Часы деревянные с боем

5. ДЮМА-ОТЕЦ, САДЫС И ДРУГИЕ

Когда первого сентября я собирался в школу, мать велела мне. надеть матроску, которую купила на толкучке. Ей кажется, что эта матроска мне очень идет. Вот так зимой она Унты носить заставляла, меня из-за них стали Папаниным звать, а из-за матроски, может, моряком с разбитого корыта назовут или еще похуже. Скажем, почему Юрку все Садысом зовут? Потому что он в детстве чересчур вежливым был: кто бы ни пришел — всех приглашал садиться, но получалось у него не «садись», а «садыс».

Но чем больше подрастал Садыс, тем больше становился невежливым. А потом еще хитрым и вредным стал. Когда нам лет по пять было, он меня очень обидел. У нас в сенях большой металлический крюк, которым двери запираются. Когда сени отперты, крюк этот чуть не до земли свисает. В сильные морозы он покрывается инеем. Вот Садыс и говорит мне:

— А ты никогда не пробовал крюк лизать? Он ведь сладкий!

Я почувствовал подвох и говорю:

— Может, и сладкий, так ведь холодный?

А Юрка вместо ответа взял и лизнул крюк и всем своим видом показал, что ему очень приятно. Не знаю, что со мной произошло, но только я вдруг Юрке поверил, взял и тоже крюк лизнул. Язык и прилип к холодному железу. Я рванулся, на крюке кусочек кожи остался, а из языка кровь пошла. Потом-то я узнал, что Юрка, прежде чем крюк лизнуть, положил на язык кусок промокашки. Я решил ему больше ни в чем не доверять.

Начались занятия в школе. Садыс, как всегда, на задней парте пристроился. Там ему удобнее диктант или задачу списать. Вызовут к доске, он начинает переминаться с ноги на ногу, смотрит на учителя жалобно, рассказывает, что отца у него нет, живет он только с матерью, поэтому жизнь у них трудная. Учитель и поставит ему «посредственно», хотя надо бы поставить «плохо» или «очень плохо». Но Садыс так ласково в глаза учителю глядит, так искренне клянется, что к следующему уроку обязательно все выучит, что некоторые учителя смягчаются.

Садыс любит дежурить по классу, наверное, потому, что тогда ему удается немного покомандовать. В день дежурства он приходит в класс пораньше и тщательно протирает стол учителя, заправляет ему чернилку-непроливашку чернилами, протирает доску. Никого до звонка в класс не пустит.

Я раз пораньше пришел. Он меня пустил — все-таки в одной ограде живем. Смотрел-смотрел на мои ботинки и говорит:

— Спорим, что в моих ботинках не сможешь по всему школьному коридору и обратно прогуляться?

Я посмотрел на его ботинки. Обыкновенные. И размер такой же, наверное, как у меня. Ну, думаю, сейчас мы переобуваться станем, а он возьмет, да в свой ботинок иголку или булавку воткнет. Но я-то не лыком шитый! Прежде чем его ботинки обувать, сначала все внутри прощупаю. Что ж, говорю, спорим. А на что? Он сказал, что на два перышка с шишечками. И показал мне эти перышки, А это большая редкость, в магазине их почти не бывает. Я быстренько разулся, свои ботинки Садысу отдал, взял его обутки, быстро внутри пальцами обшарил — нет ничего. Обул — хорошо! Вышел в коридор. Да я не то что раз, хоть десять раз пройду! И давай топать по коридору.

Вернулся. Хотел в класс зайти. А Садыс говорит:

— Теперь уже нельзя заходить. Скоро урок. Вот тебе твои ботинки.

Я переобулся, отдал ему его обувь, а тут вскоре звонок зазвенел. Ребята в класс побежали. И классный руководитель Петр Сергеевич зашел. Мы все встали. Он развернул классный журнал, смотрел-смотрел в него, а потом вдруг на потолок глянул:

— Эт-то что такое?!

Мы тоже на потолок посмотрели, а по всему потолку идут следы.

