Частное поручение

Глава XIV В ТРУДНЫХ ПОИСКАХ

Утром около райотдела Игорь увидел «Победу», на которой вчера приехал Степаничев. «Не иначе, как собрался отбывать», — подумал он. Действительно, в кабинете райуполномоченного генерал с трудом втискивал в свой разбухший портфель, который сослуживцы называли «Ноевым ковчегом», небольшой дорожный несессер. Только когда Юрию Кирилловичу удалось защелкнуть замки, он облегченно вздохнул и пожал Карпенко руку.

— Ну вот, я собрался. Меня вызывает Москва. Пока останешься за меня. Ты чего бирюком глядишь? Не спал, что ли, или с дружком хватил лишнего вчера?

— Нет, Юрий Кириллович. Просто не спалось.

— Это бывает. — Степаничев потер лицо ладонью, и Карпенко понял, что генерал тоже плохо спал эту ночь.

— Вернемся к нашему вчерашнему разговору. — Генерал забарабанил пальцами по портфелю. — Во-первых, о самой диверсии на 107-м километре. После заключения вашего приятеля Замбахидзе мысль о том, что целью диверсии был взрыв моста, надо отбросить. Кто стал бы жертвовать людьми, идти на риск при полной осведомленности, что такой мост может быть восстановлен за несколько часов? Коломийчук не знать этого не мог. Кому-то, конечно, выгодно, чтобы мы думали об этой диверсии всерьез. Но мы этого делать не станем, а остановимся на том, что попытка взорвать мост — инсценировка с целью отвлечь нас от главного, направить на ложный след. Подготовка такой инсценировки почти всегда ведется гораздо тщательней, нежели подготовка к настоящей диверсии. Ведь тут задача как можно дольше водить противника за нос. Значит, непременное условие такой инсценировки — строжайшая конспиративная подготовка. Понимаешь?

Карпенко внимательно слушал генерала, иногда кивал головой и выкуривал папиросу за папиросой.

— Если так, то откуда появилась анонимка? Смотри, если верить ее смыслу, то автор должен был присутствовать при обсуждении деталей готовящейся диверсии. Ведь сомнительно, чтобы подобный разговор мог быть случайно кем-то подслушан. Конспирация в группе Коломийчука была, скажем честно, отменной. Этот дорожный мастер просидел у нас под боком добрых 10—12 лет со своими людьми. И, очевидно, не бездельничал. Значит, их кто-то выдал! Кто? Кто-то из трех участников нападения на мост? Ерунда. Он бы не пошел в засаду, устроенную собственноручно. Естественно, что выдать мог оставшийся на свободе. А кто же остался? Коломийчук? Невероятно, но ничего другого не придумаешь. Мы больше никого не знаем.

Генерал умолк. Карпенко протирал слезившийся глаз от едкого папиросного дыма. Оба молчали некоторое время.

— Меня смущает, Юрий Кириллович, ложь капитана милиции Никольского. Ведь он солгал, что записку извлек из ящика. — Карпенко ломал в крепких пальцах спичку и смотрел на генерала. — И еще. Зачем Никольский, человек, прослуживший, вероятно, не один год на оперативной работе, пытался просто пристрелить бросившего оружие мальчишку. То есть убить единственного человека, который мог дать какие-то показания?

— Кстати о Никольском. Вчера, когда я получил ваше донесение, я связался с начальником Вышгородского отдела милиции. Предупредил его, что дело с мостом мы берем в свое производство. Он мне, между прочим, сказал, что Никольский, отказавшийся месяц назад от перевода в Вышгород, когда там была вакансия, подал рапорт на днях с просьбой перевести его туда.

— Ну и пусть себе идет, на повышение. Он же теперь в герои вышел.

— В хваленой капусте бывают гнилые кочаны, — раздумчиво заметил Степаничев.

— Может быть, нужна профилактика, — неуверенно произнес Карпенко.

