Часы деревянные с боем

1. ВОЗВРАЩЕНИЕ «ИИСУСА»

Дядя Петя, материн брат, приехал к нам неожиданно, ранней весной сорокового года. Пять лет его дома не было. Рассказывают, что в детстве дядя Петя все читал книжку «Граф Монте-Кристо», дрался с соседскими мальчишками, часто приходил с разбитым носом. У бабушки Марии Сергеевны на кухне в углу на полочке есть икона, на которой Иисус Христос нарисован. Эта икона — как точный дяди-Петин портрет. Здорово он на Иисуса теперь похож. А раньше за иконой бабушка деньги прятала. Однажды утром встала, а Христос вниз головой стоит. Кинулась проверить — денег нет. И дядя Петя как раз в тот день из дома исчез. В свои пятнадцать лет он был не по годам высокий и крепкий. Теперь он говорит, что его позвал ветер странствий.

Дядя Петя долго странствовал: был в Одессе и во Владивостоке, работал грузчиком, матросом, а однажды даже подменял одного человека, который кормил в зверинце хищников. На груди у дяди выколот крокодил, который сам себя за хвост кусает. А фигура у дяди такая, что, по его словам, скульптор с него статую делал и платил деньги за то, что дядя позировал.

В первый же день после приезда дядя Петя повел себя по-геройски: вступил в схватку с Дюбой. Двадцатилетний этот парень, как и его отец, нигде не работает. Дюбин папаша, говорят, до революции был коннозаводчиком и домовладельцем. Потом у него все отобрали, и побывал он в заключении. Когда вернулся, то занялся рыбалкой, перевозом через речку, а еще на толкучке часто бывает, ходят слухи, что сбывает там краденые вещи. Не зря, наверно, в хибарку на берегу, где живут Дюба с отцом, частенько являются подозрительные личности. Бывает, что пьяный Дюбин отец обходит свои бывшие дома, показывает жильцам кулак и ругается:

— Сволочи! Нравится в чужом доме жить? Я б вас…

И смотрит, словно не глазами, а двумя дырками. Даже жутко становится.

Дюба весь в отца, взгляд у него такой же. Его не только мальчишки, но и взрослые побаиваются.

В тот весенний день Дюба собирал возле речки пятаки за переход. Наша Ямская улица спускается под гору к речке Ушайке, и весной со всей Ямской в речку сваливают вывезенный из дворов снег, сколотый помоечный лед. Вода в Ушайке прет поверх льда, только кое-где торчат горбы навозных куч.

Дюба на эти горбы положил доски: хочешь перейти — плати пятак, а нет — топай в обход, за пять кварталов, до Аптекарского моста.

Ребятня собралась на берегу и наблюдала за Дюбиной «работой». К переходу подошла толстая тетка в черном платке, повязанном у самых глаз. Богомольная, видать. Ногой доску пробует и все повторяет:

— Восподи, страх-то какой!

Потом тетка вдруг осмелела и быстро побежала по доскам. Дюба стоял на противоположном берегу речки, а дорогу тетке преградил его помощник, мальчишка Юрка по прозвищу Садыс:

— Пятак давай!

Тетка хотела его оттолкнуть, но он так раскачал доску, что она чуть в воду не свалилась, кое-как, на четвереньках, назад спятилась и в воду плюнула:

— Восподи! Пятак им еще давать! За свой пятак и утопнешь!

— Не дрейфь, тетка! — крикнул Садыс. — В случае чего свечку поставим!

После тетки на берегу появился здоровенный крестьянин. По его решительному виду было понятно, что платить он не собирается и обратно поворачивать — тоже. Одним махом он вскочил на первую доску и в три прыжка оказался на той навозной куче, где стоял Садыс, оттолкнул его и побежал дальше,

— Пятак уходит! — засигналил Садыс старшому.

