Частное поручение

Глава V «25 РУБЛЕЙ»

Оставив «газик» около сельсовета, лейтенант направился к дому Яремы. Карпенко вышел из машины и присел на свежую травку, покусывая сорванный стебелек. Село давно проснулось. Прошло стадо, мыча и обдавая запахом парного молока и сена. Из-за угла вышли женщины с сапками. Их догнал на велосипеде какой-то сердитый дядя в соломенной шляпе и стал поторапливать. Карпенко посмотрел на часы: было половина седьмого. Наконец, появился лейтенант. Он сообщил, что жена Яремы уже передала 25 рублей своей дальней родственнице Марине Кравчук — Кравчихе. Жена лесника кое-что рассказала о делах своего мужа, но, видимо, знала она очень немного. Кравчук живет с дочерью возле правления колхоза. К ней Карпенко пошел сам. Двери ему отворила высокая девушка, с открытыми загорелыми руками и насмешливыми смелыми глазами.

— Здравствуйте, — Игорь поклонился.

— И вы здравствуйте, — весело ответила девушка.

— Мне бы… — начал было Карпенко.

— Кваску? Есть хлебный. Хорош на похмелье.

— Нет, милая, — улыбнулся Игорь, невольно подчиняясь ее задорному, веселому тону.

— А я милая, да еще не ваша.

— А я возьму да и украду тебя, — вдруг переходя на «ты», озорно произнес он, глядя девушке в глаза.

— Воров судят, — моргнула девушка.

Направляясь к дому Кравчихи, Игорь не рассчитывал на такой веселый разговор. Его забавляло неожиданное знакомство с этой смуглолицей девушкой, и, если бы не дело, по которому он постучал в эти крашенные суриком двери, Карпенко охотно поболтал бы с ней часок-другой. Но дело есть дело.

— Так и не поняла. Что же вам нужно?

— Мне нужна Марина Кравчук, — сказал Игорь и уже серьезно посмотрел девушке в лицо.

— А ее нет дома. Может, поехала в райцентр на базар. Сегодня базарный день.

— А когда вернется?

— Я-то почем знаю? Ей что? Она у меня, как молодой месяц. За день успевает всюду побывать, все узнать.

— Что же ты так неуважительна к матери. Родная, небось, она тебе.

— Ну и что же, что мать? Бывает, что хуже мачехи, — строго сказала девушка. Она и не заметила, как перешла на откровенный разговор с этим симпатичным сероглазым парнем.

Игорь между тем присел на крыльцо, размял в пальцах тугую папироску, но так и не закурил. Дочка Кравчихи опустилась рядом с ним и, глядя прямо перед собой куда-то через дорогу, спокойно и серьезно продолжала беседовать.

Три года назад мамаша выгнала ее из дому за то, что она вступила в комсомол. А когда узнала, что дочь хорошо заработала за год в колхозе, уломала вернуться обратно. Да видно, что долго не проживут вместе. Мать только и знает, что ездит по базарам, продает, покупает и опять продает, а работать в колхозе не хочет. Стыд. Все село пальцами указывает… А он кто и зачем ему Марина Кравчук? Не из райфинотдела? Нет? А-а, уполномоченный по заготовкам. Новый, что ли? — она его впервые видит. Ну, пусть он извинит — ей пора уже на работу — вон девчата из ее звена прошли. Мать, наверное, будет дома к вечеру.

На прощание опалив Игоря цыганскими глазами, девушка побежала вслед за подругами. На углу она остановилась, задорно крикнула, что вечером тоже будет дома, и рассмеялась. Игорь улыбнулся, помахал ей рукой и зашагал прочь. Но время от времени поворачивал голову в ту сторону, где звучал низкий грудной голос новой знакомой. Голоса затихли. Карпенко свернул за угол и зашагал шире.