Садыс говорит:

— Я, Петр Сергеевич, не знаю, кто это сделал. Я как раз выходил тряпку намочить. Вот в это время кто-то и напакостил.

Петр Сергеевич поправил очки:

— Кто это сделал, вероятно, подумал, что его трудно найти. А это очень просто. Я попрошу всех встать и показать мне свои ноги.

Мы выстроились возле стены. Петр Сергеевич троим велел снять ботинки, а остальным разрешил сесть, потому что и так было видно, что не они наследили. И вот мы трое сняли ботинки, Петр Сергеевич встал на стол и рядом со следами на потолке отпечатал след сначала одного ботинка, затем другого, третьего. На Ямской возле школы грязь была непролазная, ботинки наши сырые, и следы отпечатались хорошо.

— Ну вот, — сказал учитель, — это Коли Николаева работа. Видите, на левом ботинке подошва с трещинкой у носка? Такой след Колины ботинки оставляют. Кто бы мог подумать? Способный мальчик. Правда, ленивый. А он, оказывается, еще и хулиган!

И пошел рассказывать, сколько трудов стоило побелить потолки, и какое это варварство — так поступать. И намекнул, что я живу в зажиточной семье и, видно, плохо знаю, что такое труд. И велел мне идти за матерью. А Садыс потихоньку, но так, чтоб учитель слышал, сказал:

— Где ж ему труд знать! Ест, что хочет, спит, на чем-хочет, как сыр в масле катается!

Такая обида меня взяла! Провел меня этот Юрка! Опять провел, и никому ничего доказать нельзя. Я не пошел домой, мать вызывать не стал, прошатался по улицам до того времени, когда занятия должны были кончиться, а потом явился домой, как ни в чем не бывало.

Но вышло еще хуже, потому что Петр Сергеевич сам к нам пришел. И рассказал, что я порой на уроках плохо себя веду, что с соседом по парте Витькой Кротенко во время уроков разговариваю.

Ушел он. Мать ругалась. Стали с отцом советоваться, как со мной быть, что делать. Я рассказал им все про Садыса, как он меня обманул. Но они не поверили.

— Молчи уж! — сказала мать. — Имей хоть мужество в своем разгильдяйстве признаться. Ох, и в кого же ты такой уродился?

Я хотел сказать, что, дескать, в нее, но промолчал. Мне и так могло крепко попасть. А она все продолжала ругаться:

— Ох, неужели же он вырастет таким, как Петька?!

А я подумал, что хорошо бы мне быть таким, как дядя, да где уж! Таланта нет. Его-то никто так не проведет и не обидит. Он со всеми находит быстро общий язык.

Вот и с официанткой Банковской он все-таки познакомился. Все ходил в тот летний ресторан до самого закрытия. Придет, сядет за столик, грустный сделается и на салфетке заказ напишет. Лимонад ему требуется, какао там, яичница. Сам почти не ест, а все на Банковскую смотрит. Посидит-посидит, расплатится и уйдет. Так он почти три месяца ходил, а однажды взял да и написал на салфетке, что он несчастный, одинокий, дескать, проводил бы ее, да опасается, что ей с калекой идти неприятно будет. Банковской его стало жалко: молодой, красивый и — немой. Она не смогла отказать. С тех пор они вечерами стали прогуливаться вместе. Дядя Петя, что надо, на пальцах ей показывает, а если непонятно, так у него записная книжка в кармане — напишет на листке, вырвет его и ей подаст. Так, мол, и так: погода хорошая, я очень счастлив. А когда в записной книжке ни одного листка не осталось, вдруг он заговорил. Рассказал ей, что не видел иного способа познакомиться. Она его пригласила в гости. Он часто к ней стал ходить, а потом и нас пригласил туда.

Дом у Банковской особенный: с мезонином и выстроен в виде терема. В мезонине к потолку ведет винтовая железная лестница, взбираешься по ней и крутишься, как волчок, а в потолке вместо двери дыра с крышкой, как у подполья, люком называется.