А тот и сам уже все понял, не спеша погасил окурок о подошву хромового сапожка и стянул на своем берегу крайнюю доску. Почти добежавший до противоположного берега дядька стал перед потоком, в котором крутилась прошлогодняя солома, перепрыгнуть там впору чемпиону. Крестьянин тряс бородой, обещал всем посворачивать шеи, повернул обратно, а Садыс тем временем убрал доски на своем берегу. Бородач оказался отрезанным с обеих сторон. Пометался он и, делать нечего, кинул Дюбе пятак.

А потом к переправе с той стороны подошел мой дядя. Он ходил в милицию прописываться и решил укоротить обратный путь. Со своих Дюба брать не должен, да ведь дядю Петю на нашей улице давно все забыли.

— Гони, мужик, пятака! — крикнул Дюба.

— Я тебе не мужик, а Петя-Козырь, — ответил дядя, кинулся к доске и вцепился в край. Дюба схватился за другой конец. Перебирая по доске руками, дядя добрался до противника, они схватились по пояс в ледяной воде. Течение сносило их к промоине, а они молотили друг друга и ничего не замечали. И вот дяде Пете удалось ухватить его за ворот и несколько раз окунуть с головой. Внезапно дядя, дико взвизгнув, выпустил Дюбу и, где вплавь, где вприпрыжку, направился к берегу. Палец у дяди сильно кровоточил. Зато Дюба еле вылез, кашлял и воду выплевывал. И впервые он нам показался совсем не грозным, и даже жалким.

Дядя ему сказал:

— Сгинь, хромовый пижон! Чтобы я тебя больше тут не видел с пятаками и досками!

И Дюба послушался: велел Садысу собрать доски, поплелся к дому. Правда, у дома он не вытерпел и крикнул:

— Попомнишь!

— Иди, иди, кулацкая отрыжка! — крикнул на прощанье дядя. — Если меня еще встретишь — сразу в переулок сворачивай!

Верка Прасковьева, которая живет в нашем же доме, дала тогда дяде свою косынку, чтобы он палец обернул, и, покраснев, сказала:

— Идемте, Петечка, к Софрону, он студент медицинский, у нас живет, он вас полечит.

Я удивился: чего она дяде свою косынку дала? Ей же за это попасть от матери может! И Петечкой назвала! Всего на три года старше меня, шестнадцатый год ей, а воображает!

Пришли к Прасковьевым в полуподвал, они под нами живут. Одна стена нашего дома в гору вкопана, если я из своей квартиры на улицу гляну, то вижу, что, действительно, на втором этаже живу, а в соседний двор погляжу, так окно у самой земли. У Прасковьевых со стороны горы окон вовсе нет.

Верка кликнула Софрона, он появился из своей боковой комнатушки. Велел дяде обтереться насухо полотенцем, потом взял его руку, зажал какое-то место, и кровь сразу перестала идти. Дядя морщился, но Софрон быстро залил ему палец йодом и перевязал. Поинтересовался, кто дядю укусил. Верка рассказала.

— Слюна и, возможно, гнилые зубы, — сказал Софрон. — В больницу немедленно…

Дядя Петя ни в какую больницу и не подумал идти. Дома мать сразу же ругаться начала:

— На чужом хребте сидишь да еще перед соседями позоришь, драку устроил!

Дядя сказал, что он не дрался, а защищал свое мужское достоинство. И не виноват он, что у него теперь денежный кризис, раньше он деньги нищим в форточку пачками кидал. Мать махнула рукой, а вечером состоялся семейный совет, на котором было решено устроить дядю Петю в часовую мастерскую.

Дядя Петя надел самый новый из старых отцовских костюмов, и мы отправились в мастерскую «Точмех», что означает — точные механизмы. Дядя теперь там будет учеником. Так решил отец, а он в мастерской главнее всех, он — приемщик. Обычно часы принимает самый опытный мастер, или, как в мастерской говорят, мастер первой руки. В одну минуту надо при заказчике точно узнать, что там внутри у часов испортилось, и цену назвать.