Надо было торопиться: Марина Кравчук успела получить 25 рублей и уехала в Стопачи. Игорь вышел на дорогу и увидел «газик». Сев рядом с шофером, Карпенко, наконец, закурил. На заднем сиденье расположился участковый милиционер, прихваченный лейтенантом по указанию Игоря «на всякий случай». Вырулив за село, машина, бренча на ухабах ключами и заводной ручкой, валявшимися в ногах у шофера, скрылась в густой пыли проселка.

Вскоре показался развилок, у которого стоял столб с указателем: влево шло шоссе на Стопачи. Машина свернула. За широкой полосой шелестящей на ветру сухой ржи высилась железнодорожная насыпь, а за ней — станция Стопачи.

Впереди, по направлению к переезду, медленно продвигалась колонна автомашин с тесом на прицепах, а у самого переезда уже стояло несколько подвод со жмыхом.

— Давай в обгон, — предложил Карпенко.

— Тут нельзя, — возразил шофер. — Все равно шлагбаум закрыт.

— Ну что ж, подождем.

У шлагбаума возле будки собрались шоферы, возчики и несколько пассажиров, ехавших на «попутных».

— Надолго этот перекур, товарищи? — крикнул Карпенко, не вылезая из машины.

— Покуда курева хватит, — отозвался кто-то.

— Ты вон у кого спроси, — один из шоферов кивнул на мужчину в форме военизированной охраны — вохровца, как их здесь называют, остановившегося прикуривать у возчика.

Вохровец улыбнулся и подошел к шоферам.

— Ставьте по сто граммов, ребята, — пошутил он. — Пойду к будочнику хлопотать, чтоб сперва нас пропустил, а потом поезд.

— Ты только с меня не бери, я сам пьющий, — улыбчиво подмигнул ему один из шоферов.

— Он, брат, здоров и поезд попридержать, пока мы через рельсы проскочим, — кивнул возчик на вохровца.

Карпенко не видел говоривших: их скрывал кузов ближайшего грузовика.

Наконец шлагбаум поднялся, и шофера разошлись по машинам. Щелкнули кнуты возчиков, заворчали моторы — колонна машин и подвод потянулась через переезд в узкую улочку, которой начинались Стопачи.

К дежурному но станции Стопачи подошел плечистый вохровец с небольшим потертым чемоданчиком.

— Товарищ дежурный, я из пожарной части ВОХРа. Около входного семафора со стороны 17-го разъезда у полотна набросано сухое сено. Вы что, от пожара заговорены, что ли? В такие жаркие дни сено легко может воспламениться.

Дежурный пренебрежительно пожал плечами.

— А я причем здесь? Обращайтесь к дорожному мастеру — Коломийчуку. Это его путейское дело.

— А где он, этот Коломийцев? — спросил вохровец.

— Не Коломийцев, а Коломийчук, — поправил его дежурный. — Околоток его сразу за товарной конторой. Метров пятьсот отсюда.

— Да вон сам Коломийчук идет, — вмешался в их разговор какой-то железнодорожник.

По путям, помахивая молоточками с длинными ручками, шли двое. Вохровец надвинул на лоб фуражку и направился к ним.

— Кто будет Коломийцев?

Коренастый путеец в выцветшей коверкотовой форменной фуражке взглянул из-под бровей на вохровца:

— Я Коломийчук.

Вохровец обстоятельно и строго стал говорить ему о противопожарных нарушениях на перегоне Стопачи — 17-й разъезд. Второй путеец, потоптавшись на месте, решил, что разговор с пожарником затянется надолго:

— Так я пойду, Степан Федорович. — И зашагал по шпалам, привычным движением методично постукивая длинным молоточком по головкам рельс.

Когда они остались вдвоем, вохровец сказал:

— Я привез вам привет из Ужгорода от Людмилы Аникеевны.

Железнодорожник удивленно пожал плечами:

— Я что-то не знаю такой.

Вохровец пропустил это мимо ушей.

— Пойдемте к вам в контору. Я должен заактировать пожароопасное положение на перегоне.

