Частное поручение

Глава XIX ОДИН

Под вечер, когда Саша и Анечка вернулись из кино, они уже не застали Массальского. Но к ужину его ждать не стали, так как знали, что он уже не вернется.

Тем временем на заднем сидении автобуса междугороднего сообщения между пожилой крестьянкой с бидоном в ногах и сухощавым старичком в белой панаме примостился Павел Леонтьевич Массальский — Пауль фон Ягвиц-Савур. Его трудно было сразу узнать. Голова начисто выбрита. Новый, но смятый парусиновый костюм отсвечивал глянцевой ворсой — он, очевидно, был только что из магазина. Очки в медной оправе выглядели очень провинциально на его благодушном лице. От былой элегантности не осталось и следа. Обхватив руками портфель из материала, который когда-то выглядел как крокодиловая кожа, Ягвиц бережно прижимал его к себе. Из портфеля высовывался край ученической тетради. Пальцы Ягвица были в чернилах. Даже на подбородке синело небольшое размазанное пятно такого же цвета. Он бездумно смотрел в окно. Так смотрят люди, хорошо изучившие дорогу за время многократных поездок. Но он не видел ничего, что проносилось за пыльными стеклами автобуса.

Что же, теперь можно, как говорится, подвести баланс. Есть издержки. Но главное то, что после всего ему удалось уйти. Он не будет свидетелем взрыва самолета, но он и не жалеет об этом, поскольку все свидетели такого зрелища вынуждены оказаться по совместительству и жертвами. Хотелось курить. Нельзя. Идиотское правило.

Автобус, позвякивая на ухабах, катил от остановки к остановке.

В небольшом городке Ягвиц сел в пригородный поезд, а к вечеру — в автобус, затем в поезд дальнего следования, каждый раз меняя направление. Петляя, путая следы, Ягвиц добрался до Львова.

Город, где прошло его детство и юность. Те же узкие, добротно мощенные улицы и дома впритык. Невысокие, старые дома, красота которых не примелькается никогда. На них нужно только уметь смотреть: выбирать время дня, освещение, ракурс. Это история архитектуры. Но не только. Это вообще история, где политика и экономика наиболее ярко выразились во внешнем облике города. Вот здесь стоял взнузданный бронзовый конь. Седок — Ян Собесский — человек, ненавидевший все украинское.

Цветочная клумба на том месте, где еще недавно стоял памятник, выглядела, может быть, не так величественно, как бронзовый седок, вздернувший коня. Но Ягвиц со злостью увидел, что живая прелесть цветов вязалась с обновленным ликом города больше, нежели надутая физиономия мрачного шляхтича. Да, город, где прошло детство и юность, неузнаваем… Его изменили не столько дома, улицы — новых строений для этого не так уж много — сколько люди, несущие в себе черты иного времени, излучавшие его на все вокруг. Даже привставшая над всеми массивная 65-метровая башня кафедрального собора, пять столетий равнодушно взиравшая на все, что творилось у ее могучего подножья, и та словно причастилась к новому облику чугунной дощечкой с надписью: «Архитектурный памятник».

Ягвиц подошел к двери костела и с удивлением увидел, что она открыта. Последние лучи заходящего солнца упали косым углом к порогу и задержались здесь, перед входом в сумеречный мир ритуальных скульптур и витражей. Торжественная, глухо дрожащая музыка органа, сопровождавшая людское пение, гулкое под высокими сводами, почти не проникала на улицу, словно боялась резких звонков трамвая и веселого говора прохожих.

Ягвиц обошел почти весь центр. Он внимательно прислушивался к словам людей, старался вникнуть в их смысл. Он читал все надписи: будь то реклама нового спектакля или название учреждения.

Навстречу Ягвицу шла немолодая женщина, осторожно протискиваясь сквозь говорливый людской поток. Ее лицо было тронуто коричневатыми пятнами. Черточки усталости лежали у толстых губ, но поразительными были глаза, наполненные каким-то спокойным, мудрым светом. В неторопливых движениях женщины ощущалось достоинство, с каким она шла к грядущему долгожданному материнству. Простенький пестрый халатик ее был обычным одеянием беременных женщин; он округло прикрывал заметный живот, и поток встречных людей бережно обтекал этот островок зарождавшейся жизни.

Ягвицу вспомнилось, как в 1937 году в Испании фельдфебель его роты бил по лицу беременную испанку, задержанную на одной из дорог Астурии с листовками. Он с любопытством смотрел тогда на звериное наслаждение фельдфебеля, с которым тот все норовил ударить женщину в живот, а она все прикрывала его руками. Ягвицу стало противно, и он приказал застрелить женщину.