До отца был приемщик, так он на всякий случай брал со всех по самой высокой таксе. Наговорит: чистка нужна, брегет загнуть, колонштейн поправить — и сдерет с заказчика, как с белки. А отец всегда точно определяет; может, кому-то из мастеров это и не нравилось, мол, заказчикам-то все равно не узнать, надули их или нет.

Мастерская расположена в длинном приземистом строении из камня. Одно окно смотрит на проспект, остальные — во двор. Пять мастеров склонились над верстаками, они сидят целыми днями, поэтому кладут на стулья подушечки. Отец сидит без подушечки — врачи велели. От многолетней сидячей работы появилась у него болезнь, называемая геморроем, и ему лучше сидеть на жестком.

На стенах мастерской, как маленькие зверьки, из стороны в сторону мечутся маятники. Одни часы стрекочут часто, как кузнечики, другие постукивают тихо и размеренно, как капель. Вот сейчас дядя удивится: в мастерской каких только чудес нет! У мастера-крупниста Лени Зубаркина в ремонте такие большие напольные часы, что я в их футляр вхожу, а Леня за мной дверку закрывает. На верстаке у мастера Бынина можно увидеть часики, циферблат которых похож на маленькую голубую капельку, это часы-брошка. Часы-музыканты играют «Камаринскую», «Степь да степь кругом» и другие песни. Немецкий будильник — в виде старичка в шляпе: через каждый час старичок покачивает головой и насвистывает. В часах-фонтане звонок заменяют струйки: сколько времени — столько струек. А когда Леня Зубаркин ипподромные часы чинил, то в них колокол звонил так, что на другом конце улицы было слышно.

Мы входим в мастерскую. Леня Зубаркин топит чурочками круглую печку-буржуйку, он тут самый молодой, вот и приходится быть истопником. Я смотрю на его уши: зажили. Он в самый лютый мороз бегает без шапки, и уши у него не редко шелушатся.

Горбатенький Бынин влез на стул и вытачивает что-то на станочке. Одной рукой крутит колесо привода, в другой держит штихель, резец, сделанный из надфиля. На обтачиваемую деталь Бынин смотрит через лупу, иначе ее не увидишь. Токарные станочки маленькие, мастера иногда их берут домой, нести легко: положил в карман и все. Иной такой станочек приводится в движение смычком, и кажется, что мастер играет на скрипке.

— Осенку точишь? — спрашивает отец Бынина.

— Угу! — не оборачиваясь, отвечает тот.

Леня заталкивает в печку последнюю чурочку, моет руки.

— Николай Николаевич! Штаневичу опять два обратника принесли, его еще нет, так я принял, — сообщает мастер Исай Богохвалов.

— Вот, Петро, — говорит дяде Пете отец, — учись сразу работать без обратников.

Обратник — это когда клиент отремонтированные часы обратно несет — встали. Переделывать надо бесплатно, доверие к мастерской теряется. У моего отца обратников не бывает. Он делает надолго. Однажды отец учудил: выписал клиенту гарантию на сто лет. Уже лет двадцать, говорят, прошло — часы идут. Мастера спрашивают, что, мол, Николай Николаевич, делать будешь, если часы пройдут, скажем, лет пятьдесят и встанут? А он отвечает: через пятьдесят лет или он, или клиент, кто-нибудь из них обязательно умрет.

Отец дает дяде Пете в чистку большие карманные часы, показывает, как пользоваться отвертками, корнцангами. Подбадривает: мол, в часах всего пять колес. Начинающим всегда так говорят, чтобы не пугались. Колес и правда пять, но, кто не пробовал, пусть попытается их в гнезда вставить и концы не сломать. Концы-то тоньше человеческого волоса! А кроме колес в часах еще много шестеренок и всякой всячины.

