Частное поручение

Глава XVIII АЗАРТНАЯ ИГРА

На следующий день Ягвиц явился к Чеканову на рюмку водки. Летчик встретил его хмуро. Лицо заспанное, с желтинкой под глазами.

— Башка болит, — жаловался он. — Поправиться нужно. Сейчас Люся соберет на стол. Садись покуда. Кури, на. — Андрей протянул Ягвицу портсигар.

— Ты что — спешишь? — осведомился Ягвиц-Массальский.

— К двум часам надо было в аэропорт. Проспал. Уже четыре. Завтра улетаю в 14.00. Иностранцев везем, — сообщил он доверительным тоном.

— Так поехали. Там и перекусим.

— Можно и эдак. Люсь, а Люсь. Люся, — позвал Чеканов.

Вошла Люся. Поздоровавшись с Массальским, она направилась к буфету.

— Ты вот, что… оставь-ка это, — кивнул ей Чеканов на буфет. — Мы с Павлом в ресторане заправимся. Поедешь с нами?

— Как хочешь, — обиженно дернула она плечами.

В ресторане аэропорта они встретили грузного пожилого летчика, доедавшего красноватый бифштекс.

— Командир корабля, — шепнул Чеканов Массальскому, подходя к столику, за которым сидел летчик.

— Разрешите, товарищ майор, — спросил невеселым голосом Чеканов.

— Садись, — ответил тот не глядя. Прожевав последний кусок мяса, он прополоскал рот нарзаном и обратился к Чеканову.

— Гореть бы тебе синим огнем, Андрюша, за опоздание. Ладно уж, догуливай. Но чтоб к восьми вечера был в общежитии. И смотри, — майор щелкнул пальцем по пустой пивной бутылке, покосился на Массальского, вытер салфеткой руки, тяжело поднялся и направился к двери.

— Сердитый мужик, — заметил серьезным тоном Ягвиц.

— Душевный, но дисциплину любит. Ну, давай расписание поездов, — и Андрей потянулся к меню.

Они допивали вторую бутылку коньяка, когда Чеканов, отодвинув от себя налитую рюмку, твердо, насколько мог, сказал:

— Все, больше не пью. Сейчас пойду просплюсь. Холодный душ — и в общежитие спать. Завтра в серьезную дорогу. Не упрашивай, не буду. — Он покосился по сторонам, перегнулся через стол и жарко зашептал Массальскому на ухо: — Иностранное правительство в Москву везем. Вот. Только… — Чеканов приложил палец к губам.

Ягвиц-Массальский видел, что Андрей начал пьянеть. Вчерашняя выпивка, разбавленная сейчас коньяком, ударила в затуманенную бессонницей голову Чеканова. Он никак не мог попасть рукой в карман брюк. Наконец извлек оттуда портсигар и попытался открыть его непослушными, срывавшимися с замочной кнопки пальцами.

Массальский с улыбкой протянул ему свой:

— Закуривай.

— Тяжелый какой, — икнув, заметил Чеканов.

— Серебряный, литой, — с той же улыбкой сказал Ягвиц. — Фронтовой трофей.

— Мой тоже серебряный, — гордо похвалился Чеканов. — Только поменьше.

— Покажи. Приличная вещь. Давай «махнем», — предложил Ягвиц, продолжая рассматривать портсигар Чеканова. — На дружбу! Не понравится — в Москве возвращу.

— Давай-а-а-й, — согласился Андрей.

И они обменялись портсигарами. У Ягвица перекосило рот, когда он увидел, как Чеканов съедает кусок за куском без сахара лимон…

Только в десять вечера Ягвиц-Массальский вернулся к Лучко. Он ходил по городу, заглянул в кино, потом поужинал в привокзальном буфете. Сидеть в комнате он не мог.

Саши не было дома: улетел во Львов. Дверь Массальскому открыла Анечка. Она уже ложилась спать, когда он позвонил. Смущенно кутаясь в халатик, из которого она уже выросла, девушка покраснела и опустила глаза: взгляд Массальского скользнул по ее загорелым, высоко открытым ногам. Но, как всегда, он приветливо улыбнулся, пообещал разбудить ее завтра на дежурство и прошел в свою комнату, где на тахте была заботливо приготовлена постель.

Массальский осторожно прошел через столовую на балкон. Медленно покуривая, он отдался обычным перед сном мыслям: анализировал минувшие события.

