Частное поручение

Глава VIII НЕКРОЛОГ

На следующее утро Уллас, отбросив осторожность, приехал в отдел к Гарту без предупреждения. Уллас решил сам пересмотреть всю агентурную картотеку по Восточной Европе. У входа в приемную Гарта он почти столкнулся с представительным, модно одетым мужчиной с приятным, даже красивым лицом. Вежливо извинившись, тот вышел в коридор. На свою память Уллас никогда не жаловался. Стоило ему только раз увидеть человека, и через много лет он мог бы узнать его в толпе. И вот сейчас он силился вспомнить, когда и где они встречались.

Уже полчаса Гарт что-то говорил ему, но смысл слов не доходил до Улласа. Его мозг напряженно работал. Где он видел этого человека?

Генерал на полуслове перебил Гарта:

— Кто это был у вас передо мной, полковник?

— Да так, знакомый, — замялся Гарт.

— Ну же, ну же, Эл, не задавайте мне лишней работы.

— Что делать, сэр, ведь на мое жалованье трудно жить на две семьи да и о будущем надо подумать. Этот человек — один из заправил местного валютного бизнеса Павел Савур.

— Хорошо, — согласился Уллас. — Меня интересует Савур. Кто он такой?

— Кажется, украинец или поляк немецкого происхождения.

— И это все, что вы о нем можете сказать?

— Да, сэр.

Уллас нервно прошелся по кабинету. Нет, не беспечность Гарта волновала его. Он чувствовал, что с этим человеком у него было что-то связано. Где он его видел? Павел Савур. Павел Савур… По-немецки — Пауль!

— Подшивку «Дас шварце кор» за 1944 год! — крикнул он Гарту. — Что вы смотрите? Подшивку газеты эсэсовцев «Черный корпус» за 1944 год!

Перелистывая пожелтевшие газеты с готическим текстом, Уллас шарил глазами по страницам. Наконец, что-то нашел и, упершись руками о стол, начал читать. Потом выдернул газету из переплета, сложил ее пополам и кивком подозвал Гарта.

— Читайте! — Он поднес к глазам полковника нижнюю часть последней страницы. — Вот здесь. — Уллас щелкнул пальцем по небольшой статье, обведенной черной рамкой.

В некрологе сообщалось, что штандартенфюрер СС Пауль фон Ягвиц 12 июня 1944 года погиб на Восточном фронте. Далее следовало перечисление его заслуг перед райхом и фюрером, Статья была подписана несколькими видными гестаповцами и эсэсовцами; первой стояла подпись Эрнста Кальтенбруннера — начальника главного управления полиции безопасности и СД.

Гарт два раза прочел статью, но ничего не понял. Тогда Уллас разогнул газету. Над некрологом в той же черной рамке был помещен портрет молодого для полковничьего звания эсэсовца с красивым волевым лицом. Уллас прикрыл ладонями фуражку с высокой тульей и черный мундир с регалиями. Павел Савур, казалось, вот-вот улыбнется, глядя на них.

Гарту стало не по себе.

Дом № 57 на Ульрихштрассе ничем не отличался от других когда-то фешенебельных особняков этой тихой улицы. Соседи мало знали владельца дома № 57 господина Отто Вольфингагена, который купил этот особняк сразу же после войны. Вольфингаген был нелюдим. К нему очень редко приходили люди, да и он редко бывал дома. Чем он занимался, на какие средства жил и содержал прислугу, никто не знал. Впрочем, соседи мало им интересовались. В послевоенные годы многие жители Ульрихштрассе жили как улитки: боялись своего прошлого и трепетали перед будущим. Любопытство считалось дурным тоном. Пожалуй, единственным человеком в городе, который мог бы дать точную справку о Вольфингагене и его особняке, был полковник Гарт. Дом № 57 на Ульрихштрассе был явочной квартирой для тех сотрудников Гарта, которых он не мог принимать в своем официальном кабинете.

Поэтому генерал Уллас, сидя в маленьком холле особняка над архивным делом бывшего штандартенфюрера СС Пауля фон Ягвица-Савура, не стеснялся громко делиться своими замечаниями с Гартом. Уллас был в хорошем настроении. За окнами, затянутыми легкими шелковыми шторами, монотонно лил дождь. Вечер был прохладный, но электрический камин поддерживал в холле приятное тепло. Неслышно вошел привратник и вопросительно взглянул на Гарта. Только когда полковник кивнул ему, привратник доложил:

— Этот человек доставлен сюда, экселенц.

Гарт поднялся с дивана и застегнул пиджак.

— Введите его сюда. Доктор Реверс, — он кивнул на Улласа, — будет беседовать с ним.