Я сажусь рядом с дядей и прошу себе какую-нибудь работу. Карманные часы меня отец давно чистить научил, а про будильники и ходики и говорить нечего. Дядя Петя недовольно морщится, разбирая часы «Павел Буре». Я знаю, что он обязательно колесо или винт потеряет. Мне почему-то даже хочется этого.

К приемному окошечку уже подходят клиенты. Сегодня выходной, но только не у часовщиков, у них по выходным самая работа. Слово «клиент» я услышал, когда еще под стол пешком ходил, мне казалось, что клиент — это тот, кого приклеивают. Мастерам хорошо, когда клиентов много: заработки увеличиваются. А чтобы клиентов много было, нужно быстро и вежливо обслуживать, давать часам точный ход.

В мастерской на валу вращается круглая щетка, ею чистят корпуса часов, затем шлифуют на кожаном круге изобретенной отцом пастой. Циферблат моют теплой мыльной водой и нашатырным спиртом, ваткой, а потом уж пальцами не берут, прихватывают папиросной бумагой. Стекло протирают фланелькой, а затем замшей до блеска. На часах ставят точное время, подают их клиенту, тоже прихватив папиросной бумагой. Если человек раньше не чувствовал, что часы — прибор, требующий бережного отношения, то теперь почувствует. Он свои часы узнать не может. После этого он только в эту мастерскую идет да еще другим про нее расскажет.

Дядя Петя кряхтит, сопит, нервничает. Трудно с непривычки. У нас и мать часы умеет чистить, а дядя даже разобрать механизм не может. А тут еще по мастерской перезвон пошел. Одно дело, когда один будильник зазвенел, здесь же сотни часов: с боем, настенных, напольных, настольных — любых. Некоторые не только часы, но и четверти часа отбивают, будильники на разные голоса заливаются, музыкальные часы наигрывать начали, прямо — оркестр. Мастера и внимания не обращают: привыкли. Только Леня Зубаркин голову склонил, прислушивается:

— Английским надо бы молоточек подрегулировать, мелодии настоящей нет.

— Стрелочку вам? Сейчас будет! — говорит отец клиенту. — Бынин! Сделайте гражданину стрелку!

Бынин поворачивается на вертящемся табурете, берет часы, моментально высвобождает механизм из корпуса, ставит на нитбанк, ударяет сверху пуансоном, вновь заключив механизм в корпус, прокручивает стрелки, убеждается, что они ни за стекло, ни за циферблат, ни друг за друга не задевают, и передает часы отцу, тот — клиенту. Ремонт произведен при заказчике, квитанцию не выписывают, отец смахивает рублевку в ящик. Я знаю: к полудню там наберется столько, что хватит всем на обед. Этот ящик так и называют — обеденный.

Дядя Петя чистит щеточкой платы механизма, морщится от запаха авиационного бензина. Это что! Когда бензина не было, эфиром чистили, от него спать хочется.

— Хватит, наверно? — с надеждой спрашивает дядя Петя. Бынин берет у него из рук платы, проводит по ним уголком белоснежного носового платка, уголок темнеет:

— Не телегу чистите, молодой человек!

Дядя Петя пристально, словно удав, смотрит на Бынина, но все же вновь берет щетку и с остервенением трет ею плату. Я вижу, он с трудом удерживается от того, чтобы не трахнуть механизм об пол. У меня тоже такое бывало, но я отца боюсь. А дядя почему боится? Он ведь человек необычайной храбрости.

Вычищенные детали кладут на стекло и покрывают колпаком, чтобы пыль не садилась. Ходу часов может помешать и невидимая глазу пылинка.

Вновь затрезвонили, заиграли часы. Отец вешает на дверь табличку: «Закрыто на обед». Леня Зубаркин с огромной хозяйственной сумкой отправляется в гастроном.

— Одна нога здесь, другая — там! — кричит вслед отец.

А Леня впрямь скороход: не успели мы руки помыть, он уже стучится, ставит сумку к ногам отца:

— Вот, Николай Николаевич!