Но вот сейчас он ощутил в себе жгучее желание пнуть ногой со всей силы в живот эту некрасивую русскую женщину, сбить ее с ног и топтать, топтать. Теперь ему был понятен тот фельдфебель. Нужно ненавидеть. И он ненавидел. Ненавидел эту женщину за то спокойствие, с которым она шла по земле, где некогда ходил он. Ненавидел за то, что она родит ребенка, и земля эта даст ему все: хлеб, воду, кров, смех, радость жизни. А для него, Ягвица, на этой земле есть только одно место — в могиле. Он это знал. И он ненавидел эту землю.

В парке перед симметричным зданием университета он присел на скамью.

Всем этим людям, попадающимся навстречу Ягвицу, не было никакого дела до того, что вот в этом угловом доме, украшенном наверху каменными скульптурами древних воинов с алебардами в руках и мечами у пояса, жил когда-то банкир Богдан Савур и рос его внук, единственный наследник, Пауль фон Ягвиц, он же Павло Савур.

Два раза приходил к этим людям Ягвиц. И оба раза за тем, чтобы отомстить им, сломить, уничтожить. И оба раза бежал, спасая свою нужную, вероятно, только ему одному жизнь. И вот третий раз он бежит от них. Эти люди ненавидят его, пожалуй, больше, чем он их. Ненависть их сильнее. Это он понимает. Их много, и они знают, что будут делать завтра. Ягвиц скрипнул зубами.

Может быть, впервые за долгие годы он ощутил страх. Это не был страх перед какой-то реальной опасностью — кто мог узнать его в вечерней человеческой сутолоке? Это был страх от сознания того, что он лишен возможности раствориться в ней. Он бежал от этих людей.

Ночью он сел в московский поезд. Расчет был прост и надежен. Его продолжают искать там, на западной границе? Безусловно. Примут все меры, чтобы он не мог перейти ее обратно. Устроят засады, усилят секреты. Но он не собирается уходить в ту же дверь, в которую вошел. Он едет в Армению. Он не терпит Турцию, грязные кварталы ее городков с вонючими харчевнями и жирными мордами духанщиков в фесках, медные кофейники на позеленевших от окиси подносах. Но там он свяжется с Улласом по телефону! Скорей бы!

Он лег на верхнюю полку и попытался заснуть. Но сон не приходил, а вокруг сочно посапывали соседи.

Прошло почти десять часов с момента гибели делегации. Он вертелся среди людей там, в городе и на вокзале, прислушивался к их разговорам, не пропускал ни одной фразы в последних известиях, которые передавали час двадцать минут назад. Но о случившейся катастрофе никто не упоминал. Впрочем, едва ли здесь будут сразу трубить о таком грандиозном скандале.

Проснулся Ягвиц в полдень. Он выглянул в окно и увидел, что поезд стоит на большой станции, перрон уставлен лотками и тележками, подле которых расхаживают продавщицы в белых халатах. Ягвиц оделся и вышел. Зайдя в зал ожидания, он купил в буфете вареного цыпленка, две городских булки и баночку икры. Потоптавшись у книжного киоска, он прошелся вдоль перрона.

Здесь было уже тихо, суета улеглась: прибывшие и встречающие разошлись. Огромный серебристый репродуктор хрипловато передавал какую-то симфонию. Когда замирали ее последние аккорды, Ягвиц кончал читать у газетной витрины фельетон. Вдруг до его сознания дошли слова диктора: «…На Внуковском аэродроме делегацию встречали также представители советской и иностранной прессы». Ягвиц вздрогнул. А диктор продолжал излагать подробности встречи в Москве, текст выступления главы делегации.

В вагон Ягвиц вошел машинально. Молодая женщина, соседка по купе, посмотрев на него, сочувственно спросила:

— Что с вами? Вы заболели?

— Нет, нет. Ничего… Немножко голова закружилась, — вяло произнес он и медленно опустился на полку. Его знобило. «Что же могло произойти?» Он начал восстанавливать в памяти все, до мелочи, — жесты, слова, но ничто не настораживало его, не вызывало сомнения. «Может быть, дефект в самой мине? Не сработала. Надо успокоиться и решить, что же делать дальше».

Расслабленный, он лег и поджал колени. Долго вертелся и наконец заснул, то и дело вздрагивая.

Проснулся он неожиданно. Неясная тревожная мысль, промелькнувшая в его сонном мозгу, заставила его вскочить с полки. В купе царил полумрак. Тусклый синий свет ночной лампы едва освещал предметы. Спокойное посапывание попутчиков и дверь купе, закрытая на внутреннюю защелку, не успокоили его. Ягвиц осторожно надел туфли и неслышно вышел в узкий коридор. И тогда-то ему показалось, что за стеклом двери, ведущей в тамбур, быстро мелькнул силуэт. Щелкнув в кармане предохранителем и не снимая пальца со спуска пистолета, Ягвиц пошел в тамбур. Как ни странно, Ягвиц вдруг успокоился. Он боялся одного: неведения — этого ужасного для разведчика чувства, когда инстинкт предупреждает об опасности, а глаза не видят ее. Он готов был встретиться лицом к лицу с пятью, десятью, дюжиной преследователей, стрелять, драться, бороться и либо прорваться, либо погибнуть; но главное — видеть опасность, ощутить ее реальные формы, а не метаться в пустоте. Сейчас он уже почти не сомневался, что за ним следят.