В конторе околотка никого не было. Пожарник неторопливо запер дверь на ключ. Коломийчук стал у стены, глубоко засунув руки в карманы.

— Что вам нужно? — твердо спросил он.

— Я привез вам привет из Ужгорода от Людмилы Аникеевны.

— Как она себя чувствует? Собирается ли ко мне в гости?

— Нет, едет в Крым. Все правильно.

— Что с Яремой?

— Ярема этой ночью арестован! — сказал дорожный мастер. Голос его стал хрипловатым. — Вы вовремя успели. Надо уходить. Сейчас же. Они могут прийти за мной каждую минуту.

— Откуда вы узнали об аресте Яремы?

— Мне сообщили об этом точно, — жестко ответил Коломийчук.

— Сколько у вас здесь людей? — спросил пожарник. Он стоял к нему спиной, читая ви севший на стене «Боевой листок».

— Никого. А зачем вам люди? — в голосе Коломийчука звучали нотки недоверия. — Мне приказано только одному помогать вам. Здесь, кроме меня, никого нет. Я один.

Искоса вохровец видел, что Коломийчук исподлобья смотрел на него. Правая рука дорожного мастера была засунута глубоко в карман. Вохровец ухмыльнулся и повернул к Коломийчуку лицо. Сдвинув фуражку на затылок, он с той же ухмылкой подошел к мастеру и вдруг резким движением схватил его за борт кителя и притянул к себе. Лицо пожарника стало злым, глаза сузились.

— Я вижу, «Щур», ты не узнаешь старых знакомых?

Коломийчук отшатнулся назад, в его глазах мелькнул ужас. Какое-то слово повисло на мокрых губах Коломийчука, но ладонь гостя закрыла ему рот.

— Я для вас только «Начальник». Запомните это, Коломийчук. До вечера укройтесь у своих. Пусть люди будут наготове. Встретимся в поезде Стопачи — Вышгород, в тамбуре седьмого от начала вагона. Переоденьтесь и старайтесь здесь поменьше попадаться на глаза. Где у вас рация?

— Дома, в подполье.

— Туда больше не возвращайтесь. Ключ от дома дайте мне.

Коломийчук пошарил по карманам и вытащил связку ключей.

— Вот этот медный — от двери. Вход в подполье — за печью.

Перед уходом вохровец спросил:

— Кто здесь начальник линейного пункта милиции?

— Был старший лейтенант Щукин, а сейчас новый, капитан Никольский.

— Значит, до вечера.

В Стопачах участковый сразу же направился на базар разыскивать Кравчиху. Карпенко остался ждать его в милиции.

Марина Кравчук — с такими же черными цыганскими глазами, как и у дочки, — была подвижной и очень говорливой женщиной.

Едва Карпенко поздоровался с ней и предложил стул, как она затараторила, мешая русские и украинские слова:

— Товарищ начальник, это за що ж меня, як злодийку, до милиции кризь райцентр повелы? Я только своими продуктами торгую. Я на то право полное маю. Это все Михаська до меня чипляется, то есть, пробачте, Михайло Оленяк, наш участковый. Сердитый на мою дочку, що та знаться с ним не хочет.

Карпенко с трудом остановил поток оправданий. В серых глазах его с желтыми искорками сквозил смешок. «Ну и трещотка», — подумал Игорь.

— Это мы все проверим, гражданка Кравчук. Лучше скажите, как вы ворованный лес у Яремы покупаете?

Кравчук всплеснула пухлыми ладонями.

— Боже мий! Та хто вам, товарищ начальник, набрехав таке? А ни дрючка я не брала у Ромки. Он только с месяц в Клуше работает. А на що же летом дрова? Моя дочка, слава богу, с колхозной лесосеки хворосту на всю зиму получит.

— За что же вы сегодня платили деньги жене лесника?

— Я ей? То ж она мне 25 карбованцив дала.

— За что?

— Она должна была мне… — спохватилась Кравчук. — Масло у меня купувала.