Привратник исчез. Гарт подошел к большому книжному шкафу и открыл в нем потайную дверь.

— Я удаляюсь, желаю удачи.

Уллас ничего не ответил.

Когда Савур ступил на мягкий ковер гостиной и массивная резная дверь неслышно закрылась за ним, он был абсолютно спокоен и так же элегантен, как и утром. Сухопарый высокий, Уллас в скромном костюме поднялся ему навстречу, приглаживая мягкие седые волосы.

— Я рад вас видеть, господин штандартенфюрер. — Это было заготовлено для начала. — Вы хорошо выглядите, Ягвиц. Даже не верится, что со дня вашей смерти прошло более двенадцати лет.

Бывший полковник СС поправил галстук и вежливо, несколько театрально поклонился:

— Благодарю за комплимент, генерал Уллас. — Ягвиц заметил, как слегка дрогнул подбородок его собеседника.

— У вас неплохая память. Ведь мы виделись с вами только один раз, да и то мельком. К тому же это было очень давно.

— О, генерал, такие встречи не забываются. — В голосе Ягвица прозвучала ирония. — Я даже помню, что тогда, в 1943 году, в уютном швейцарском отеле, где мы случайно оба остановились, вы значились под именем доктора Реверса.

Уллас стер улыбку с лица.

— Я намного старше вас, Ягвиц, и моя память дряхлеет с каждым годом, но, если я не ошибаюсь, вас в Швейцарии называли Петером Крафтом. — Голос генерала стал жестче, а вежливость таила угрозу. — Садитесь, садитесь, пожалуйста. Что за церемонии. Помнится мне, что вы были тогда коммивояжером по распространению электрохолодильников и по совместительству выполняли деликатные поручения вашего безусловно покойного шефа господина Кальтенбруннера. Но дело прошлое и незачем сейчас говорить об этом — мало ли кто бывал по разным причинам в нейтральных странах в те тревожные годы. — Уллас потер кисти красивых рук. — Другое интересует меня. Почему сейчас в нашем секторе под чужим именем скрывается один из видных работников бывшей немецкой разведки — человек, разыгравший комедию своей смерти, чтоб уйти от ответственности? Зачем этот человек, называющий себя Павлом Савуром, проник в отдел разведки наших войск? Я жду ответа на эти вопросы, господин штандартенфюрер! Ягвиц оставался спокойным.

— Я отвечу вам, генерал, на все вопросы. Во-первых, я не скрываюсь под чужим именем: я наполовину украинец. Мать моя, урожденная Савур, называла меня всегда Павлом. Как видите, носить фамилию матери и имя, которое она мне дала, — грех небольшой. Во-вторых, я, действительно, в 1944 году мог оказаться покойником. Тяжело раненый под Бродами, я два месяца провалялся у старого слуги моего деда. Товарищи оставили меня умирающим в доме этого старика — русские наступали. Спустя полгода я с большими трудностями пробрался на Запад. Наше дело было проиграно. Как-то натолкнувшись в старой газете на некролог, посвященный мне, я не стал добиваться опровержения.

— Бывший львовский банкир Богдан Савур — ваш дед со стороны матери?

— Да.

— А кем вам приходится генерал-полковник СС Вильгельм фон Ягвиц?

— Это брат моего отца, воспитывавший меня с 16 лет.

— Дядино воспитание ощутимо. Но, в общем, вы недурно сочиняете, Ягвиц.

— Простите, генерал, но я не настолько глуп, чтобы говорить неправду вам. Большинство фактов вы легко можете проверить.

— Самая убедительная ложь это та, которая умело перемешана с правдой. Оставим пока это. Что вы делали у Гарта?

— Вероятно, вам все уже известно с его слов. Я могу назвать еще ряд фамилий старших и даже высших офицеров вашей армии, которые пользуются моими услугами в частных коммерческих делах. Этого не следует отрицать, ибо…

— А свою роль в преступлениях, совершенных в период войны, вы тоже не собираетесь отрицать? — Уллас становился груб.

— Видите ли, генерал, юристы разных стран по-разному трактуют понятие правонарушения. То, что является преступлением по законам одной страны, в другой — считается нужным делом и наоборот. Насколько мне известно, ваши юристы не являются сторонниками крайних взглядов в этом вопросе.

— Я знаю, что вы когда-то учились на юридическом факультете Берлинского университета. Но расстрелы мирных жителей, организованные массовые грабежи населения и пытки военнопленных по законам любой страны являются преступлениями. А это как раз то, чем вы занимались, господин штандартенфюрер, на Восточном фронте.

