванчик, он жестом пригласил Лосько, указывая на место рядом с собой.

— Что же у нас получается, Стась? Парашютист вечером был в доме отдыха и имел здесь с кем-то встречу. Этот «кто-то» несомненно имеет некоторое отношение к дому отдыха: он или отдыхающий или из персонала. Можно почти с уверенностью сказать, что в Клуше парашютист не остался. В небольшом селе каждый приезжий бросается в глаза, в доме отдыха — тоже. Вероятно, он отправился куда-то дальше и, по всей видимости, вчера же вечером. Вечером в этот же день из дома отдыха незаметно уезжал в Стопачи и отдыхающий Феофанов. Когда его спросили, где он был, он начал врать, изворачиваться, путать. Можно ли предположить, что Феофанов и есть этот «кто-то», с кем встретился в кустарнике парашютист? Можно ли предположить, что после встречи Феофанов сопровождал парашютиста куда-то в Стопачи? Мне кажется, что не только можно, но и должно так думать. Теперь, кто такая Стефания Грель? О ней Феофанов несомненно говорит правду. Его возлюбленная или соучастница? Надо немедленно ее прощупать. Только осторожно. Возможно, что Феофанов, передав парашютиста кому следует, уже потом нанес визит своей даме, чтобы замести следы. Это тоже надо выяснить. Маршрутное такси, в которое якобы вечером сел Феофанов, шло со стороны Вышгорода. Я дам Аверьянову шифровку, пусть займется розыском этой машины. А ты пойдешь к Грель. Бери «газик» и давай сейчас же туда. Прихвати с собой ребят из райотдела, пограничника с собакой я уже отослал. Я останусь пока здесь. Смотри, будь осторожен. К Грель пойдешь один, чтобы не вызвать у нее никаких подозрений.

Улица Привокзальная шла параллельно станции. Дома по правую сторону тыльной частью почти примыкали к бесконечному станционному забору. Большинство строений на Привокзальной находилось в глубине дворов, и за железными прутьями оград густой зеленью яблонь и декоративных кустов виднелись только черепичные крыши.

Уже смеркалось, когда капитан Лосько подошел к дому № 86. Феофанов не солгал: в домоуправлении Лосько сказали, что в доме № 86 в первой квартире живет учительница 2-й школы Стефания Романовна Грель с одиннадцатилетней дочерью Аллой. Грель занимает одну изолированную комнату и кухню с отдельным ходом. Кроме нее, в доме живет семья районного землемера.

Лосько старался представить себе тридцатилетнюю Стефанию Грель. Профессия педагога, неудавшаяся семейная жизнь должны были, по мнению капитана, как-то сказаться на облике женщины. Ее связь с этим напыщенным индюком из нефтесбыта ничего хорошего не прибавляла к Грель во всех случаях. Как это он сказал? «Баба!» Наверное, баба и есть. Может быть, тяжелый узел кос на затылке, как дань педагогической этике и, конечно, напускная скромность. Такую трудно вызвать на откровенный разговор, если даже она только любовница Феофанова. А положение у Лосько неприятное: пока не установлена ее роль во всем этом деле, надо стараться не вызвать подозрений. В кармане на всякий случай лежит удостоверение на имя инспектора областного курортного управления. О чем может говорить такой инспектор с учительницей? Об ее отношениях с каким-то Феофановым?

Дверь отворила высокая стройная девушка с короткой мальчишеской стрижкой. Скромная блузка и немодная простенькая юбка подчеркивали ее крепкую спортивную фигуру.

— Мама дома? — спросил Лосько и тут же прикусил губу. «Какая мама?! Дурень! Ей лет 19—20, если не больше, а дочке Грель — одиннадцать».

Женщина, стоявшая в дверях, сделала шаг вперед, и Лосько увидел удивленно вскинутую тонкую бровь, несколько морщинок у глаз и едва обрисовавшийся второй подбородок.

— Вам, товарищ, кого? — чуть усмехнувшись, спросила она.

— Мне Стефанию Романовну Грель.

— Это я, — улыбнулась женщина. — Заходите.

«Вот тебе и «баба», — подумал Лосько, глядя ей вслед. Она шла быстро и легко.

В комнате ему сразу бросился в глаза призовой серебряный кубок с фигурой теннисиста, стоявший на приемнике.

«Спортсменка, — подумал Лосько. — Вот откуда эта стройная фигура и мальчишеская походка». Он невольно взглянул на ее крепкие красивые руки.