Он отлично понимал, что чекисты о чем-то осведомлены: провал «Глухонемого», Яремы. Коломийчука, которого поневоле пришлось убрать. И только ему, Ягвицу, удалось прошмыгнуть. Он не строил иллюзий на счет того, что его не ищут. Он только был уверен, что идет впереди советской контрразведки во времени. Ход, которым Ягвиц рассчитывал завершить свою миссию на советской земле, — Никольский оказался уже ненужным. Все решилось за последние сутки по-другому. Делегация летит завтра. Будет это выглядеть, очевидно, так. Днем группа машин под приветственные возгласы жителей города — здесь уж так принято — помчится к аэропорту. Чекисты, конечно, примут меры предосторожности. Но кто, интересно, будет знать, что в красной замшевой куртке, со многими застежками-молниями, у второго пилота Андрея Чеканова лежит тяжелый серебряный портсигар. Воображение рисует Ягвицу, как в массивных крышках этого портсигара идет медленный химический процесс, который кончится завтра в 14 часов 30 минут дня мощным взрывом. А что же делать с Никольским? Впрочем, он когда-нибудь еще пригодится, если не подохнет от белой горячки. Но что, если этот туповатый милиционер, не зная о перемене маршрута делегации, уже подсунул мину под вагон? Тогда через два часа она должна сработать где-нибудь в вагонном парке. Но и это к лучшему. Пусть переворачивают вверх дном всю станцию. Это отвлечет их внимание. Вылет делегации не задержится.

Когда в конце рабочего дня весь командный состав линейного отдела милиции был вызван в кабинет начальника, Никольский уже знал, о чем будет идти речь. Необычно тяжелая коробка «Казбека» оттягивала ему карман. Зайдя в туалетную комнату, Никольский в который раз приложил коробку к уху — не слышно ли какого-нибудь тиканья механизма. Правда, Ягвиц предупредил его, что замедленный взрыватель этой мины основан на бесшумных химических процессах, но Никольский не верил Ягвицу и опасался, что в коробке обыкновенный часовой механизм и что его работа может быть услышана. На всякий случай капитан положил в карман, рядом с коробкой, свои часы и, сидя в кабинете начальника, демонстративно вытаскивал их, словно боялся пропустить назначенный час свиданья.

Начальник отдела — крупноголовый, с совершенно белыми шелковистыми волосами подполковник — поправил на кителе значок почетного железнодорожника и объявил приказ: с 18-00 усилить наблюдение за порядком на станции, выставить дополнительно наряды: в 22 часа из-за границы прибывает спецпоезд.

Хотя Никольский ожидал этого приказа, все же, услышав его в официальной форме, он весь напрягся и с ужасом подумал о том, что должен совершить. Рука его невольно ощупала коробку, и тут же ему показалось, что все обратили внимание на этот жест. Он вытащил из кармана часы и сверил их со стенными.

Начальник отдела тоже взглянул на часы:

— Да, времени у нас, товарищи, осталось мало. Прошу всех по местам. Капитану Никольскому остаться.

Когда все вышли, подполковник обратился к Никольскому:

— Алексей… кажется… Павлович…

— Петрович, — поправил капитан.

— Петрович, — улыбнулся подполковник. — За неделю еще не привык к вашему отчеству. Хочу я, Алексей Петрович, поручить вам непосредственное наблюдение за теми вагонами, которыми следуют иностранные гости. Это 7-й и 8-й международные. В остальных — обычные пассажиры. Возьмите трех-четырех человек. Здесь меняются колесные тележки под нашу, русскую широкую колею. Нужно, чтобы за этим делом тоже понаблюдали. Поезд простоит здесь час. Вы не обижайтесь, Алексей Петрович, что я вас к вагонам ставлю. Ваш предшественник в таких случаях осуществлял общее руководство. Но вы у нас человек новый: станцию и людей еще плохо знаете. Не обижаетесь? Ну и отлично. Давайте, готовьте людей…

Никольский мучительно обдумывал создавшееся положение. Его поставили именно к тем вагонам! Это было хорошо и худо. Ведь после взрыва начнут спрашивать с него первого. Может, выбросить эти папиросы в нужник и удрать? Деньги Ягвиц ему частично отдал. Их хватит на много-много лет. Но… Ягвиц или убьет его или выдаст. А что, если выдать Ягвица? Опасно. А если подложить мину и никуда не скрываться? Мало ли где ее могли подсунуть! В пункт смены колес он пошлет кого-нибудь, ну, хотя бы того же Мирона Иванцева, а сам останется на перроне. И все можно свалить потом на Иванцева: мол, где эти вагоны обрабатывались, вероятнее всего там подложили мину. Еще можно будет заявить, что Иванцев был выпивши. Но это надо сделать сейчас, до взрыва. Ему, Никольскому, конечно, тоже попадет за халатность, но ничего такого, что пахнет 54-й статьей Уголовного кодекса не пришьют. Может быть, уволят на пенсию.