У Банковской вообще много необыкновенного. Я, когда к ней впервые попал, чуть не растерялся, В прихожей вместо вешалки — оленьи рога.

Банковская сказала:

— Мой муж был охотником, пойдем, я покажу тебе чучела.

Пошли мы по комнатам, а там чего только нет! Вцепившись когтями в толстые кедровые ветки, сидели коршуны, совы, все — как живые. Были там чучела глухарей, тетеревов, рябчиков, зайцев, лисиц. На стенах развешены разные ружья, манки, рожки и много всяких штучек, каких я раньше никогда не видел. Банковская объяснила, для чего они, да разве сразу запомнишь! На полу были расстелены медвежьи шкуры, а в спальне медведь стоял, протянув вперед лапы, словно хотел обнять кого-то. Все мы хвалили чучела, а дядя дернул медведя за хвост:

— Возможно, что ее охотник это все на толкучке покупал, а ей только рассказывал про свои подвиги.

Банковская почему-то не возражала, только поглядывала на дядю грустно. А позже я узнал, что она сдала всех зверей в комиссионку, а медведя — в центральный ресторан. Медведь там и сейчас стоит, в лапы ему поднос дали, а на подносе — графин и рюмки. Банковской только ружья на память о муже остались.

Мать надеялась, что дядя женится на Банковской и остепенится. Но дядя все почему-то не женился. Осенью ему на лотерейный билет пятьсот рублей выпало. Мать обрадовалась, сказала, что теперь он приоденется, не будет по выходным отцовские костюмы трепать, да и туфли тоже. Туфель не жалко, но в центре всюду гравий насыпан — подошвы, как на огне, горят. Мать рассчитывала, что дядя теперь будет давать деньги на еду.

Прошло две недели, а дядя костюмов не покупает, на продукты ни рубля не дает и вообще про деньги молчит. Мать спрашивает:

— Ты деньги выигранные получил?

— Нет, — отвечает он равнодушно, — в сберкассе инвентаризация.

В выходной дядя стал отцов пиджак надевать, желтые штиблеты из шкафа достал. Мать в них вцепилась:

— Куда?

— Тебе-то что? Ты кто мне, нянька?

Заметив, что мать сильно рассержена, поняв, что в этот раз она может туфли не дать, дядя назвал ее заграничным именем Мэри и попросил:

— Последний раз, сестренка, очень нужно.

Она сделала вид, что ей все равно, но едва он вышел, двинулась следом. Я из калитки смотрел, как она его выслеживала. Несколько шагов сделает, к стенке прижмется, за столбом постоит и — дальше. Настоящий шпион!

Мать думала, что дядя Петя отправился в ресторан выигрыш пропивать, и ошиблась. Он пошел в «Испр», в такой дом, где сироты, бывшие беспризорники и правонарушители живут. Оказывается, он там несколько раз выступал с фокусами и познакомился не только со всеми воспитанниками, но и с директором этого дома.

Вошел он в ворота, мать — за дерево и наблюдает.

У главного входа стояло что-то, накрытое белым покрывалом, а вокруг собрались воспитатели, ребятишки.

Дядя Петя на верхнюю ступеньку крыльца взошел вместе с директором «Испра» и художником Пинегиным, тем самым, который когда-то мои рисовальные способности проверял. Он давно дружит с нашей семьей и, конечно, понимает дядино увлечение литературой. Директор вышел чуть вперед. и сказал, что, дескать, в «Испре» большой культурный праздник, что ихнему коллективу Петр Иванович Коруна дарит бюст знаменитого писателя Дюма, а изготовил этот бюст по заказу товарища Коруны знаменитый художник Пинегин и что от этого исправцам будет огромная польза.

Затем дядя Петя откашлялся и сказал, что это бюст не просто писателя Дюма, а Дюма-отца.

В тот момент, когда сняли покрывало и все кричали «ура», дядя спросил художника:,

— А ты не перепутал? Это точно отец? Без дураков? А то ведь знаешь, мне сына даром не надо, я отца заказывал.