— Простите, у меня на кухне молоко!.. — вскрикнула Грель.

И прежде чем Лосько успел сообразить, не маневр ли это, она выскочила из комнаты. Бежать вслед за ней было бессмысленным. Он решил ждать. Воспользовавшись отсутствием хозяйки, капитан внимательно осмотрел комнату. Книжный шкаф. Сквозь стекла его солидно сверкают золотые корешки. На стареньком письменном столе — несколько книг с бумажными хвостиками многочисленных закладок. Широкая тахта покрыта гуцульским ковром. На стенах несколько картин в тяжелых рамах. Как будто все просто, но в то же время очень уютно. Отчего? «Картины!» — понял он наконец. Когда Лосько подошел ближе он разглядел, что это хорошо исполненные на плотной бумаге литографии. Одна из них была ему знакомой. Огромный бык со свирепыми, налитыми кровью глазами рухнул на арену у подножья каменного амфитеатра. Копья гладиаторов глубоко вонзились в могучую тушу быка. К рогам его привязана веревками молодая женщина. Ее лицо с закрытыми глазами спокойно. Страданья, муки, позор — уже позади. Только усталость очертила юный рот. Могучий человек с холеным, бритым, но обрюзгшим лицом, подбоченясь, смотрит на мученицу. Пола тоги небрежно переброшена через плечо. В его бесцветных глазах нет ни любопытства, ни жалости, ни удовлетворения. Холодное пресыщение и скуку можно прочесть на его лице. Наверное, так же смотрел он с балкона своего палаццо на горящий Рим…

Грель вошла так же стремительно, как и вышла.

— Интересуетесь картинами? — услышал капитан ее голос.

— Да. — Он обернулся, — Я очень люблю Семирадского. Многие ругают эту его картину. По-моему, напрасно. Его Нерон здесь, как символ пресыщенной и разлагающейся империи рабовладельцев.

— Разве это Семирадский? — удивилась искренне Грель.

Лосько кивнул головой.

— «Нерон в цирке». Помните, у Сенкевича в «Камо грядеши» описание расправы над христианами?

— Конечно же! — обрадовалась Грель. — А я все думала, что же напоминает эта картина. Там ведь Лигию к разъяренному быку привязали.

Лосько был рад, что вот так, непосредственно, была найдена нейтральная почва для первого знакомства. Они продолжали беседовать об искусстве. Капитан любил и знал его, но думать сейчас надо было и о другом. Что она за человек? Неужели враг с хорошей выдержкой или просто… Что просто? Лосько заметил, что его собеседница успела переодеться. На ней была более закрытая блузка и юбка-шотландка. Что же она, все-таки, за человек? Директор школы отозвался о ней очень хорошо. Грамотный педагог, общественница, пользуется авторитетом в коллективе. Много сделала для организации школьного пионерлагеря санаторного типа. Но это там, в школе. А дома? Мать-одиночка… Какое холодное слово! Одиннадцать лет растить дочь без отца. Неужели за эти годы она не могла устроить свою личную жизнь? А эта связь с Феофановым? Каков ее истинный смысл?

Наконец, разговор о живописи исчерпал себя. Грель села рядом с Лосько на тахту.

— Ну, теперь о вашем Вове, — улыбнулась она. — Мне удалось уговорить Томскую и Бомбело. Вову оставляют еще на один месяц. Учли, что вам одному трудно летом следить за сыном. Я это по себе знаю, а мужчине, конечно, еще тяжелее.

— Какой Вова? — изумился Лосько. И вдруг мелькнула догадка: она приняла его за кого-то другого, и потому — беспечный разговор о живописи, упоминания о пионерлагере, Вове.

— Простите, товарищ Грель, но у меня нет никакого Вовы.

— Как нет? — вскинула она бровь. — Вы — Полищук?

— Нет. Я к вам совсем по другому вопросу.

Грель нахмурилась, встала и отошла к столу. Встал и капитан.

— Я вас слушаю.

— Право, не знаю с чего начать. Разговор не совсем обычный и не очень удобный.

Женщина внимательно посмотрела на Лосько.

— Какой бы ни был разговор, его обычно начинают с начала. Вам, очевидно, придется поступить так же.

— Хорошо, — капитан вздохнул. — Я инспектор курортного управления Лосько. У нас в Клушском доме отдыха произошла неприятная история. Исчез один из отдыхающих, Феофанов. Отсутствует уже два дня.