— Я не буду с вами спорить, генерал, о юридической квалификации вменяемых мне в вину деяний. Речь вначале должна идти о подсудности. А судить меня могут только русские. Вы-то ко мне не можете предъявить претензий!

— Не все ли равно, кто приговорит вас к повешению — наш или русский трибунал?

Уллас понял, что надо сбавить пар. Он хорошо знал людей и уже уразумел, что Ягвиц не из тех, кого можно запугать. Вместе с тем, генералу все больше и больше нравился этот невозмутимый и умный собеседник. Это был как раз тот человек, которого он искал. Но где узда, которой его можно прибрать к рукам?

— Я не юрист, дорогой Ягвиц, но могу сказать, что русские долго не будут ломать себе голову над тем, по какой статье вас судить. И если они предъявят вам обвинение по всем статьям их Уголовного кодекса, от первой до последней, то не намного ошибутся.

Ягвиц пожал плечами.

— Боюсь, что вы, генерал, не доставите им такого удовольствия.

— Нет, почему же? — возразил Уллас. — Мы именно это и хотим сделать: передать вас русским. Это будет еще одним опровержением коммунистической пропаганды о том, что мы покрываем бывших нацистских преступников, и вызовет весьма нужную для нас сенсацию.

Ягвиц вдруг встал и наклонился над столом к Улласу:

— Не думаю, чтобы сенсация в связи с моим процессом, — негромко произнес он, — была приятна для вас, генерал. А вдруг я на суде вспомню о нашей встрече в Швейцарии. Ведь мы оба сопровождали высокопоставленных представителей воюющих друг с другом стран. И вспомню еще, о чем говорили, или, вернее, пытались договориться за спиною у ваших союзников наши тогдашние патроны?

Уллас неожиданно рассмеялся:

— Если бы тогда в Швейцарии я лучше пригляделся к вам, то уже не потерял бы вас из виду и в 1944 году. К нашей обоюдной выгоде. Но все это исправимо.

От Улласа не укрылось чуть заметное движение густых бровей на невозмутимом лице Ягвица. Похоже, что на сей раз генерал попал в цель. Надо было ковать железо, которое, кажется, начинало нагреваться.

— Хотите кофе с бисквитом?

Когда привратник внес на подносе дымящийся кофейник и коробку с бисквитом, он увидел, что «доктор Реверс» и тот человек, которого привезли в закрытой машине, сидели рядом в креслах, дымя сигарами, и весело смеялись.

— Слушайте, Ягвиц, когда руководство одной громкой акционерной компании, членом правления которой я являюсь, узнало о том, что я намерен провести отпуск в этих местах, мне дали небольшое поручение частного характера. Вы смогли бы помочь мне. Мы с вами не только коллеги, дорогой Ягвиц. Мы — это главное — люди делового мира. Поэтому я буду говорить откровенно. Правление моей компании очень заинтересовано в этом деле. Ваш гонорар может быть определен любой пятизначной цифрой. Но кроме денег, есть перспектива. Вы меня понимаете?

Ягвиц понял все еще в самом начале: Уллас нуждался в нем. Предыдущий разговор был разведкой. Он нужен Улласу. Это закономерно. Рано или поздно так должно было случиться. Но стоило ли начинать все сначала?

— Я не совсем понял вас, генерал.

— Я еще раз подчеркиваю, что говорю с вами, как частное лицо, как представитель частного предприятия.

— Я это сразу же понял, господин Уллас, как только люди полковника Гарта стащили меня с постели и втолкнули в закрытый автомобиль.

— Ну, Ягвиц, вы немного утрируете. Вам же дали возможность одеться. А Гарт просто невежа. Я просил его пригласить вас ко мне, а он… — Уллас махнул рукой. — Но это мелочь!

— Да, господин Уллас. Но, к сожалению, я ничем не смогу помочь вам.

— Почему же?! Вы еще не знаете, чего мы от вас хотим?

— Я знаю, что деловые люди не бросают деньги на ветер. А сто тысяч, простите, 99999 — поскольку речь идет о любом пятизначном числе — деньги немалые. Такой гонорар обычно платят смертникам или тем, кого собираются послать в Россию, что, впрочем, одно и то же.

Уллас всплеснул руками.

— Почему вы решили, что речь идет о России?

— А для чего другого вам понадобился бывший разведчик, считавшийся знатоком стран Восточной Европы? Думаю, не для путча в Лаосе или Гватемале. Кроме того, если не ошибаюсь, вы сами когда-то руководили русским отделом вашего ведомства. Вывод напрашивается сам.

— Предположим, что так. Но учтите, второй такой случай уже не представится. Это не только деньги. Мы поможем вам достичь того, к чему вы тщетно стремились всю жизнь. Германия еще встанет на ноги.