— Я буду просить как можно скорее удовлетворить его просьбу о переводе в Вышгород. Отличившихся надо поощрять! Заодно переведем туда на повышение старшего сержанта Иванцева. Посмотрим, что из этого выйдет.

Через два часа Степаничев был уже в Вышгороде. Не заезжая в Управление, он отправился прямо в аэропорт. Москва ждала обстоятельного доклада.

Уже началась посадка. Раздавались последние советы провожающих: «прими таблетку», «дай телеграмму маме» и прочие. Степаничев слушал взволнованные разговоры людей, озабоченных самыми безобидными делами, и невольно его мысли отвлеклись от службы и тоже устремились к будничному, домашнему, что ждало его в Москве.

Посадка закончилась. Борт-радист запер дверь, и машина, завывая моторами, покатилась в дальний угол аэродрома.

Самолет ушел точно по расписанию: в 12 часов дня.

В 12 часов дня диспетчер Вышгородского аэропорта Анна Сергеевна Лучко, или, как ее все запросто звали Анечка, сдала дежурство и направилась к служебному автобусу. Он развозил по домам работников аэропорта.

Анечка еще не успела перенять небрежно-равнодушное отношение старых аэрофлотцев к стартующим и садящимся на летное поле красивым машинам и задержалась, чтобы проводить взглядом сверкающий двухмоторный пассажирский самолет ИЛ. Какой-то гражданин с чемоданом выскочил из дверей аэровокзала и чуть было не столкнулся с Анечкой. Взглянув вверх, на тающий силуэт ИЛа, он растерянно замер на месте. Анечка не смогла удержать улыбки. Интересный, она бы даже сказала красивый, мужчина, в хорошем коричневом костюме с двумя рядами орденских колодок над карманом, беспомощно и смущенно перевел взгляд на Анечку и развел руками. Девушка улыбнулась:

— Вы опоздали на этот самолет? В четырнадцать будет другой в том же направлении. Вам могут перекомпостировать билет.

Но мужчина уже смеялся над своей оплошностью. Нет, он не собирался лететь этим самолетом. Наоборот, он сам только что приехал из Москвы поездом сюда в командировку, а самолетом в Москву улетел его старый приятель, у которого он собирался здесь остановиться. Улетел и запер свою квартиру и, наверное, рассчитывает в Москве остановиться у него. Вот так всегда получается, если заранее не предупредишь. В гостинице трудно достать отдельный номер, а в общий он идти не хотел, так как с ним служебные документы. Ему, видимо, здесь вечерами придется иногда поработать. Он инженер-геолог Массальский.

— Ну что ж, — улыбнулся Массальский, — бывало и хуже. Не плакать же мне в 42 года.

— Вам 42? — удивилась девушка, — вот бы не подумала. На вид так не больше 35.

Массальский грустно развел руками.

— К сожалению, 42, хотя толку мало — до сих пор ни жены, ни детей, а друзья вот разлетаются при одном моем появлении.

Словно понимая, что тема разговора исчерпана, Массальский попрощался с Анечкой. Девушка быстро пошла к служебному автобусу. Но машина уже ушла, и Анечке пришлось идти к «общей» автобусной остановке.

У аэропорта стояло несколько такси. Один из шоферов громко приглашал пассажиров. Какой-то мужчина с докторским саквояжем справился у «гостеприимного» шофера о стоимости проезда до города. Шофер, высокий парень, скептически осмотрел гражданина и ухмыльнулся.

— Садитесь, довезу в момент. Десятка тоже деньги.

— Десять рублей? — удивился гражданин. — Ведь недавно я платил пять.

В разговор вмешался шофер другой машины. Он сердито одернул товарища и подтвердил, что стоимость проезда действительно пять рублей. Массальский — свидетель этой сцены — подошел к развязному шоферу:

— Поехали в город, друже.