— Вы пришли его искать у меня?

— Не совсем так, — замялся капитан. — Скорее спросить вас: не знаете ли вы, где он может быть. Ваш адрес мы нашли в его записной книжке. Я приехал сюда по делам, заодно решил и к вам обратиться.

— Вы нашли у него только мой адрес? Или ищите по всем адресам, которые нашли в его каталоге? В таком случае вам пришлось бы наносить неприятные визиты многим женщинам.

Хлопнула дверь, и в комнату вбежала худенькая высокая девочка, с такими же темными, как у матери, глазами.

— Мамочка, можно, я возьму твою старую ракетку и еще немного поиграю во дворе у Алеши.

Заметив незнакомого, девочка смутилась и вежливо поздоровалась.

Грель ласково взяла дочку за плечи.

— Ракетку я отдала починить. А погулять можешь еще полчаса. Не больше.

Когда дочка вышла, Грель сурово сдвинула брови и посмотрела на Лосько.

— Зря вы волнуетесь о судьбе вашего Феофанова. Такие не пропадают!

Она повернулась спиной к капитану и села за письменный стол. Лосько был сбит с толку: поведение Грель и радовало и смущало его. Поссорилась с этим индюком, что ли? Или все это игра, и она уводит следы в простую интимную драмку.

— Вы еще здесь? — обернулась она. — Ах, да, вам надо знать, где Феофанов! Вчера вечером он приехал сюда навестить свою… — Грель зло сощурила глаза, — …незаконнорожденную дочь. Правда, встреча не состоялась. Дальше порога я его не пустила.

— В котором часу он был у вас?

— В том часу, когда удобнее всего наносить визиты незамужним женщинам. Около полуночи. У вас все?

Она порывисто встала.

— Я провожу вас до калитки.

На улице было совсем темно, по-вечернему тихо и грустновато. Через сад к калитке они прошли быстро. Грель, видимо, торопилась выпроводить его. Она даже не подала руки, а только распахнула калитку. В тот же миг она быстро повернула голову в сторону соседнего двора и схватила Лосько за руку.

— Что там? — спросил капитан, повинуясь ее движению.

— Да так, показалось. Всего хорошего.

Но вдруг странный хрипяще-всхлипывающий звук совершенно отчетливо донесся до них.

— Вот опять, — насторожилась Грель.

Лосько начал всматриваться через невысокий плетень в редкий сад соседнего двора, но ничего не видел. Там за деревьями кто-то тихо позвал: «Громов, Громов». Потом сильнее: «Громов! Петро!» И вдруг в хрупкую тишину вечера врезался выстрел, потом другой, третий. Лосько показалось, что он даже видел вспышки где-то за деревьями соседнего двора.

— Это у Коломийчука, — уверенно сказала Грель.

— Где?!

— Во дворе у Коломийчука, железнодорожника. Это второй двор отсюда…

Но капитан, не дослушав ее, рванулся на улицу. Он уже понял значение этого странного звука. «Коломийчук»… Это тот, о котором говорил Карпенко, — мелькнуло в голове. — Там наша засада… Кто-то нарвался на нее… Скорее!»

Гуляющие, случайные прохожие, соседи спешили к дому № 90. «Что случилось? — спрашивали они на ходу друг у друга. — Убили… Кого?.. Грабители…» Тяжело грохоча сапогами, придерживая тяжелую кобуру, бежал милиционер. Когда Лосько поравнялся со двором Коломийчука, трое-четверо любопытных уже заглядывали через невысокий забор и калитку. Капитан протиснулся между ними, неосторожно толкнул мужчину в пыльнике-плаще и вошел во двор: извиняться было некогда. Любопытные, осмелев, двинулись за ним. Их встретило злое и грозное: «Назад!» Посередине присыпанной песком дорожки, шедшей к крыльцу, стоял мужчина. Свет из окна одноэтажного дома освещал только часть его фигуры и руку с пистолетом в ней. У ног его кто-то лежал и, судорожно дергаясь всем телом, хрипел. Растолкав любопытных, подошел милиционер. Луч его фонарика скользнул по дорожке и остановился на лежащем. Кто-то рядом с Лосько охнул. Люди невольно подались назад. Запрокинув голову, на траве лежал человек с перерезанным горлом. Его белая рубашка была залита кровью. Кровь была на его руках, на лице и вокруг на песке. В последний раз пальцы его сильно впились в землю, словно убитый сопротивлялся той силе, которая отрывала его от нее, и замерли.