Ровно в 22 часа из-за поворота показались яркие в наступивших сумерках прожектора паровоза.

7-й и 8-й вагоны остановились почти рядом с Никольским. «Точно рассчитано», — подумал он и с любопытством стал наблюдать, как иностранцы начали выходить на перрон. «Обыкновенные пожилые люди. Ничего особенного, — отмечал Никольский. — И одеты почти так, как одеваются у нас по выходным дням, даже проще…»

Только один из членов делегации — тучный лысеющий господин — был в костюме ярко-голубого цвета в большую серую клетку.

«У нас таких не носят», — подумал Никольский.

Этот подвижной обладатель необычного костюма был, видимо, жизнерадостным человеком. Он раньше своих коллег соскочил на перрон, чтобы пожать руки встречающим.

Никольский не успел опомниться, как иностранец в голубом подкатил к нему и крепко стиснул руки.

— Я приветствовал совьетский официр! — весело выпалил он и заторопился дальше.

Гости и встречающие, смешавшись, двинулись к служебному выходу.

Свистки кондуктора предупредили, что поезд оттягивается на запасный путь. Перрон быстро опустел. Никольский увидел начальника отдела и подошел к нему.

— Товарищ подполковник, в пункт смены колесных тележек я отправил старшего сержанта Иванцева. Но, признаться, начинаю беспокоиться. Иванцев, по-моему, где-то успел выпить. Это за ним водится, я еще в Стопачах замечал. Может, мне тоже пойти туда?

— Чего уж идти, — нахмурился подполковник. — Через двенадцать минут состав подадут обратно. Вам надо было отстранить Иванцева и сразу же доложить мне. — Пожав сердито плечами, начальник отдела отошел.

Через некоторое время по рельсам передался перестук колес: поезд вагонами вперед подавали на место. Мелькнул фонарь кондуктора на ступеньке крайнего вагона.

Никольского затрясло. Сейчас все это надо проделать! Но как?! В последнюю минуту, когда поезд был уже в метрах ста, Никольский торопливо бросил стоявшим рядом сержантам:

— Смотрите внимательно с этой стороны, а я с той проверю. — И перед самыми вагонами он перебежал путь.

Надвинувшиеся вагоны закрыли от него вокзал и двух сержантов, оставшихся на перроне. Никольский быстро оглянулся. Никого. Только на десятом или одиннадцатом пути маневренный паровоз толчками «распускал» товарняк, и в стороне, дребезжа, гудел рожок стрелочника.

Тень от вагонов скрыла Никольского. Скрипнули тормозные колодки, и состав стал. До отправления осталось минут 20. Скорее! Рванув из кармана коробку, Никольский нагнулся и сунул ее под вагон. Коробку словно вырвало из рук: сработал магнитный присос. Капитан попробовал ее оторвать от рамы, но она пристала, как приваренная. «Слава богу!» — выпрямился Никольский и почувствовал тяжелый холодный пот на лбу, к горлу подступила тошнота. Дрожащей рукой он полез за платком — и вдруг перед ним возникла фигура. Никольский отпрянул назад, но тут же узнал старшего сержанта Иванцева.

— Фу ты, черт, напугал! Откуда ты свалился, леший? — и Никольский расстегнул ворот кителя.

— А я на задней ступеньке вагона сидел, — усмехнулся Иванцев. — Сидел и гадал, зачем вы вагон папиросами угощаете.

— Что-о-о?! — попятился Никольский, похолодевшими пальцами нащупывая кобуру. Ты… ты… что? Спятил?!

— Не шумите, Никольский, — раздался голос сзади. Капитан резко обернулся и скорее угадал, нежели увидел в тени вагона Карпенко.

Никольский вскрикнул и рванулся в сторону. Иванцева, пытавшегося преградить ему дорогу, он сбил сильным ударом. Он бежал, перескакивая через рельсы и шпалы, шарахался от подворачивавшихся навстречу ему людей. О пистолете Никольский забыл. Под самыми буферами проскочил он перед группой катившихся вагонов, отделивших его от преследователей. Куда? Тут мастерские и каменный забор. Надо вправо. Он бросился вправо, но тут же споткнулся о ржавые бандажи и упал на рельсы. Его оглушил грохот мчавшегося паровоза. Последнее, что успел увидеть Никольский, — это сверкающие и, как ему показалось, нависшие над ним бегунки — ведущие колеса паровоза. Крикнуть он не успел…

— Что Никольский? — спросил Лосько, когда отворилась дверь и на пороге показался Карпенко.