Отец вынимает из сумки кольца колбасы, сыр и несколько бутылок пива. Для меня припасен лимонад. Дядя Петя, я вижу, повеселел. Он вытягивает из кожаного футляра сверкающий финский ножик и режет колбасу — быстро, красиво, ровными тонкими кружочками, наискосок. Бутылки распечатывает одним ловким хлопком. Да, тут он мастер первой руки!

— А стаканы где у вас, люмпены?

Сразу видно — не часовщик, мастера всегда пьют пиво из колпаков, которыми детали от пыли укрывают. Отец вручает каждому по колпаку и говорит:

— Ну, вот, ребята, я вас всех околпачил!

Колпаки звенят протяжно, торжественно, стакан сроду так не зазвенит. Отец придвигает колбасу поближе к Зубаркину и говорит:

— Леонардо, навинчивай!

Шутник отец: ведь это ученый был такой — Леонардо да Винчи. Отец говорит, чтобы было похоже и смешно. Словами он играет при каждом удобном случае. Однажды гости собрались, мать в комнату вошла, отец вскочил и объявил:

— Матрона лен дре, р-роман те ля пасе!

Можно подумать, что какую-то заграничную герцогиню объявил, а если с украинского перевести эти слова, то получится, что Матрена лен дерет, а Роман теленка пасет. Мать тогда сильно рассердилась, она все на родителей обижается, что ее так назвали. А бабушка Мария Сергеевна объясняет, что никто не знал, что моя мать городской станет, а у них в казачьей станице имя Матрена было самое модное. Мать даже хотела переименоваться, но оказалось — хлопотно, так она Матреной и осталась, но всем говорит, что Мария Ивановна.

Отец чокается пивом с дядей Петей:

— За твою карьеру, Петрум-перетрум! С сегодняшнего дня ты встаешь на причал. Сороковой год — дата круглая, легко будет считать…

Зубаркин зашторил окно и чем-то побрякивает в темноте. Я знаю: сейчас он будет показывать кино. Он давно уже отремонтировал киноаппарат, но все не выдает заказ, говорит, что не готово, а мастера чуть не каждый день кино смотрят. Лента у Зубаркина всего одна: третья часть картины «Гаврош», я смотрел уже раз пять.

Вот Зубаркин навел на белое полотно резкость, но изображение вышло вверх ногами, перевернул пленку — картина пошла наоборот: то, что должно быть в конце, идет вначале.

— Сапожник! — кричат мастера. — На мыло!

— Я вам что, киномеханик? — оправдывается Леня. Но вот картина пошла правильно. Все притихли.

Вспыхивает свет. Отец допивает пиво. Я спрашиваю:

— Папа, это правда было или выдумано?

— Что? — спрашивает он. — Выдумано? Нет, Коля, не выдумано. Я в твои годы вроде того Гавроша в рваном ходил. А тебе пора домой, поди, почитай учебники…

Дались ему учебники! Перешел я в пятый класс, говорят, что там заниматься будет труднее. Сейчас лето, до начала занятий далеко, успею еще начитаться. Отцу самому учиться не пришлось, так он мечтает, что я получу образование, не хочет, чтобы я тоже часовщиком был. Они с матерью все спорят, кем я буду, пытаются выяснить, какие у меня наклонности. Приглашали знакомого художника Пинегина, а он листок мне дал и говорит:

— Нарисуй самолет!

Я нарисовал, он посмотрел, сказал, что это вид сбоку, и предложил нарисовать самолет в фас, то есть вид спереди, Я художнику ответил:

— Никогда самолетов спереди не видел, они всегда боком летают.

Засмеялся Пинегин и перестал приставать. Ну, я-то понял, что мой самолет ему не понравился, потому что мать с отцом огорчились. А чего огорчаться и чего допытываться — кем я быть собираюсь? Мне пока и так хорошо — никем. Ну, а чтобы не привязывались больше, я сказал, что, наверное, буду полярником.