Часы деревянные с боем

4. ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ ПОДЛЫМ

Скоро в школу. Начну учиться, тогда отец не разрешит мне приходить в мастерскую, чтобы ничто меня от учебы не отвлекало. Ну, а пока ежедневно хожу с отцом и дядей на работу. Раньше с нами вместе ходил Штаневич, наши окна выходят в его сад. Он иногда даже в окно нам утром стучал, дескать, как вы — готовы? А теперь выжидает, когда мы уйдем, или уходит раньше нас, только бы не идти вместе.

Сегодня Штаневич не рассчитал и столкнулся с нами на улице, как говорят, носом к носу. Смутился, бормочет что-то, кашляет.

— Идемте вместе, — усмехнулся отец, — чего уж там, в мастерской-то вместе сидим.

У входа в мастерскую Штаневич замешкался, видно, неудобно ему входить вместе с нами. Мастера демонстративно отворачиваются от Андрона.

— И если я написал на вас заявление, то потому, что у меня создалось впечатление, — заглядывает в лицо отцу Штаневич.

— У меня тоже создалось впечатление, — отвечает отец, — забудем об этом!

Легко сказать — забудем! Я так не смогу забыть. Мы в тот вечер сидели дома, отец, как обычно, за своим домашним верстаком с лупой в глазу согнулся, я и мать читали, а дяди Пети дома не было, он приходит поздно ночью, а где бывает — никому не говорит. И вот внизу позвонили, я побежал узнать, кто пришел. Слышу голос Садыса:

— Открой, вам телеграмма!

Я сдуру и открыл. Смотрю — входит незнакомый дядька, а за ним два жильца из соседней усадьбы. Я и спросить не успел, чего им надо, они быстро мимо меня — и в комнату.

Незнакомый человек показал отцу удостоверение и давай все на верстаке рассматривать и в тетрадь записывать, а жильцам, пришедшим из соседней усадьбы, сказал, чтобы были свидетелями. Я удивился: разве мой отец жулик какой, что они на него протокол составляют? Вот уже полгода отец, вечерами мастерит особенные ручные часы, которые будут каждую четверть часа «Интернационал» играть, но что ж тут такого? Разве он виноват, что может даже такую штуку сделать? Отец так, этому дядьке и объяснил. А тот не поверил и продолжает свое:

— Все-вы так говорите! На вас поступило заявление от честного мастера-труженика Андрона Ивановича Штаневича, и я вижу, что он прав. Вы берете заказы на дом. Все механизмы я актирую и забираю, придется вам вечерний патент оплачивать…

У отца руки затряслись, а мать начала с дядькой ругаться. У меня от обиды слезы выступили. Хотелось объяснить, какой хороший человек мой отец. Но, как назло, все слова вдруг вылетели из головы, я смог сказать только:

— Вы моего папку не знаете… вот… а говорите…

Я, чувствую, покраснел, вроде сам был в чем-то виноват, хотя оправдываться было не в чем. А дядька этот даже не посмотрел в мою сторону.

Через несколько дней отец ходил на какую-то комиссию, ему там дали бумагу, по которой он должен был ни за что заплатить много денег, а механизмы, из которых он. мастерил свою диковину, конфисковали. Потом мать взяла у председателя артели товарища Елькина справку, а у работников часовой мастерской коллективное заявление и пошла в горсовет. Не знаю, что она говорила в горсовете, но отцу вернули все механизмы, разрешили делать часы с «Интернационалом» и денег с него не взяли.

Да и как иначе? Отец всю свою жизнь своему делу отдал. Посмотрите на него хоть утром, хоть вечером, у него всегда под правым глазом краснеет полукруглая складка. Отец говорит, что такая складка под глазом бывает только у английских лордов — от монокля, и у старых часовщиков — от лупы.

У меня пока под правым глазом складки нет, но лупу я тоже держать умею. Те, кто к ней не привык, стараются удержать ее, щурясь и напрягая мышцы, а этого делать не следует: вставляя лупу, чуть-чуть натяните кожу под глазом и бровью и сразу расслабьте, и лупа будет держаться. Отец же ее держит уже около тридцати лет.

У нас есть фотокарточка: отец в большом картузе стоит у той мастерской, где и теперь работает, только вывеска на ней другая: «Точное время г-на Бавыкина». Хозяин — рядом, одет хорошо и не злой с виду.