Когда Анечка уже подходила к автобусной остановке, мимо в такси проехал улыбнувшийся ей Массальский. И вдруг такси резко стало. Шофер, ругаясь, вышел из машины и, подняв капот, просунул туда лохматую голову. Массальский тоже вышел, едва Анечка поравнялась с машиной. Рассмеявшись, он обратился к ней:

— Вот не везет. Просто наваждение какое-то.

Они отошли в сторону, к закрытому газетному киоску, и завязалась у них непринужденная беседа. А между тем, следующий автобус с пассажирами уже ушел в город.

Но вот заработал мотор такси, и, спохватившись, Массальский обратился к девушке:

— Ведь вам в город? Садитесь, пожалуйста, нам же по дороге.

Анечка немного замялась, но села в «Победу».

Массальский был вежлив и предупредителен, остроумен и откровенен. Машина вновь остановилась. Шофер чертыхнулся и полез к радиатору. Массальский предложил пройтись немного вперед. Анечка пошла с ним. И уже сама не зная, как это случилось, — уж очень непосредственно он сказал: «Давайте-ка заглянем сюда», — зашла с ним в кафе. Он купил коробку «Тузиков». Девушка не заметила, как съела половину. Сначала решила взять только одну для приличия. «Он очень хороший человек, — решила Аня. — Сколько такта и вместе с тем непринужденности. Ему просто одиноко в чужом городе». Она, конечно, не решилась бы ему предложить остановиться у нее, если бы возле дома они не встретили ее старшего брата Сашу — летчика ГВФ. Саша вначале очень сухо поздоровался с Массальским, но, разговорившись, минут через пять уже пригласил его в дом. У геолога в чемодане оказалась бутылка коньяка, и они ее распили. Летчик сам предложил Массальскому остановиться пока у них: «Квартира у нас большая, а мы с сестренкой только вдвоем. Найдется для вас местечко».

Массальский вначале отказывался: неудобно, мол, стеснять. Это понравилось Саше, и он начал настаивать. Впрочем, долго Массальского уговаривать не пришлось. Вечером они пошли в ресторан. Массальский угощал их и чуть не поссорился с Сашей из-за того, кто будет платить по счету.

Два дня он прожил в семье Лучко. Брат и сестра были в восторге: какой интересный человек, как много он знает! На третий день Массальский сказал, что едет в район, в одну из геологоразведочных партий. Саша взял с него слово, что по возвращении он снова остановится у них.

Попрощавшись с генералом, Карпенко начал приводить в порядок бумаги.

Часов около трех пополудни заголосил телефонный звонок. Игорь недовольно дернул губой и не стал снимать трубку — решил, что это к райуполномоченному. Но телефон не унимался. Звонил дежурный Стопачинского районного отделения милиции. Он доложил, что полчаса назад охотничья собака бухгалтера райпотребсоюза натолкнулась на мужской труп в лесу около Клуша. Бухгалтер, владелец собаки, сообщил об этом участковому милиционеру. На место происшествия сейчас собирается следователь и судмедэксперт.

Подумав, Карпенко ответил:

— Пусть едут. Я сейчас же следом.

Он быстро собрал бумаги, запер их в сейф.

На проселке в полутора километрах от Клуша его встретил участковый и двое понятых. Они указали дорогу. Справа от проселка, где темнели пни вырубки, глухой лес поднимался в гору. Его зеленый сплошняк рассекала ровная просека с редкими следами колес.

Шагах в семидесяти от просеки, в сыроватой чаще, уткнувшись лицом в муравейник, животом вниз лежал человек. Возле него на корточках сидел врач и подбрасывал в маленький костер хворостины: труп окуривали дымом, чтобы отогнать копошившийся на нем муравьиный рой. Едким, стелющимся дымом курился вогкий валежник. Руки мертвеца были подмяты под грудь, словно человек уже падал мертвым и не успел их раскинуть. Видимых следов борьбы не обнаружили. На мертвеце были сбитые кирзовые сапоги, брюки в старых латках, белая холщовая рубаха. Рядом валялась вытертая гуцульская шляпа-тиролька.