Резким толчком он отворил дверь в тамбур. Никого. Ягвиц рванул дверь в соседний вагон. Заперта. Озноб пробежал по телу. Надо что-то предпринимать. Но что? Бежать! Но от кого? За дверью кто-то незлобно чертыхнулся, потом протяжно зевнул. Скрипнули петли, и с сигнальным фонарем в руке в тамбур вошел заспанный проводник.

— Не спится? — лениво спросил он у Ягвица. — Сейчас двадцатиминутная стоянка. Можете прогуляться. — Он взглянул в глаза Ягвица, и тому показалось, что во взгляде проводника пробежала скрытая насмешка. — Разрешите, — проводник, мягко отстранив Ягвица, открыл боковую дверь. В тамбур хлынул свежий ветер.

Ягвиц смотрел ка широкую спину проводника, и ему казалось, что она напряжена, что каждый мускул ее собран для резкого поворота. Был момент, когда Ягвиц хотел уже сзади ударить проводника рукояткой пистолета, но замелькавшие огни станции и вдруг ставшая ленивой и беспечной поза проводника удержали его руку.

Сойдя на остановке, Ягвиц стал неторопливо прогуливаться по безлюдному ночному перрону. Потом ловко вскочил в вагон тронувшегося со второго пути пригородного поезда. С подножки он внимательно осмотрелся. Никого. Скорый поезд, на котором он приехал сюда, еще стоял на первом пути.

И вдруг Ягвиц увидел, как в одном из цельнометаллических вагонов к окну метнулся человек, прижал свое лицо к стеклу и стал пристально всматриваться в темноту, разбавленную светом редких станционных фонарей. Человек вертел головой то вправо, то влево. И Ягвиц вздрогнул, узнав его: синеватые пятна от пороха обезобразили кожу его молодого лица. И вспомнился Вышгород, баня, мокрый предбанник, шлепающие по вогкому половику дряблые ноги Никольского, а рядом — парень с этими синими отметинами на лице и руках.

Поезд, набирая скорость, нырнул в темень рощи, обступившей железнодорожное полотно. Между деревьями моргнули и затухли огни станции.

Переменив еще два поезда, Ягвиц в середине дня прибыл в Москву.

В Москве, прямо с Киевского вокзала он отправился в «Мосторг», купил костюм, серый пыльник, туфли и шляпу. Вечером Ягвиц выехал в Ростов. Часа через три, выйдя в тамбур, он открыл дверь и в грохочущую черноту ночи, рассекаемую поездом, швырнул узелок со старой одеждой.

В многолюдной суетливой Москве он немного успокоился. Черт с ней, с этой делегацией. Надо выбраться отсюда, а там он вернет Улласу до единого гроша все деньги, которые тот перевел на счет Павла Савура, и напомнит генералу слова его соотечественника: «Лучше быть один раз трусом, чем всю жизнь покойником» — аргумент, показавшийся ему вдруг самым подходящим. Тем более, что он, Ягвиц, не струсил и все время очень рисковал. Так что он мог бы и не возвращать деньги. Но зачем себя связывать ими?

Как он ни старался успокоить себя мыслью, что мина просто не взорвалась, ощущение страха постоянно терзало его мозг. Инстинктом разведчика Ягвиц чувствовал, что испорченная мина — не объяснение неудачи, но ничего другого придумать не мог, хотя понимал, что его выследили. Но когда?.. В Ростове он сошел с поезда и исколесил весь город, меняя троллейбусы, трамваи, такси. Он даже выехал в такси за город. Чтобы убедиться, что за ним не идут по пятам, за крутым поворотом, огибающим рощу, остановил машину и прошелся назад, сжимая в кармане пистолет. Шоссе было пустынным. Друзья упрекнули б его в этом старом приеме, но Ягвиц никогда им не брезговал. Машиной он доехал до Новочеркасска, а оттуда пригородным поездом вернулся в Ростов, но не успокоился и на этом. От Ростова до Керчи Ягвиц плыл пароходом; добрался до Ялты и пересел на «Грузию». Душным третьим классом плыл до Сухуми и там под видом отдыхающего без путевки, как здесь говорят, «диким образом» снял комнату и прожил несколько дней.