Родился мой отец в Саратове. Его отец участвовал в рабочем кружке, от ареста уехал с семьей в Сибирь, по дороге жена у него умерла, а сам он доехал до Томска, да тоже простудился и помер прямо на постоялом дворе. И вот моего отца, которому тогда было всего десять лет, в лютый мороз с постоялого на улицу вышибли. Куда было идти? Бродил-бродил он по незнакомому городу и на одной из улиц увидел разбитую витрину, залез внутрь — между стеклами все-таки не так дует. Утром его из витрины вытащил дядька и давай за ворот трясти:

— Ты вор? Полицию позвать?

Дядька оказался часовщиком Бавыкиным. Перед этим кто-то стекло кокнул, а нового вставить не успели. Из-за этого стекла судьба отцова повернулась.

Бавыкин дал ему подписать контракт: десять лет мальчик должен работать бесплатно, а когда ему двадцать исполнится и придет время жениться, он будет обучен часовому мастерству и полностью обеспечен инструментом.

У моего отца сейчас все нижние зубы золотые. Недавно вставил, а то все без зубов ходил. Хозяин обучал по-особому. Часы любят чистоту. Чтоб к ней привыкнуть, ученик мыл полы в мастерской и хозяйских комнатах. Чтоб привыкнуть к точности и осторожности, ученик нянчил хозяйского младенца, тоже — хрупкий механизм.

Раз Бавыкин с женой в театр ушел, ученик качал младенца и заснул на полу. Снился ему оркестр, барабанщики и певица, которая тонким голосом пела. А это Бавыкин из театра вернулся, в дверь стучал, а младенец криком заходился. Хозяин дверь высадил и ученику сапогом — в зубы! После шутил: мяса меньше есть будешь, дешевле прожить.

Не учили отца, сам до всего дошел. Однажды Бавыкин утерял вилочку от швейцарских часов. Это бывает, хотя у каждого верстака бортик сделан, и с него на колени мастеру белая тряпица свисает, чтобы деталь, выскочившая из пинцета, зацепиться могла. Если все же деталь на пол скатилась, мастер должен уметь ее найти. Магнитом пользоваться нельзя — часы намагнитятся, к тому же, магнит только сталь берет, а если деталь латунная? Ищут так: специальной щеточкой обметают одежду, стул, затем сметают пыль со всего пола в белую бумажку. Пол фанерой застелен, швы мастикой промазаны, но найти деталь, которая в десять раз меньше игольного ушка, не просто.

Бавыкин искал вилочку три дня, никому в мастерскую заходить не разрешал, работа остановилась. Хозяйка часов была женой важного чиновника. Тогда отец и вызвался выточить новую вилочку. Его подняли на смех, а он три дня работал и сделал. Заказчице выдали часы «в хорошем ходу», ей и не снилось, сколько с ее часами возни было. А утерянную вилочку Бавыкин через неделю нашел возле гардероба у себя дома, сверкнула вдруг в луче солнца. Понятно, что он ее туда на одежде занес.

С тех пор отцу поручали самые сложные работы. Так и шло. А в гражданскую войну Бавыкин с колчаковцами смылся и весь инструмент увез. Мастера разбрелись кто куда, а отец все в той мастерской сидел, сделал вручную корнцанги, отвертки, помаленьку заказы брать стал. Пришел финагент:

— Кто такой? На каком основании?!

Отец сказал: мол, на основании того, что кушать хочется, а хозяин смылся. Финагент говорит:

— Раз такое дело, организуем народную артель, набирайте мастеров.

Тогда и повесили новую вывеску, которая теперь висит.

Мастера все эту историю знают, потому особенно злы на Штаневича. Богохвалов говорит:

— И чего ты, Андрон, человеку душу мотаешь? Николай Николаевич у нас партийный и вообще…

— Проверять всех надо, понял-нет? — оправдывается Штаневич. — А в партию я бы тоже вступил, если захотел бы.

Исай смотрит на него пристально:

— А кто бы тебя принял, эсера бывшего? Думаешь, не слыхали?

— То были заблуждения молодости, понял-нет?

— Ау Колчака служил — тоже заблудился? Николай Николаевич был красноармейцем.

— Он в гражданскую молодой был, а то бы и его мобилизовали. А от Колчака я потом сбежал, документы есть, понял?

— А почему же в Красную Армию потом не пошел?

Штаневич ерзает на стуле:

— По здоровью… сердце у меня, понял? Гипертония…

— Странное у тебя сердце! — качает головой Исай, — белым служить не болело, а Советской власти — сразу больным сделалось.

Штаневич разбирает часы и ворчит себе под нос:

— Все хороши! Если он такой принципиальный, понял, зачем семейственность разводит, родственников на теплые места устраивает?