Когда судмедэксперт перевернул труп лицом вверх, Карпенко почувствовал, как вздрогнул стоявший рядом с ним молоденький милицейский следователь с университетским ромбиком на гимнастерке. Скосив темный большой зрачок, Игорь увидел его побледневший лоб и горло, судорожно глотавшее слюну. «Кажется, парня сейчас вырвет», — подумал Карпенко и повернулся к нему.

— Товарищ лейтенант, надо организовать какой-то транспорт. Труп заберем в морг. Займитесь, пожалуйста, этим.

Молоденький следователь благодарно взглянул на Игоря и поспешно скрылся за деревьями.

Зрелище было действительно страшным. Лицо мертвеца, изъеденное муравьями, являло собой кашеобразную массу, в которой еще копошилось несколько насекомых. Ни о каких чертах его и говорить не приходилось. И Карпенко понял, что опознание трупа будет делом нелегким.

Участковый уполномоченный крепился, стараясь показать себя оперативником, видавшим виды. Но это ему удавалось с трудом. Не по себе было и Карпенко. Лишь судмедэксперт с живым интересом склонился над трупом. Он внимательно прощупывал то место, которое когда-то было шеей.

— Смотрите, удавка! — словно обрадовавшись, повернулся он к Игорю. — Задушен своеобразным жгутом. А вот и кусочек палки, которым закручивали шнур на его шее. Вот он! А сам шнур глубоко впился в мышцы.

«Старый бандеровский прием: «удавка» и лицом — в муравейник. Маленькие насекомые обезображивают лицо», — подумал Карпенко. Он присел на корточки возле врача.

— Скажите, доктор, а других повреждений нет? Его, вероятно, вначале оглушили, а уже потом… Не мог же взрослый человек без борьбы вот так взять и дать себя задушить этим примитивным способом.

— Естественно, — согласился судмедэксперт. Вероятно, что-нибудь найдем в черепе. Ведь поза-то, смотрите, какая. Упал ничком, словно рухнул. Следы удара надо искать на голове сзади.

Мертвеца обыскали, но ничего при нем не нашли. Эксперт полагал, что смерть наступила приблизительно сутки тому назад. Полное заключение он сможет дать после вскрытия в морге.

Подъехал грузовик. Труп обернули рогожей и положили в кузов.

— Езжайте, — обратился к эксперту Карпенко. — Мы еще тут немного поищем… Прихватим с собой понятых.

Походив неторопливо вокруг места происшествия, он ничего не обнаружил и выбрался на дорогу, а затем пошел по направлению к Клушу. Лейтенант и участковый двинулись на Ланы.

Карпенко шагал медленно, раздумывая над сложившейся ситуацией. Убийство, в конце концов, могло быть просто уголовщиной. А он увязнет в этом деле и потеряет дорогое время. Может, переложить все на руки милицейских работников? Нет! До опознания трупа этого делать не следует. А покуда опознают…

Игорь уже поравнялся с первыми домами, когда услышал шум мотопилы. Он свернул к лесорубам…

Через сорок минут вместе с высоким рыжеватым парнем он зашел в сельсовет. Секретарь, познакомившись с его документом, дипломатично вышел и оставил их вдвоем.

— Значит, часа в два — половине третьего этот красивый гражданин в плаще вышел из леса и спрашивал у вас дорогу на Ланы? Так?

— Так точно, — ответил лесоруб.

— А когда-нибудь вообще вы его видели?.. Нет? Может быть, вы еще что-нибудь вспомните? Тут ведь всякая мелочь важна, а она-то и забывается быстро. Ну, может, ноша какая-нибудь еще была при нем?

— Да вроде как нет. Попросил я у него газетку на завертку, а он меня «Казбеком» хотел угостить. Да против нашего самосада папироска слаба. Дал он мне на закрутку кусок газеты, пошутил насчет этого и ушел.

— Газетку? А вы ее всю искурили?