— Потуши фонарь, сержант, и очисть двор! — тоном приказа бросил милиционеру мужчина с пистолетом.

Лосько не надо было ничего объяснять. В лежащем на земле он узнал одного из сотрудников райотдела — лейтенанта Петра Громова, молодого парнишку, недавно прибывшего из училища. Второй, с пистолетом, был капитан Воронько. Лосько понял, что его помощь здесь уже не нужна. Бандит, нарвавшись на засаду, сумел уйти. Но куда? Ведь прошло не больше трех минут, как Лосько услышал со двора Грель первый захлебывающийся стон смертельно раненного Громова. В соседнем дворе, не переставая, яростно лаяла овчарка. Она металась на длинном, скользящем по проволоке поводке. За домом Коломийчука белел высокий железобетонный забор станции, а за ним в свете станционных прожекторов виднелась крыша пакгауза. Теснясь, люди отступали в направлении калитки. Лосько тоже попятился. Кто-то крепко схватил его за локоть. Он обернулся и увидел Стефанию Грель. Ее широко открытые глаза смотрели туда, где лежал Громов. Лосько решительно взял ее об руку и вывел со двора.

На улице у забора любопытных стало больше. Среди них Лосько увидел оперуполномоченного Сокуренко в штатском. Протяжно засигналила санитарная машина, а за ней подкатила легковая с сотрудниками райотдела. Люди у забора переговаривались тихим шепотом.

— Бандеровцы. Это их работа, — убежденно говорил мужчина в белом пыльнике.

— Ерунда! — громко возразил ему Лосько. — Приснились вам бандеровцы? Это уголовники сработали. Не видели, что ли, бритвой писанули по горлу.

Грель удивленно посмотрела на Лосько, а человек в пыльнике горячо возразил:

— Вы ошибаетесь. Это работа не уголовников. Методы их — согласен, но враги не брезгуют ничем.

Милиционеры настойчиво уговаривали людей разойтись.

Грель, казалось, еще не пришла в себя.

— Какой ужас! Как вы можете спокойно спорить об этом? Мне страшно!

— Ничего, девушка, не волнуйтесь, — ободряюще сказал мужчина в пыльнике. — Их найдут.

— Ищи ветра в поле, — усмехнулся Лосько. — А этот тоже разиня горло подставил.

Оттесненные милиционерами, они все трое оказались на противоположной стороне улицы и медленно пошли по тротуару.

— Это вы напрасно, — возражал капитану мужчина. — Бандитов обязательно поймают. Вы, возможно, не сталкивались с этими местными «боевиками» из ОУН, а я их знаю, слава богу.

— А чего мне с ними сталкиваться? — пожал плечами Лосько. — Я в милиции никогда не работал.

— Вы как-то странно смотрите на бдительность. Я в 1947 году демобилизовался по ранению из войск МВД. Руку мне прострелили, высохла, сухожилия задеты. — Правая рука мужчины была глубоко и безжизненно засунута в карман застегнутого на все пуговицы пыльника.

— Я вот уже 9 лет работаю корреспондентом республиканской газеты, — рассказывал мужчина, — но все еще тянет на оперативную работу.

Разговаривая, они незаметно прошли два квартала в дальний конец улицы. Прохожие попадались все реже. Грель молча шла с ними, думая о чем-то своем. Лосько покосился на ее стройную, но крепкую фигуру физкультурницы. А корреспондент, видно, увлеченный воспоминаниями, все говорил:

— …Я прибыл сюда в ноябре 1945 года в 13 бригаду полковника Иванова. Геройский был комбриг…

Дорогу им преградил забор, в который упиралась улица.

— Куда это мы зашли? — спросил корреспондент.

— А куда вам надо?

— В гостиницу.

— Гостиница в противоположной стороне. — Лосько опять покосился на Грель. Их взгляды встретились. Грель смотрела на него холодно-враждебно.

— Что вы так смотрите на меня? — улыбнулся Лосько.

— Так. Понравились, — презрительно усмехнулась она.

— Ну пока, товарищи, не буду вам мешать, — кивнул корреспондент.

Лосько заметил капельки пота на его лице. Было душно.

— Так идемте обратно вместе, — предложил капитан, — мне как раз в сторону гостиницы.

— Да я сейчас не в гостиницу. Мне тут рядом. К знакомым еще надо, — корреспондент вторично кивнул головой.