Южное солнце, безмятежный вид пляжей, ласковое тихое море вернули утраченное былое состояние покоя. Кроме того, совершая дальние прогулки в горы, он окончательно убедился, что слежки нет. Им уже овладела одна мысль: добраться до Армении, разыскать там резидента и с его помощью перебраться через границу в Турцию. Однажды, лежа на горячем песке пляжа, он подумал о том, что выбраться из этой страны труднее, нежели попасть в нее, если, конечно, попадешь таким способом, как он. Нового в этом ничего не было, он всегда это знал. Но сейчас, глядя на горизонт, за которым, словно погружаясь в густо-синее море, исчезали облака, он особенно остро ощутил эту хорошо усвоенную им истину. Облака были, наверное, где-то там, уже по ту сторону незримого барьера, за который он стремился перебраться. Исчезающие облака преследовали его весь день. Вечером Ягвиц выехал в Тбилиси. Переночевав на вокзале, он сел в поезд, шедший в Ленинакан. Отсюда предстояло ехать по шоссе, дерзко бросавшемуся от скалистых стен вершин к карнизам, за которыми угадывались пропасти. Начиналась высокогорная часть пути. Причудливо изломанная гряда тянулась на многие километры. Хребет ее, покрытый вечным снегом, являлся своеобразным геологическим мостом, связывавшим Грузию и Армению. Но мост этот был доступен только горным козлам и реже — альпинистам.

Наконец, устав от петляющей дороги и надоедливо мелькавших бурых уступов, Ягвиц слез с грузовичка и расплатился с отчаянным шофером. Метрах в ста от шоссе, в узком ущелье, как на макете, к скалам прилепился небольшой городок Лцен. От него, если идти вверх в эти диковатые, отвесные горы, в 13 километрах граница с Турцией. Она проходит где-то там, на высоте 3.000 метров, за снежным гребнем. Но сейчас Ягвица интересует этот маленький городок с плоскими крышами, где рядом с зеленой пеной пышных садов соседствует чахлая арча — древовидный можжевельник.

Спустившись по сыпучей тропинке, Ягвиц очутился в начале улицы. Он пошел по ней и вскоре услышал разноголосый шум. Это был базар. На открытых рундуках — сыр, мед, яйца, битая птица, лаваш. Между больших плетеных корзин, в которых уютно устроились кувшины с мацони, разгуливают покупатели. Но что это? Дважды в толпе мелькнула зеленая фуражка военного покроя. Ягвиц пробирается к ней. Он видит, что возле молодой армянки, развесившей бурдюки с вином, стоит белобрысый сержант-пограничник. Они, улыбаясь, беседуют. Пестрота базара уже не занимает Ягвица. «Здесь — граница», — вспоминает он и выходит на тихую уличку.

Еще в Ростове он не побрил усы. И теперь, загоревший, с темноватыми усами и бровями, в гладкой поплиновой рубашке со стоячим воротником и длинным рядом пуговиц, подпоясанный узким наборным ремешком, в мягком войлочном колпаке на голове, он похож на местных жителей. Незнание армянского языка не смущает его. Он может быть, в конце концов, азербайджанцем или грузином, изъясняющимся на русском языке. Документы на этот случай в порядке.

Ягвиц побродил по городу и на окраине его нашел переулок, который упирался в спускающееся здесь шоссе. В доме, на глинобитной стене которого синела жестянка с номером 12, живет нужный человек. Адрес его был взят еще во Франкфурте. Фамилия — своя ли, чужая ли — Чельянц. Бракер местного кожевенного завода. Кем был раньше? Ягвиц припоминает: кажется, контрабандистом. Но это сейчас неважно.

Он входит через скрипучую калитку в небольшой дворик. У порога, ведущего в дом, на корточках сидит пожилая женщина и точит длинный нож о камень. Заметив вошедшего, она поднимается навстречу и вопросительно смотрит на него.

— Мне нужен Чельянц, — обращается Ягвиц.

Женщина, очевидно, не понимает по-русски. Но заслышав фамилию Чельянц, кивает головой и скрывается в темных сенях. Через некоторое время на порог выходит невысокий худощавый мужчина в низких мягких сапогах на кривых ногах. На смуглом лице его тонкий хрящеватый нос и глубоко запавшие черные глаза. Пригладив седоватые усы, он спрашивает:

— Вам кого?

— Я с обувной фабрики «Заря». Мне нужен товарищ Чельянц.

— Вы насчет рекламации.

— Не только. Вы товарищ Чельянц?

— Да.

— Плохо вы нас снабжаете…

Через полчаса они уже сидят на базальтовой глыбе у горной речки Ахурян, беснующейся на дне глубокого каньона. Вокруг громоздятся скалы. Их застывшие вулканические формы местами преграждают путь реке, но она яростно бьется о валуны, словно только сейчас столкнулась с препятствием. Здесь пустынно и тихо, если не считать разъяренного клокотания реки, доносящегося из глубины стометрового каньона.