Парень непонимающе улыбнулся.

— Да вроде не всю, — и он втиснул тяжелую пятерню рабочего человека в узкий глубокий карман, потом в другой. — Есть! — лесоруб извлек из заднего кармана клочок газеты.

— Ну что ж, газетка как газетка. Пожалуй, я вас больше задерживать не стану. Вот только оформим протокол нашего разговора и причислим к нему эту газетку. Добро?

Карпенко просунул голову в дверь и позвал:

— Товарищ секретарь, зайдите к нам с кем-нибудь еще.

В комнату вошел секретарь сельсовета с какой-то девушкой. Они неуверенно остановились у дверей.

— Проходите, товарищи, — пригласил их Игорь. — Мне нужна ваша помощь. Вот тут мне подарили кусочек газеты, — Карпенко улыбнулся. — Этот подарок такой драгоценный, что его без свидетелей я принимать не могу. Прошу вас быть понятыми.

Когда все было оформлено и подписано, подполковник распрощался с лесорубом и понятыми, поблагодарил их и вышел из сельсовета.

Так, по сути, ни с чем, если не считать обрывка газеты, который был аккуратно вложен в блокнот, Карпенко вернулся в Стопачи.

Кабинет райуполномоченного теперь превратился в рабочее место Карпенко. Он сел за изучение клочка газеты. Ее подарил лесорубу незнакомый прохожий. Что может рассказать этот обрывок? Игорь снял трубку и позвонил в местную редакцию районной газеты. На звонок отозвался ее ответственный секретарь.

Минут через пятнадцать в кабинет вошел пожилой человек, с белыми, аккуратно подстриженными усами. Сжимая в обеих руках фуражку, он коротко представился:

— Пинчук.

— Садитесь, товарищ Пинчук. Вы уж сюда, поближе к столу.

Скромный облик Пинчука никак не вязался с его громкой должностью: ответственный секретарь. Но Карпенко не знал, что этот худощавый, с узкой грудью человек — старый член Коммунистической партии Западной Украины — ухитрялся издавать революционные листовки, сидя за многорядной колючкой Березы Картузской[3], где он провел шесть лет.

— Вы бы не могли, товарищ Пинчук, определить, ваша ли это газета? — Карпенко протянул старому полиграфисту обрывок величиной с ладонь.

Пинчук достал простые в медной оправе очки, долго прилаживал их к ушам, затем далеко отставил пальцы с зажатым в них куском газеты.

«Дальнозоркий старик», — подумал Карпенко.

Пинчук повертел обрывок и возвратил его Игорю.

— Нет, это не наша. Печать другая. Здесь набирали линотипом, печатали на ротации. А мы еще по-древнему: ручной набор, плоская печать. Все обещают линотип дать, да из рук не пускают. Вот так оно. А газетка это областная. Нашей ли области, не нашей — не скажу. А что областная — точно.

— А какая это страница?

— Это тоже можно разрешить. Вот смотрите: здесь, где петитом набрано, пишут про беспокойства в Малайе. Значит, иностранная информация. А ее ставят обычно на четвертую полоску. Теперь дальше. — И Пинчук перевернул клочок газеты. — А здесь пишут о предстоящих гастролях столичного театра. Только не поймешь, куда он приедет. Такой материал заверстывают на третью страничку…

Они еще с полчаса колдовали над обрывком газеты. Потом Карпенко поблагодарил Пинчука и проводил его до парадного. Вернувшись, Игорь заказал телефонный разговор с Вышгородским отделением РАТАУ. Оттуда он получил справку, что материал под заголовком «Волнения в Малайе» был передан областным газетам в 22 часа 10 минут 12-го июля. Следовательно, искать его нужно в номере за 13 июля. Но областных газет на Украине много.