— Неправда. Кому вы передали эти деньги? — в упор спросил Карпенко.

Кравчук заерзала, на стуле.

— Я, товарищ начальник, ничего не знаю, — плаксиво начала она. — То Ромка Ярема меня просил передавать деньги его железнодорожнику.

Женщина рассказывала сбивчиво, все время всхлипывала и причитала. Но вскоре Карпенко кое-что удалось разобрать.

Роман Ярема приходился Кравчихе дальним родственником. Перебравшись в Клуш из Стопачей, он стал часто бывать в доме у Марины. Узнав, что большую часть времени она проводит на стопачинском базаре, Ярема однажды попросил ее передать дорожному мастеру на станции Стопачи Коломийчуку 100 рублей. С этого началось. Один раз она передала сто, два раза по пятьдесят, а сегодня 25 рублей. Будучи сама не совсем честной в своих «торговых операциях», Кравчиха заподозрила Ярему и Коломийчука в спекуляции государственным лесом. Однажды она попыталась передать Коломийчуку не 100, а 95 рублей в расчете втихомолку заработать пятерку. Коломийчук пересчитал деньги и так глянул на нее, что ей «аж зимно стало». Вместе с тем, тот же Коломийчук, который был, по определению Кравчихи, «начальником по рельсам и шпалам от Стопачей до Клуша», недавно подарил ей целый воз свежего сена, скошенного в полосе железнодорожного отвода.

Теперь подполковник Карпенко уже не сомневался, что деньги были своеобразным переговорным кодом, смысл которого менялся в зависимости от передаваемых сумм. Напрашивался вывод, что 25 рублей — сигнал о провале. Карпенко забеспокоился. Деньги были переданы два часа назад. Надо срочно брать Коломийчука.

Но люди, отправившиеся к дорожному мастеру, вернулись ни с чем: Коломийчук исчез.

Удалось установить, что в последний раз Коломийчука видел дежурный по станции. Он и сообщил, что перед этим дорожного мастера спрашивал какой-то пожарник из отряда ВОХР. Вохровца и Коломийчука видел также бригадир пути. Начальник Вышгородского отряда ВОХР, вызванный Карпенко по телефону, ответил, что никто из пожарников сегодня не выезжал в Стопачи. Таким образом для Карпенко стало ясно, что и Ярема и Коломийчук были связаны одной задачей: содействовать парашютисту. Он немедленно сообщил об этом генералу.

Только сейчас Карпенко почувствовал усталость. Слезились глаза, хотелось спать. От папирос и голода посасывало под ложечкой.

Но все это поправимо: выспишься, поешь и пройдет. А вот от чувства досады, не покидавшего его ни на минуту, — так скоро не отделаешься. Он понимал, что прошляпил Коломийчука в самом начале. Там, в даме лесника, все шло гладко до появления пограничников. Застигнутый ими врасплох, Карпенко не сразу обратил внимание на нелепость фразы Яремы о 25 рублях. Но об этом хорошо рассуждать сейчас, когда оплошность совершена и через некоторое время видна во всех подробностях. Он может даже успокаивать себя мыслью о том, что это могло случиться с каждым, что были объективные причины, что, в конце концов, надо просто что-то делать, а не терзаться. Но все эти трезвые рассуждения разлетались, когда он вспоминал, что прозевал Коломийчука. А чем это грозит для исхода операции — предположить трудно.

Злость и досада не проходили, но срывать их на ком-то Карпенко еще не умел.

Районный уполномоченный, начинающий полнеть майор, предложил вместе позавтракать, а потом отдохнуть у него. Но отдыхать не пришлось. Не успели они с майором перекусить, как в «Чайную» прибежал сержант и подал Карпенко телеграмму. Генерал Степаничев предлагал ему выехать в Клуш к Лосько и разобраться в сложившейся там обстановке. Капитан ждет его в доме отдыха нефтяников.

Расплатившись, Игорь попрощался с майором.