Тонкие шнурочки дяди-Петиных бровей сходятся у переносицы:

— Ты на кого намекаешь, сосиска, сукном обтянутая? Да я из твоей головы глобус сделаю!

Штаневич теряется под взглядом пронзительных дядиных глаз:

— Не понял, понял, — в каком это смысле глобус?

— А в таком! Вертеться вокруг оси будет, как глобус! Теперь понял?

— Брось, Петро, лучше делом займись, — примирительно говорит отец.

Откуда такие люди, как Штаневич, берутся?

Я много слыхал от мастеров про этого человека. Он вообще-то к часовому делу неспособный. Сначала работал в скупочном магазине приемщиком, приходилось и часы принимать, там он с ними немного познакомился. Но в основном он в скупке интересовался золотом. Какую бы золотую вещь ни приносили, он обязательно тер ее об суконку, как будто для того, чтобы узнать, золото это или нет. На суконке оставался чуть заметный золотой след. Суконки Штаневич складывал в ящик, а в конце недели сжигал в тигле, и на дне его оставалась маленькая золотая крупинка. Сколько таких крупинок накопил Андрон в скупочном магазине — трудно сказать, но с должности приемщика его турнули.

Во время нэпа Андрон открыл собственную мастерскую, на вывеске была его фамилия. Наберет Штаневич заказов и несет молодым мастерам, которые заработать хотят, сам с клиента возьмет десятку, а мастеру заплатит пятерку. А клиентам откуда знать, что Андрон и не мастер совсем? Они ему заказ сдали, у него же получили. Часы идут хорошо, значит и Андрон мастер хороший. Так он и жил. Потом разоблачили все же и мастерскую закрыли. Долго он без работы мыкался, даже, говорят, нанимался белить. И вот упросил однажды отца принять его, подучить немного, мол, кое-что уже в часах понимает.

…У приемного окошечка столпились заказчики. Отец углубился в работу. Я подхожу к дяде Пете, который пытается собрать вычищенные им часы, и шепотом даю советы.

Мастера все шутники. Кто-нибудь спросит:

— Где мой лобзик?

С другого конца мастерской откликаются:

— У меня! — А когда хозяин лобзика подойдет, добавляют: — Нету!

Ругаться бесполезно: человек правильно сказал: «У меня нету», только не сразу, а с остановкой.

Сейчас Бынин подмигивает дяде Пете и сует ему в руку баланс от будильника — колесико, надетое на ось, концы которой острые, как иголки. Штаневич как раз привстает, чтобы повесить хронометр на проверочную доску, дядя ловко втыкает баланс в подушечку. Штаневич садится и тут же с визгом вскакивает, как ужаленный. Поднимается такой смех, что даже заказчики за перегородкой, которые ничего не видели и не знают, в чем дело, тоже начинают смеяться. Исай Богохвалов схватился за толстый свой живот, трясется весь и вскрикивает:

— И что это делается! И не могу, ей-богу!

У Бынина от смеха слезы выступили. Отец старается быть серьезным, но губы сами расползаются в улыбку.

— Хулиганы! — кричит Штаневич, потирая уколотое место. — Я, понял, к председателю артели товарищу Елькину пойду! Попомните!

Он выскакивает из мастерской, сильно хлопнув дверью.

Дядя Петя неосторожно прижал плату и сломал ось секундного колеса, я был уверен, что этим кончится. У дяди Пети даже пот на лбу выступил.

Леня Зубаркин работает февкой, это — трубочка, толстый конец которой берут в губы и дуют изо всех сил: из тонкого конца вырывается струйка воздуха, она разогревает добела уголек, на котором лежит серебряная пластинка. Дуть нужно непрерывно, иначе серебро не расплавится и пайка не получится. Тут нужно так наловчиться, чтобы одновременно носом набирать воздух и выдувать его изо рта. Не каждый мастер это умеет, у моего отца это получается здорово. Леня Зубаркин многое у него перенял, а вот февкой по-настоящему овладеть никак не может. У меня, сколько ни пробовал, вообще ничего не получается: пока воздух носом набираю, уголек остывает.

У окошек мастерской торчат зеваки. А чего смотреть? Все равно ничего не понимают. Мне вот понятно, что мастера делают, оттого и любопытно.

На проверочной доске часов становится все больше. Ручные и карманные висят отдельно, на них, как на будильниках и настенных часах, время разное: одни убегают, другие отстают, их еще регулировать будут, вот только выяснят, какую разницу они дают за сутки.

Клиенты, которые заглядывают в окошечко, никак не могут понять: сколько же сейчас в самом деле времени? Так и надо! Не заглядывайте, куда вас не просят!