— Есть два пути, — раздумчиво говорит Чельянц и сбрасывает вниз очередную пригоршню камней. — Надо ехать двадцать пять километров по шоссе. Машину оставим в колхозе имени Микояна и пойдем через ущелье в горы на Хансарскую седловину. Там недалеко пограничная комендатура Хансар. Мне там не страшно. Я — бракер. Приехал посмотреть скот. Там есть выпас. Я езжу туда очень часто. Вы — со мной. Значит тоже не страшно. Переходить там границу человеку, который поднимался только на пятый этаж и то на лифте, можно. Это самое доступное место. Страшно другое. Удобства этого пути знают пограничники. Понимаете?

— А второй вариант?

— Второй? Он шиворот-навыворот. Снежный перевал. Высота почти три километра. Альпинистских троп нет. В это время года перевал закрыт обвалами. Неудобство этого пути пограничники тоже знают. Поэтому их там сейчас почти нет. Только на «Приюте десяти» живет несколько человек. Но этим путем можно отправляться через месяц.

— Вы что же думаете, я буду здесь месяц ждать! — взорвался Ягвиц.

— Я ничего не думаю. Думать нужно вам.

И Ягвиц думал. Он знал свою верблюжью выносливость и мог на нее положиться, но знал он также и то, что для похода через трехкилометровый снежный гребень необходимы не только выносливость, но и опыт горнолаза, опыт, которого почти не было.

— Пойдем через Хансарскую седловину, — наконец произносит Ягвиц.

— Хорошо. Пойдем через Хансар, — соглашается Чельянц. — Напоминаю, границу переходить не буду. Я доведу вас только до пятикилометровой тропы, дам карту, дальше пойдете сами. Этому приказу я подчиняюсь уже много лет. Я только проводник. — Чельянц швыряет пригоршню камней и, выставив ухо, прислушивается к их падению.

Ягвица это не устраивает, но он вынужден молча согласиться. Он смотрит на смуглое, тонкое, с хрящеватым носом лицо своего собеседника и ждет.

— Мне нужны деньги. Кое-что для дороги купить надо, — наконец произносит Чельянц.

— Какая же у вас такса? — понимающе ухмыляется Ягвиц.

Чельянц неопределенно пожимает плечами и набирает новую горсть камней.

Ягвиц достает из портфеля тугую пачку сторублевок и протягивает ее проводнику. Тот, почти не глядя, сует деньги за пазуху.

— Делать будем так, — говорит Чельянц и расстилает на коленях затрепанную самодельную план-карту городка. — В десять вечера я буду ехать в колхоз. Сам буду ехать. За кожей. На этом углу, — Чельянц кладет маленький камешек на бумагу, — голосуйте. Три раза погашу правую фару. Это угол улиц Налбандяна и Ленина. Понимаете? Голосуете здесь. Документы есть хорошие? Командировка сюда есть?..

Остаток дня Ягвиц болтался в окрестных оранжево-бурых горах, спускался по каменистой тропе к реке, потом поужинал в чайной и без четверти десять отправился к указанному месту. Он шел мягким, неторопливым шагом, стараясь подражать легкой походке горцев. Через плечо на спину и грудь свешивалась большая ковровая сумка, которой снабдил его Чельянц. Кому придет в голову, что в этой, обычной для местных жителей «таре» лежат пара тяжелых ботинок на железных шипах-триконях, головка кустарного сыра, домашний хлеб, шоколад, бурдюк с вином, разведенным водой, складной ледоруб, тонкая, но крепкая веревка.

У крайнего дома, который стоял на перекрестке улиц, Ягвиц спрятался в тени деревьев, свесившихся через ограду, и стал ожидать машину.

Городок быстро погружался в темноту. Казалось, окружающее кольцо гор надвинулось еще ближе и замкнуло все выходы из котлована, в котором разместились немногочисленные дома Лцена. Тишина. Слышен далекий глухой рокот реки и изредка — лай собак на окраинах. Наконец, из черных теснин выбралась на свободу полная луна и, залив на миг все спокойным белым светом, скользнула за облако.

В самом конце улицы показался свет двух фар. Грохоча, приближался грузовик. Трижды моргнула правая фара. И вот машина, замедляя ход, вперевалку пересекла улицу.

Над перекрестком, слегка раскачиваясь на проводах, ярко горела большая лампа. Ее свет доставал до водопроводной колонки шагах в пятидесяти от места, где притаился Ягвиц. Дальше дорогу окутывал мрак.

Ягвиц поправил на плече ковровую сумку. Еще 8—10 метров, и полуторка минует полосу света и… Из-за угла на дорогу, пересекая путь машине, выбежал какой-то человек, отчаянно размахивая руками.