— Ну кто же это в 12 часов ночи по знакомым ходит? — остановил его Лосько.

Грель, слушая этот разговор, пренебрежительно пожала плечами.

— Нет, вы уж меня простите! — явно раздражаясь, ответил корреспондент. — Но я вынужден попрощаться с вами.

Лосько неожиданно загородил ему дорогу.

Они стояли друг против друга. Слева от капитана — Грель.

— Дело к дождю, смотрите, — корреспондент поднял голову. Невольно подняла голову и Грель. Лосько успел только повернуть шею: глаза его перехватили правую «высохшую» руку корреспондента, рванувшуюся из кармана. В тот же миг крутой тяжелый удар в подбородок отбросил корреспондента к забору. Пальцы у капитана хрустнули.

Тревожная мысль, уже давно волновавшая Лосько, заставила его на миг повернуться к Грель. «Почему она здесь? Зачем пошла с нами? Кто она — друг или…» Грель растерянно-смотрела на него. Этот миг сомнения едва не стоил Лосько жизни. С неожиданной силой оттолкнувшись спиной от забора, корреспондент бросился на него. Капитан успел заметить, как в его руке тонко мелькнула раскрытая бритва. Пистолет зацепился за подкладку кармана, и Лосько никак не мог его вытащить. Корреспондент был уже рядом. Взмах широкого лезвия бритвы и… Грель, метнувшись, повисла на руке корреспондента. Она с силой завела ему руку назад, но он ударил Грель коленом в живот. У женщины от боли подогнулись ноги, но руку его она не выпускала. Все это длилось какие-то секунды. В следующее мгновение Лосько рукояткою пистолета нанес корреспонденту удар по голове. Тот рухнул, увлекая за собой Грель. Стась нагнулся и, подхватив ее как ребенка, поставил сзади себя. Она оперлась о забор, тяжело дыша. Капитан наклонился над неподвижным корреспондентом. По-видимому, тот был без сознания. На всякий случай Лосько подобрал выпавшую из рук корреспондента бритву и обыскал его. Расстегнув плащ-пыльник, Лосько увидел то, что и ожидал: белая сорочка корреспондента была забрызгана кровью.

В крови лейтенанта Громова был и платок убийцы, о который он вытер руку и, очевидно, бритву. Правая рука и подкладка кармана плаща тоже были в крови. Маленький браунинг со звукоглушителем Лосько нашел в плоской кобуре, подвешенной за поясом брюк. Документов у «корреспондента» не оказалось. Капитан перевернул его лицом вниз, чтобы скрутить руки. Плащ пыльник задрался, и Лосько от удивления присвистнул: по шву темно-зеленых брюк «корреспондента», извиваясь, шел оранжевый кант железнодорожной военизированной охраны. Так вот кто утром разыскивал Коломийчука! Парашютист, «Начальник», о котором говорил «Глухонемой»-Омелько.

Грель с ненавистью смотрела на пойманного бандита. Светлый вихор растрепанной в борьбе мальчишеской прически падал на глаза, губы были сурово сжаты. Лосько вдруг захотелось крепко-крепко пожать ей руку, но он только сказал:

— Идите во двор Коломийчука. Там работники госбезопасности. Пусть немедленно едут сюда. Скажите, что вас прислал капитан Лосько.

Диверсант упорно молчал. Придя в себя, он сказал районному уполномоченному только одну фразу: «Говорить ни о чем не буду. Ни о чем!» Его увели.

Лосько и майор-райуполномоченный сидели на низеньком диванчике, в котором, как в старой шарманке, на разные голоса поскрипывали пружины. Майор нетерпеливо грызанул ноготь на большом пальце и повернулся лицом к Лосько.

— Ну, так как?

— Что как?

— Как вы его нашли? — прямо спросил майор, и Лосько уловил в его голосе нотки понятного любопытства. — Случайно?

Станислав сощурил глаза и скусил кожицу с губы.

— Да как сказать, майор. Оно, конечно, без случая в нашем деле трудно. Всегда нужна этакая пуговица, которую преступник забывает на месте преступления. Заметьте — именно случайно.

— И для вас нашлась своя такая пуговица? — усмехнулся майор.