После разговора с руководителем отделения РАТАУ Карпенко позвонил редактору газеты «Вышгородская правда». В редакции был перерыв, и разговор состоялся только через час. Игорь представился и попросил редактора установить, была ли опубликована в их газете собственная информация о предстоящих гастролях Киевского театра имени Ив. Франко. В трубке слышно было, как шелестели страницы. Затем густой басистый голос с мягким украинским акцентом ответил: «Такая информация опубликована во вчерашнем номере. Речь идет действительно о нашем городе: театр приезжает к нам».

Положив трубку, Карпенко снял с этажерки подшивку областной газеты «Вышгородская правда» и раскрыл номер за 13 июля. На третьей и четвертой страницах был тот же материал, что и на обрывке.

Мысль, которая вызвала интерес у Карпенко к клочку газеты, вела его дальше. Осталось выяснить совсем пустяковую деталь: в котором часу прибывает в Стопачи газета из областного центра. И тогда…

Подполковник позвонил в экспедицию Стопачинской почты. Трубку сняла девушка-почтальон. Игорь пощипывал кисточку над бровью в ожидании, покуда позовут почтовое начальство.

— Вас слушают, — раздался голос в трубке.

— Беспокоит подполковник Карпенко из райотдела КГБ, — Игорь на мгновенье замолк, словно боялся задать важный для него сейчас вопрос. А вдруг не тот ответ… — Скажите, пожалуйста, в котором часу вам доставляют областную газету?

— Если выход ее не задерживается в области, то почти во все районы она прибывает в пять-шесть часов вечера.

— А раньше возможно?

— Нет. Позже бывает, а раньше нет.

— Спасибо. Всего доброго. — Карпенко медленно опустил трубку на высокие никелированные рычаги.

Итак, можно было подвести маленький итог. Незнакомец подарил лесорубу газету в третьем часу дня. Сюда же ее доставляют лишь к шести часам вечера. Следовательно, незнакомец мог купить ее только в Вышгороде, сесть в такси и прибыть в Клуш. Иначе газета сюда попасть не могла. Езды от Вышгорода до Клуша часа три — три с половиной. Газета могла быть приобретена не раньше десяти утра. Значит, около двух часов дня незнакомец прибыл в Клуш.

В дверь постучали.

— Войдите, — пригласил Карпенко.

Посыльный, прибывший от судмедэксперта, принес акт исследования трупа.

В акте после фамилии эксперта и пунктов, в которых было указано основание, по которому производилась экспертиза, время и место ее осуществления, остались пропуски: здесь должны были стоять фамилия, имя и отчество и прочие данные исследуемого. Но пока их никто не знал. В заключении констатировалось, что смерть наступила в результате насильственного удушения сутки назад, то есть вчера около двух-трех часов дня.

Смерти предшествовала потеря сознания от оглушения. Об этом свидетельствовала вмятина на черепе, вызванная ударом тяжелого предмета в затылок. Тут же было сказано, что покойный страдал при жизни правосторонним туберкулезом легких, о чем говорил пневмоторакс, но это не могло ни обусловить, ни ускорить смерть.

Карпенко отложил акт и задумался. «Пневмоторакс». Где он встречал это слово? Ведь встречал и совсем недавно. Он прикрыл глаза и положил лицо на ладони: нужно было зрительной памятью увидеть это слово. Так легче. «Пневмоторакс…» — было написано синими чернилами… Он вспомнил где: в личном деле Коломийчука. Вот оно: листок по учету кадров (пальцы торопливо листают бумаги), карточка медосмотра и это слово. Да, но ведь туберкулезных и с этим, как его… пневмотораксом — сотни людей! В карточке значится, что последнее поддувание плевры было произведено 6-го июля. Схватив эти бумаги, подполковник заспешил к судмедэксперту, который производил вскрытие трупа.

Поздней ночью Карпенко вернулся в гостиницу. Лосько долго отпирал ему дверь, нащупывал выключатель и чертыхался.

— Стась, вчера в полдень в Клуше убит Коломийчук.