— Подожди, дорогой! Подожди! Подвези немного!

Грузовик затормозил около самой колонки. Ягвиц мысленно выругался и плотней прижался к ограде. Как Чельянц теперь отделается от этого пассажира?

— Зачем ты такой упрямый человек, папаша! — услышал Ягвиц раздосадованный голос. — Ну, что тебе стоит? Мне только до моста! Ягвицу вдруг показалось, что этот голос знаком ему. Но догадка была так невероятна, что он сейчас же отогнал ее. Просто совпадение… Может быть, нервы… Человек у машины повернул голову, и свет упал на его лицо.

«Чеканов!» — Ягвиц рванул из кармана оружие. Но из-за угла к машине вышли трое в зеленых фуражках, Один из них вспрыгнул на подножку и направил через опущенное стекло блеснувший ствол пистолета.

— Ну, вот и приехали, Чельянц. Неугомонный вы человек. Восемь лет вы нам тут пакости устраивали, — строго сказал он. Потом, не поворачиваясь, приказал спутникам: — Обыскать машину!

Ягвиц понял, что надо бежать. Он перелез через ограду, тихо пробрался через сад. На его пути, к счастью, не было собак. В ушах его незатухающим эхом звучал приказ: «Обыскать машину». Ягвиц не сомневался, что этот приказ имел самое непосредственное отношение к нему. Это искали его. И пусть они, поспешив, ошиблись в этот раз и вместо него нашли в кузове грузовика только спальные мешки и альпинистские костюмы, пусть ему минуту назад удалось избежать ловушки, но они, может быть, сами того не зная, загнали его в другую западню: он остался один! Один в чужих горах, почти без денег и без связей. Его ищут сейчас всюду: в Лцене, на дорогах, на вокзалах, в поездах. Как это случилось? Впрочем, уже все равно.

Он шел в темноте, не разбирая дороги, больно ударяясь о камни пальцами ног, плохо защищенных мягкими сапогами. Ягвиц перелазил через какие-то плетни, продирался по виноградникам и уже где-то далеко за городком упал, споткнувшись на подъеме и ссадив колени. Он лег ничком, уткнувшись лицом в мокрую траву. Надо было отдышаться.

Армения… Снежные горы. Альпийские луга. До сих пор он знал об этом только из учебника географии. Боже мой, сколько отсюда до Франкфурта? 18 километров до перевала. Там Турция. А может быть, вернуться и идти на Хансарскую седловину? Там легче. Нет, только сюда. На Хансаре его уже ждут эти, в зеленых фуражках. Но 18 километров через горы, где 1000 метров почти отвесного подъема! И все-таки, только сюда.

Он хочет жить! Пусть отвесный подъем, пусть ледники и снежные обвалы, пусть назовут безумным его восхождение на малодоступную незнакомую вершину в одиночку, без проводника, но он пойдет. Там, за ледниками — Франкфурт. Нет, это не абсурд. Для него Франкфурт начинается за перевалом.

Он давно уже перебрался на другую сторону каньона, переобувшись в тяжелые ботинки на триконях и начал восхождение.

Путешествие в неуклюжих тяжелых башмаках утомило Ягвица. Ноги заплетались, на каждом шагу он спотыкался, но об остановке и не думал — шел, как автомат. Начался крутой подъем без тропы по косогору, поросшему кустами, заваленному камнями. Здесь подниматься сравнительно легко благодаря жестким, крепким стеблям и корневищам. Каньон, по которому протекает река, ушел куда-то вправо, и шум воды постепенно стих. Ягвиц подсчитал, что прошел он не более трех километров. Началась непрочная осыпь, из-под ног то и дело срывались кусочки гранита, вызывающие далеко внизу гулкий камнепад. Он старался ступать как можно легче и осторожнее и, наконец, остановился перед высоким барьером, в котором зияла уходящая прямо вверх расселина. Ягвиц вошел в нее и стал карабкаться на вершину, цепляясь за выбоины в камнях. Карабкался не спеша, осмотрительно, насколько позволяла темнота ночи, ослабленная лунным светом, проверял прочность каждого захвата, прежде чем перенести на него тяжесть тела. Трещина привела его на маленькую площадку перед голой стеной. Вспомнились слова Чельянца: «Если камень упадет на голову — беда голове; если голова упадет на камень — голове беда…»

Страх перед неизведанным и опасным подъемом на некоторое время удерживал его на карнизе. Но другой страх, более сильный и властный, заставлял лезть вверх.

Когда первые лучи солнца заискрили снега на вершинах, Ягвиц все еще шел. Он смотрел на высокие гребни гор. Гряда перевала гипнотизировала его.