Ягвиц тоже поднялся. Прекрасно сшитый серый костюм, ловко сидевший на статной фигуре, сейчас подчеркивал его военную выправку.

— Нет, господин генерал. Я давно похоронил свое честолюбие. Не пытайтесь играть и на моем чувстве ненависти к коммунистам. Было время, когда я хотел мстить. Но в лучшем случае я успел лишь наследить, то есть, простите, нагадить. Коммунисты лишили меня дедовского состояния, отняли родину у моей матери и разбили мои надежды, но я не хочу, чтобы они повесили меня.

— Что за пессимизм, Ягвиц! Ведь возвращаются же оттуда наши люди, и люди менее опытные, чем вы.

— И я возвращался благополучно оттуда, но никогда не был заранее уверен, что это мне удастся.

— Вы отказываетесь?

— Да, господин генерал.

— Боюсь, что вы пожалеете об этом.

Наступила пауза. Уллас подошел к торшеру и щелчком отбросил маленькую плюшевую обезьянку, подвешенную на резиновом шарике к абажуру. Мартышка раскачивалась и вращалась вокруг своей оси, показывая то короткий хвостик, то мордочку с белыми белками глаз и вывернутыми красными губами, напоминая лицо негритенка.

Глядя, как Дергается на резинке эта изящная игрушка, Уллас, обращаясь к ней, произнес:

— Капитан сорок первой бригады морской пехоты Халдор Фриз арестован по обвинению в растрате казенных денег. На допросе он рассказал, что взял 20 тысяч долларов, — Уллас через плечо посмотрел на Ягвица, — не марок, а долларов, с тем, чтобы пустить их в оборот на черной бирже во время выгодной котировки. Парень решил заработать. Но его подвел один из дельцов местного валютного бизнеса: он не успел возвратить капитану деньги до того, как нагрянула ревизия. Сумма, как видите, крупная. В соответствии с ней нависла угроза над остроумным капитаном, а заодно и его соучастником. Дело могут квалифицировать, как подрыв финансов оккупационных войск. Здесь пострадает не только доброе имя честного коммерсанта, — Уллас улыбнулся. — В лучшем случае соучастнику капитана не избежать конфискации. Кстати, в этом направлении наши чиновники уже работают.

Густые брови Ягвица шевельнулись. Уллас выжидающе молчал. Остановилась раскачивавшаяся мартышка.

— Хотите ударить меня, как говорят русские, рублем? — спокойно спросил Ягвиц.

— Нет. Задушим нашим вездеходом-долларом, — улыбаясь, ответил генерал.

— Что ж, средство радикальное. Придется мне перебираться в страны стерлинговой зоны, — Ягвиц наклонил голову и, подняв брови, посмотрел на Улласа исподлобья.

— А может быть, мы все-таки договоримся на том, что вы съездите в ту зону, где ходит рубль, — генерал примирительно протянул Ягвицу руку.

— Возможно, я еще подумаю над вашим предложением, генерал, — суховато произнес Ягвиц. — Не пойму, правда, за что столько внимания моей персоне.

— Вы хотите получить комплимент? Хорошо, я буду щедр. Да, у нас есть кого послать в Россию, Ягвиц. Есть много — десять, пятьдесят, сто человек! Но сто фунтов мелких камней весят столько же, сколько один стофунтовый камень. И мы хотим бросить туда один стофунтовый камень — вас.

— Я рискую очень многим, если соглашусь на ваше предложение, генерал. Поэтому вы должны принять любые мои условия.

— Называйте их.

— Все, что вы обещали прежде, в мои условия не входит. Это, так сказать, ваша плата за мои труды. А условия таковы. Сейчас вакантна должность начальника третьего отдела у генерала Мурри.

— Я помогу вам занять этот пост после вашего возвращения, Ягвиц. Обещаю, — глядя прямо в глаза собеседнику, произнес Уллас.

— Нет, генерал. Если я и поеду куда-либо, то только после моего назначения на эту должность.

— Вы боитесь, что я вас подведу?

— Нет. Я просто учитываю, что о судьбе крупного чиновника из официального ведомства больше будут беспокоиться, нежели о каком-то бывшем эсэсовце.

— А вы понимаете, что будет…

— …Если я провалюсь? — усмехнулся Ягвиц. — Думаю, что вы не пожелаете моего провала во всех случаях.

— Страхуете себя?

— Просто хочу запастись некоторыми гарантиями.

Уллас пристально посмотрел на Ягвица и медленно произнес:

— Хорошо, Ягвиц. Я согласен. Я знаю, что надеваю бархатную попону не на осла. Простите за сравнение.