— Ты мне, на ночь глядя, сразу такую кучу новостей не сыпь. У меня еще сон в голове бродит. Постепенно давай…

И Карпенко стал рассказывать.

Лосько слушал его и кивал головой. Трудно было понять, согласен он с тем, что ему говорят, или нет. Во всяком случае, он не перебивал и не задавал вопросов. Только заметил:

— Туберкулезных-то один Коломийчук разве? Сотни! Тут у тебя что-то не клеится.

— Клеится, Стась! Здорово клеится! Эксперт установил, что плевру убитого поддували недельку назад. В Стопачах одно-единственное медучреждение. Я пригласил оттуда врача, который этим занимается. Спросил, сколько у него на учете больных с пневмотораксом. Говорит — шесть. Четыре девушки и двое мужчин. Один из мужчин — юноша лет семнадцати, второй, говорит, мужик годов сорока — сорока пяти. А фамилия? — спрашиваю. Коломийчук, дорожный мастер. — Веду этого врача в морг. Ну, по лицу там определить ничего нельзя — муравьи съели. А врач покойника на бочок перевернул, посмотрел и говорит: — Он. Я его неделю назад поддувал. — А не ошиблись? — спрашиваю. Обозлился. — Молодой человек, — говорит, — видите у покойника шрам на боку, ребра нет? Эту операцию делал я. Уж я свой шрам, слава богу, за двадцать лет узнаю на ком хотите. Я оперировал ему легкое три года тому назад. Я каждый месяц щупал этот бок на медосмотрах. На память эти родинки знаю. — Действительно, в личном деле Коломийчука есть карточка медосмотра, а там против шестого числа июля месяца подпись этого врача. Ну, возраст эксперт определил — совпало, правда, ошибся на годок. Рост тоже схож.

Лосько чистил мундштук тонкой проволочкой и, прищурившись, время от времени смотрел в него против света.

— А ведь он нужен был нам живым, — сказал капитан, продолжая выбивать из мундштука никотиновые пыжи.

— А кому-то это было совершенно не нужным, даже противопоказанным, — в тон ответил Карпенко.

Лосько недоуменно вскинул бровь:

— Ты думаешь… — начал он.

— Угу, — кивнул Игорь, перекусывая зубами спичку. — Не только думаю, а вижу: убили и потом — лицом в муравейник. Эти козявки обглодали б его до черепа. Не только следствие — родная бы мама не узнала.

— Убийца прятал «портрет»?

— Да. Если сделал это не «Начальник», то кто-то из его подмастерьев. Коломийчук был уже ему не нужен, а попади он к нам — мог бы и вовсе спутать карты «Начальника».

— Скорее всего, это сделал сам «Начальник». Едва ли он поручил бы кому-нибудь убрать свидетеля: опять останется свидетель.

— Да, ты прав. И думается мне, что «Начальник» засел в Вышгороде.

— Почему так?

— На это последнее свидание к Коломийчуку он приезжал оттуда…

Игорь быстро разделся и улегся в постель. Долго не мог уснуть. Знал, что и Лосько не спит.

Оба лежали в темноте с открытыми глазами и думали, думали, думали.

Лишившись всех, или почти всех своих подручных, «Начальник» должен был оставить мысль о диверсии на перегоне, так как он сам без трех-четырех помощников ничего бы не смог сделать. Если после разоблачения «Глухонемого», провала лесника Яремы, задержания «корреспондента» «Начальник» пожертвовал еще тремя своими агентами, послав их на заранее обреченное дело, то надо думать, что люди эти ему уже не нужны. Он даже, на всякий случай, «ликвидировал» и Коломийчука. Значит, отказавшись от диверсии на участке Клуш — Стопачи, «Начальник» задумал что-то другое. Что же? Совершить террористический акт на стоянке поезда? Но в Стопачах экспресс не останавливается. Правильно! Поэтому «Начальник» перебазировался в Вышгород. Значит Вышгород!

И Карпенко с Лосько утром выехали в Вышгород.