Уже к полудню он очутился опять на маленькой живописной террасе перед чуть скошенной стеной. Да, это то место, о котором говорил Чельянц. Отвесный подъем. Ягвиц старался припомнить до мелочей свои давнишние туристские восхождения в Швейцарских Альпах. Кажется, такие подъемы легче преодолевать босиком. Он стащил ботинки и в носках домашней вязки, цепляясь пальцами рук и ног за выбоины и шероховатости, начал взбираться по стене. Весь мокрый, исцарапанный, он добрался до небольшой площадки, где перевел дух. Потом снова начал лезть вверх. Один раз нога сорвалась с выступа, и сн едва не свалился вниз. После второго привала подъем оказался более пологим, взбираться стало легче, но Ягвиц чувствовал странную усталость. Это было недомогание, вызванное непривычным постоянным напряжением всех мышц и постоянным страхом перед опасностью сорваться в пропасть.

Закат настиг его на подступах к фирновым снегам. Дальше уже можно было идти в удобных башмаках на триконях и пустить в дело ледоруб, но силы оставили его.

Ягвиц сбросил с плеча большую ковровую сумку, выложил содержимое и ножом разрезал ее по швам, надеясь использовать как одеяло: штурмовой костюм, палатка, спальный мешок остались в машине Чельянца. Но ковровая сумка не спасла его от холода.

На рассвете второго дня, продрогший и усталый, он подкрепился шоколадом, глотнул из бурдюка вина и двинулся дальше. Он шел, тяжело опираясь на ледоруб. Дышать становилось трудней — сказывалась разряженность воздуха; в висках стучало, а перед глазами мелькали темные пятна, хотя вокруг ослепительно сверкал снег. Наконец, он достиг расщелины, присыпанной снегом. За ней — «Приют десяти». Перевал был в часе ходьбы! Но прежде чем ступить на жестковатый фирн, под невинной белизной которого таилась пропасть, Ягвиц ударил по насту несколько раз ледорубом. На его глазах снег начал оседать — и вдруг с грохотом рухнул вниз, обнажились рыжие уступы. Снежный мост обвалился не только во всю ширину. Когда осела белая пыль, поднимавшаяся из расщелины, Ягвиц, замерший у края ее, с ужасом увидел, что вправо и влево, насколько хватало глаз, вытянулась черная полоса пропасти: снег обвалился во всю ее длину.

Ягвиц долго блуждал вдоль пропасти, тщетно отыскивая путь на ту сторону.

Медленно шел он параллельно черному краю расщелины, почти бессознательно обходил мягкий снег у ее кромок; ему казалось, что вообще не существовало никогда городов, домов, улиц, людей, а что вечно была эта бесконечная темная черта пропасти и он, идущий по белому насту вдоль нее. Что его заставляло двигаться — он не понимал, несмотря на то, что сознавал полную бессмысленность всех его попыток вырваться отсюда. Но когда вспомнил о пистолете, лежавшем за пазухой — быстро сунул руку в карман, словно боялся, что она сама потянется к оружию, чтобы прекратить это бесполезное блуждание.

Расселина, конца которой он искал, вышла к обрыву. Ягвиц лег на живот и глянул вниз. Плато, где он находился, кончалось вместе с расселиной отвесной стеной, уходившей вниз на сотни метров. Дальше ступать было некуда. Спуститься туда — невозможно. У него больше не оставалось сил, чтобы встать и идти на поиски в обратном направлении, в другой конец этой проклятой щели. Лежа на снегу, Ягвиц перевернулся на спину и закрыл глаза.

— Да-а. В наших горах такие авантюры не проходят, — усмехнулся сержант Мирзоян, отрываясь от стереотрубы. — Сообщи в комендатуру, — кивнул он молоденькому ефрейтору, — что с поста «Приют десяти» в двенадцатом секторе замечен этот альпинист. Зря, однако, Кленов с ребятами два дня сидит на перевале: этому «мастеру спорта» туда уже не добраться. Разве что, через наш пост.

Очнулся Ягвиц как-то сразу, с мучительной головной болью, туманившей мозг. Ему показалось, что он сошел с ума: он увидел себя на полу, в конце узкого металлического коридора, в котором висел монотонный гул. На длинной скамье почти напротив сидело три человека. Лишь одного из них Ягвиц узнал. Он узнал «летчика» Андрея Чеканова. И вдруг Ягвиц понял, что его везут в самолете. Как нашли его в горах, как сняли с плато, сколько он там пролежал — этого он не помнил.

Коренастый подполковник, сидевший рядом с Чекановым, кивнул в сторону Ягвица:

— Смотри, Лосько, «альпинист» наш ожил.

Карпенко глянул на часы: час ночи. Через сорок минут они будут в Москве. Он достал карманный фонарик и направил его на Ягвица. Узкий сильный луч осветил заросшее серой щетиной худое лицо Пауля фон Ягвица-Савура. Синие обводы под глазами и нависшие темные брови, из-под которых поблескивали глаза, придавали его когда-то красивому холеному лицу черты волчьей усталости.