Матери это дядино увлечение искусством почему-то не понравилось. А дядя, как только начался цирковой сезон, в цирк зачастил. Он там со всеми борцами познакомился. Дома он вырезал из картона фигурки борцов, очень похожие, и каждому на спине писал фамилию. Две таких фигурки. соединяют нитяным колечком, ставят на газету и тихонько трясут, фигурки падают, которая оказывается сверху, тот борец и победил. Этой игрой даже мой отец увлекался, про меня и говорить нечего. Конечно, мы играем, когда мать не видит. А я так места себе не нахожу, когда над куполом зажигается электрический гимнаст на трапеции и надпись: «Цирк». По этой надписи я читать учился.

Задолго до открытия сезона в людных местах на заборах появляется загадочная надпись: «Анонс!» Я как ее увижу, представляю, как громыхают по рельсам вагоны, в которых покачивают хоботами слоны, грустят львы. Пока еще спрятаны за стенами вагонов бисерные костюмы, трапеции, канаты, тумбы. Поезд еще далеко, может, возле Щучьего, но по заборам кто-то невидимый каждое утро распластывает все новые плакаты: «Скоро! Скоро! При участии мастеров!» Нарастает ожидание. Пока в афишах ничего определенного, только на одной: «К вам едет Лазаренко!»

А в один из первых морозных дней дядя Петя возвратился домой в сильном возбуждении:

— Тринадцать Альби приехали! Контрамарку за миллион не купишь! Трудно будет вас провести, но я сделаю…

Чтобы скоротать путь к цирку, пробирались задворками, скользили по льду Ушайки, утопали в сугробах.

И вот запах сырых опилок, полумрак, зал приглушенно гудит. Над главным входом невидимые фагот и скрипка издают несколько беспорядочных звуков и умолкают, словно испугавшись чего-то. И вдруг — марш, вспыхивают опоясывающие арену прожектора. Униформисты стоят, словно каменные, а инспектор манежа объявляет первый номер.

А Лазаренко? Как мы ждали его выхода! Подошло долгожданное третье отделение. Инспектор манежа прокашлялся:

— Уважаемая публика! Виталий Лазаренко устал с дороги и выступать не может… Вместо него…

Инспектору не дали договорить. Одни свистели, другие топали. Какой-то чудак в рабочем костюме спускался с галерки, выкрикивая: «Я пришел только ради Лазаренко! Отдайте мои деньги обратно!» Инспектор испуганно замахал руками, а чудак бежал по проходу, только ноги мелькали, и когда до арены осталось три ряда, он как прыгнул, крутя сальто, перелетел через публику и встал на манеж, Тут все поняли, что это и есть Лазаренко. А в антракте мы шли в конюшни, где стояли знаменитые ученые лошади Александрова-Сержа, и каждый мог купить на пятак морковки и угостить этих замечательных лошадей.

Дома и на работе дядя Петя изо всех сил старается вести себя хорошо, чтобы никаких огорчений у матери не было. Но это не всегда у него получается.

Разве дядя виноват, что Андрон пишет в контору жалобы. Длина верстака должна позволять каждому мастеру свободно положить локти на верстак, но с тех пор, как дядю поместили рядом с Андроном, одному его локтю не хватает полсантиметра пространства. Штаневич требует, чтобы его пересадили на другое место. Ясно, что ему хочется сидеть у окна, выходящего на северную сторону, в него падает мягкий свет, не дающий теней. Но там сидят лучшие мастера, Андрона туда все равно не посадят.

В одном из своих заявлений Штаневич указал, что дядя мой плохо еще знает часовое дело, что он к тому же — совместитель. Тут-то и выяснилось, что дядя по вечерам работает в цирке униформистом. Дядя пояснил дома, что подсмотрит там приемы и со временем станет жонглером или канатоходцем. Мать сказала:

— Всю жизнь болтался, как шевяк в проруби, не надоело?

Мать очень недовольна дядиными увлечениями. Она опасается, чтобы я не вырос похожим на дядю. А я думаю, что это было бы для меня великое счастье.