Игорь безнадежно махнул рукой.

— Скорая помощь отказалась принять. Он уже в морге.

— Так? Ну что же, что испек, то сам и кушай.

— Москва запрашивала что-нибудь? — Карпенко налил стакан воды, выпил его залпом и устало опустился на диван, вытянув ноги.

— Есть шифровка от генерала. — Лосько протянул ему радиограмму. Ему сразу бросилось в глаза, что лицо Карпенко все больше и больше мрачнеет — по мере того, как тот вчитывался в текст депеши.

А текст гласил:

Прошло более двух часов, но взрыва Ягвиц не слышал. «Догадался, прохвост, о перемене маршрута», — подумал он о Никольском и вошел в комнату. Дверь на балкон оставил открытой. Не зажигая света, стал раздеваться. На миг его рука с рубашкой, наполовину стянутой со спины, замерла. «А может мне пора уходить? — резанула мысль. — Сделано все возможное и невозможное. Господа парламентарии спят последнюю ночь на этой невеселой планете. Завтра в 14 часов самолет поднимет их в воздух… А если этот франт Чеканов вдруг забудет где-нибудь портсигар или заболеет и не полетит? После вчерашней попойки его могут просто не допустить к полету… Если случится такое, ему, Ягвицу, придется что-то предпринимать на месте. Он должен выиграть на этот раз!» — рванув рубаху с головы, Ягвиц сел расшнуровывать туфли…

Утром, перед уходом на работу, к нему постучалась Анечка.

— Павел Леонтьевич, приходите в аэропорт к 12 часам. В половине первого встретим Сашу, пообедаем в ресторане. Хорошо? — предложила девушка.

— Что ж, план неплохой, — согласился Ягвиц. — Только не знаю, успею ли я закончить справку для треста. Еще страниц пять дописать осталось.

Анечка ушла. Ягвиц был доволен этим предложением: он постарается повидать Чеканова.

В 12 часов он был уже в аэропорту. Анечка встретила его вопросом:

— Ну, дописали?

— Да, и даже отправил.

В половине первого они встретили Сашу, пообедали в ресторане. Около двух часов в порту стал собираться народ.

— Провожать иностранцев пойдем? — спросил Саша.

— Можно, — без энтузиазма согласился Ягвиц.

За спиной Саши и Анечки он протиснулся к летному полю, где толпились летчики и персонал порта. Ягвиц искал глазами Андрея, но его нигде не было. Он спросил о нем Сашу, но Лучко только что прилетел и не видел приятеля. В это время через служебный ход на бетонированное поле начали выходить отлетающие. Ягвиц поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, и вдруг за спиной услышал знакомый голос. Обернувшись, он искренне радостно улыбнулся подходившему Чеканову.

— Здоров, друже, и прощай. Тороплюсь. Пассажиры уже на поле. В Москве обязательно заходи. Ты записал мой адрес? — выпалил Андрей.

— Записал, записал, Андрюша, — тряс Ягвиц руку Чеканову.

— Будь здоров, Шурка, — хлопнул Андрей Сашу по плечу и наклонился к Анечке. — Ты, Анюта, быстрей братана жени. Счастливого тебе.

Мимо них прошел высокий грузный майор — командир корабля.

— Чеканов, — бросил он на ходу. — Кончай прощаться.

— Ну, ребята, пока, — еще раз пожал всем руки Андрей. — Закурим, Павел Леонтьевич, из твоего бывшего, — подмигнул он Ягвицу и Лучко, вытаскивая из куртки тяжелый серебряный портсигар.

Все взяли по папироске. Захлопнулась крышка. Чеканов опустил портсигар в карман, махнул рукой и побежал к самолету.

Поднявшись на цыпочки, Ягвиц-Массальский видел, как Чеканов, рисуясь, вбежал по трапу и исчез в черном овале двери.

Завыл левый мотор, потом правый. Последняя минута ожидания казалась Ягвицу особенно мучительной. Но вот самолет неуклюже побежал по бетону в дальний конец поля, развернулся там, понесся по белой полосе дорожки и где-то на середине ее оторвался от земли. Ягвиц взглянул на часы: 14-05.