— Хотите сесть, господин «Ветер»? — спросил Карпенко, поднимаясь и гася фонарь.

Он сделал несколько шагов в сторону Ягвица. «Узнает или нет?» — подумал Карпенко. «Впрочем, прошло… сколько лет?»

Ягвиц следил за подходившим к нему коренастым молодым подполковником. Он не ответил. Карпенко вернулся на свое неудобное жесткое место.

Ягвиц понимал, что теперь для него началось существование, к которому он себя много раз готовил, чтобы избавиться от страха перед возможным возмездием. Сейчас, когда он оказался на пороге его, ему нужно было решить: что о нем знают, а что остается и должно остаться неизвестным предстоящему следствию. Но сделать это было почти невозможно, так как были обстоятельства, которых не знал он. Был человек, выследивший встречу Никольского с ним в бане. Были и внеочередные «именины» у Анечки Лучко, на которых присутствовал капитан Лосько, распивавший с ним на «именинах» и позже в ресторане аэропорта коньяк. И хотя для Ягвица Станислав Лосько оставался летчиком-«франтом» Андреем Чекановым, для следствия это заблуждение не имело никакого значения: в деле хранился серебряный портсигар — «сюрприз», смысл которого был ясен.

Не стал упорствовать на допросах старый резидент иностранной разведки Чельянц, к которому Ягвиц, сам ничего не подозревая, привел людей подполковника Игоря Карпенко, повторивших весь путь Ягвица от Карпат до Закавказья.

Самолет болтало. Лосько чистил проволочкой свой мундштук.

Карпенко заметил, что Стась дважды доставал из кармана какую-то бумажку, прочитывал ее и снова прятал.

«Спрашивать не буду, — решил Игорь, — сам расскажет».

Но Лосько, как видно, не собирался этого делать. Он продолжал чистить мундштук. Карпенко понял, что Станислав о чем-то думает. Он не знал, что Лосько два дня тому назад получил на Ереванском главпочтамте до востребования телеграмму:

Это был ответ Стефании Грель на письмо Лосько, посланное ей из Еревана. В нем капитан писал Стефании, что, прощаясь, он не сказал ей чего-то очень, очень важного.

Лосько не терпелось как можно скорее возвратиться домой, чтобы через два часа быть в Клуше и повидаться со Стефанией. Если верить интуиции, что-то большое и хорошее должно било принести ему это свидание. Но он не знал, что в Москве на столе генерала Степаничева лежал заготовленный приказ. В нем говорилось, что капитан Станислав Васильевич Лосько переводится в Москву, в аппарат комитета Госбезопасности — в один из отделов, где долго в свое время работал Карпенко.

Не знал ничего этого и Игорь.

Он заложил ногу на ногу, уперся локтем в колено и примостил подбородок в широкую ладонь. Китель он снял и повесил на какую-то скобку и сидел в тенниске. Удивленно вздернутая правая бровь с колючей кисточкой на крутом изгибе поднялась еще выше. От этого серые глаза стали глядеть вприщур, резче выступили скулы. Он смотрел в одну точку ка полу, изредка скусывая крепкими желтоватыми зубами, как это бывает у курящих, тонкую шелушащуюся кожицу с верхней губы. Очевидно, в такт своим мыслям он гладил пальцами длинный — от кисти до локтя — сизоватый шрам на внутренней стороне короткой мускулистой руки.

Карпенко думал о простых житейских делах. О том, что он забыл оставить отцу доверенность на свою зарплату, что, наверное, уже пришел очередной том Ромен Роллана, что постарается выпросить у Степаничева отпуск сейчас, летом. Зимой ехать в Ялту бессмысленно; что было бы хорошо застать Костю Замбахидзе в Москве.

А может быть, стоит поехать отдохнуть в этом году не в Ялту, а в какой-нибудь дом отдыха в Карпатах, где есть сосновый бор, быстрая холодная река, волейбольная сетка и партнеры вроде нефтяника Коли Петрова.

Но Игорь не знал, что в отпуск ему придется пойти осенью или, в худшем случае, зимой, т. к. на том же рабочем столе у Юрия Кирилловича Степаничева лежало командировочное предписание: полковник Карпенко в первый же понедельник должен срочно выехать на одну из баз Черноморского флота в длительную командировку. В первый же понедельник…

Завтра суббота. Нужно успеть за короткий рабочий день приготовить все бумаги для доклада Степаничеву, а в воскресенье — на свадьбу к нему: генерал женит сына. Подвыпив, Степаничев будет говорить, что не уйдет в отставку, покуда не женит последнего холостяка из своего отдела — Игоря Карпенко. На свадьбу — это хорошо. А что купить в подарок?