— Когда я вбежал во двор Коломийчука и увидел умирающего Громова, я сообразил, что со времени нападения прошло не больше двух-трех минут. С момента выстрелов Воронько, когда тот выскочил на помощь товарищу — еще меньше. И получалось, что в распоряжении убийцы были считанные секунды. Куда он мог скрыться? Позади дома, за трехметровым станционным забором — пакгауз, там охрана. В соседнем дворе слева во всю его ширину и длину метался на длинном поводке злющий пес. В то время, когда произошло убийство, я прощался с Грель и стоял лицом ко двору, примыкающему справа к дому Коломийчука, но ничего не заметил. По улице ходили люди. Убийца мог успеть выйти на улицу, но тут же начал стрелять Воронько, и прохожие со всех сторон заспешили к дому Коломийчука. То же самое должен был сделать и убийца, чтобы не вызвать подозрений. Но на его руках и одежде должны были остаться следы — артериальная кровь. Под напором хлынув из разрезанного горла Громова, кровь обязательно должна была забрызгать убийцу. Вот почему я и обратил внимание на мужчину в плаще-пыльнике. Вечер-то был душный. А этот застегнул свой плащ доверху на все пуговицы. Пот ему просто глаза заливал.

Лейтенант Сокуренко тоже, по-моему, заинтересовался этим типом. Он все время крутился около него, а когда заметил меня, подал знак. Лосько быстро моргнул левым глазом, словно убеждая майора, что все происходило именно так. — Оно, конечно, не очень новый способ связи, но все же… Ну, втянул я этого корреспондента в разговор про то да се. Вышли на улицу вместе, а он, сукин сын, правую руку загнал в карман, да так и шагает рядом. Я подумал, что ведь именно на этой руке у убийцы должна быть кровь лейтенанта. А тут он мне упомянул о комбриге Иванове, с которым, дескать, встречался в ноябре 1945 года. Промашку дал. Я-то помню, что Иванов был убит шальной пулей не в ноябре, а поздней весной. Тянуть дальше разговор было некуда. Вижу, «корреспондент» мой стал нервничать, чувствую, что отделаться от меня хочет. А делать мне уже нечего, выбора нет. Надо доводить до конца. Ошибся — извиняюсь. Преградил я ему дорогу. Он и не выдержал, напал первым. Хотел «побрить» меня, как Громова: все норовил заставить меня голову задрать. Грель, видно, его не смущала. Рассчитывал справиться с ней быстро. Тут-то я ему и дал. — Лосько сжал пальцы в кулак, потом выпрямил их и показал майору.

— Распухли? — спросил райуполномоченный.

— Больно. Выбил, наверное, из суставов.

Итак, главарь пойман! Районный уполномоченный не скрывал довольной улыбки! Рад был и Лосько. Еще бы! Специальная московская опергруппа вылетела сюда на поимки «Начальника». Недолго ему довелось ходить по нашей земле. Молчит? Беда не большая, он пойман с поличным. Остается проделать некоторые формальности…

Было далеко за полночь, но райуполномоченному не терпелось. Дежурный по станции Стопачи уже был вызван для опознания. В Стопачинском подразделении военизированной железнодорожной охраны майор раздобыл три пары форменного обмундирования. Два сотрудника райотдела быстро облачились в форму вохровских командиров; китель с погонами и фуражку с оранжевым кантом надели и на «корреспондента». Когда дежурный по станции вошел в кабинет райуполномоченного, ему представили трех «вохровцев». Всмотревшись в них, дежурный указал на «корреспондента».

— Вот этот спрашивал утром о Коломийчуке.

После опознания Лосько связался с Клушем.

Карпенко ночевал в «Лесной спальне», где по распоряжению главврача была приготовлена койка. Уставший после бессонной ночи и напряженного дня, он заснул, едва голова коснулась подушки. Но долго спать ему не пришлось. В начале первого ночи его разбудил сам главврач.

— Товарищ Карпенко! Товарищ Карпенко! Вас спрашивают. Говорят, срочно.

Карпенко с трудом оторвал отяжелевшую голову, но сейчас же вскочил, не медля ни минуты. На аллее его ждал какой-то сержант-артиллерист. Удивленно рассматривая спортивный костюм Карпенко, сержант вежливо осведомился:

— Вы подполковник Карпенко?

Посмотрев его удостоверение, сержант взял под козырек.

— Товарищ подполковник, вас вызывает наше «хозяйство» по полевому телефону. Я на мотоцикле за вами…

Ехать было недалеко. Уже через 10 минут Карпенко говорил с Лосько.

— Почему вы решили, что это «Начальник»? Вохровец?.. Опознал?.. Ну, поздравляю тебя, Стась! А дама Феофанова?.. Что? Помогла тебе?.. Каким образом? Молодец! Что? Хорошая? Даже очень? Смотри у меня! А Феофанов?.. Где же он был всю ночь?.. На автобусной станции ждал? А ты проверил?.. Значит зря мы его… Все равно, свинья, говоришь… Но если не Феофанов, тогда кто же второй в кустах? Ладно. Позвоню… Спокойной ночи.

Когда Карпенко вернулся на свое место в «Лесную спальню», он долго не мог уснуть, перевертывался с боку на бок. Возник новый вопрос, который тревожил его. Кто же был второй? С кем встретился «Начальник» в кустах у аллеи?

Утром после завтрака Карпенко встретил Софью Сергеевну, дежурившую по дому отдыха в прошлую ночь. Она была чем-то расстроена. Поздоровавшись, он осведомился о ее самочувствии.

— Благодарю вас. Все в норме.

— А мне показалось, что вы нездоровы или чем-то расстроены.

— Вы угадали, я, действительно, расстроена, и больше того — возмущена.

— Даже возмущены? — улыбнулся он.

— Вы себе не представляете, как трудно работать нам, врачам-курортологам. Некоторые завидуют: мол, у нас не работа, а рай земной. 12 месяцев в году на курорте, да еще зарплату за это получаем. Но я бы таких завистников заставила здесь вот подежурить хотя бы одни сутки. Я не говорю уже, что трудно работать с отдыхающими, но средний медперсонал! Это же просто ужас! Не на кого положиться.

— А что такое?

— Ну, вот эта, вчерашняя история. Аркадий Семенович мне выговор объявил. Ну, предположим, я в какой-то мере виновата: бесконтрольность и все такое прочее. Но когда я, в свою очередь, стала отчитывать дежурившую вчера в «Лесной спальне» медсестру, она мне заявила, что я к ней придираюсь, что вчера, то есть предыдущей ночью, все отдыхающие были на своих местах. Правда, — говорит, — некоторые пришли уже после отбоя, но все были на местах. В том числе и Феофанов. Ну, вы слышали что-либо подобное?!

— Да вы успокойтесь, Софья Сергеевна. Ну, право же, не стоит волноваться из-за пустяков. А насчет выговора я поговорю с Аркадием Степановичем. Тут что-то не совсем справедливо с его стороны.

Молоденькая подвижная женщина в белом халате вошла в кабинет главврача.

— Где Аркадий Степанович?

— Вы — Клара Матвеевна Меркулова, медсестра? — поднялся с диванчика Карпенко. — Вас вызвал я. Софья Сергеевна очень обижена на вас. Почему вы скрыли от нее, что отдыхающий Феофанов прошлой ночью не ночевал в спальне?

Глаза Меркуловой наполнились слезами.

— Почему она придирается ко мне?! — И Меркулова заплакала. — Я хорошо помню, — сквозь слезы говорила она, — что Феофанов ночевал вчера в «Лесной спальне». Я не обманываю, я сама видела, когда Петров пришел с ним после отбоя, часов около 12 ночи. Они еще лежа курили и разговаривали. Я им даже замечание сделала. Софья Сергеевна придирается ко мне!

— Вы видели Феофанова в лицо, когда он пришел в спальню? — осторожно спросил Карпенко.

— Как в лицо? Это был Феофанов. Он рядом с Петровым спит. Я же знаю. Их койки крайние во втором ряду, одна около другой.

— Ближе к вам? — Карпенко, ночуя в «Лесной спальне», уже присмотрелся к тамошним порядкам.

— Нет. Койки их стоят на другом конце.

— Значит они не проходили мимо вас?

— Нет.

— А вы к ним подходили?

— Нет.

— Как же вы могли в темноте со своего места разглядеть, что это был Феофанов?

— Я же знаю, где чьи койки. Это были Петров и Феофанов. Я голос Петрова совершенно ясно слышала. Его за версту узнаешь. Он тихо говорить не может. Лихой парень.

— Лихой, говорите? — улыбнулся Карпенко. — Ну, добре. Будем считать, что Софья Сергеевна ошиблась. Вы на нее не обижайтесь, Клара Матвеевна.

Когда она ушла, Карпенко зажег потухшую папиросу и в раздумье сел на край стола.

— Петров… Это интересно… Какой же такой Петров?